Пепел королевства и его цветы

Сердце в груди сжималось неприятно и настойчиво. Харальд сжал книгу и, отпустив одну руку, прижал её к груди. — Что ж такое… Возраст давал о себе знать, но проблем с сердцем у него никогда не было. Он отложил книгу, зашёл на кухню и достал травы, что передала ему дочь. Заварил снадобье, выпил и стал ждать. Но даже полчаса спустя сердце продолжало тревожно биться. Харальд подошёл к зеркалу. Отражение показывало мужчину, чей возраст угадывался лишь по морщинам, но те не портили лица. Синие глаза смотрели ясно; радужка окрашена так, что в глазу читалась звезда. Медные кудри лежали беспорядочно, седина тронула виски и редкие выбивающиеся на макушке. Губы сжались в тонкую линию. — Гм… — Харальд провёл по волосам ладонью, сразу прикрывая глаза, вспоминая. Женская рука скользила по мягким кудрям, накручивая на палец выбившуюся прядку. — Ты как барашек, — посмеялась она, нежно проводя свободной рукой по щеке мужчины, что сейчас держал свою голову на её коленях. Веки опущены, Харальд наслаждался её голосом, таким нежным, таким успокаивающим… А теперь настолько далёким. Сердце снова защемило, но теперь по-другому, не из-за тревоги, а от тоски. Харальд опустился на кресло, откидываясь на спинку и запрокидывая голову назад. Он несколько секунд тупо смотрел на потолок, а затем вновь закрыл глаза, позволяя воспоминаниям затягивать. Иссиня черные пряди развивал слабый ветер, губы накрашенные ярко красной помадой, растянулись в улыбке, что несла за собой только искренность. Харальд улыбался ей в ответ, снова прикрыв веки. Никогда так спокойно не было на душе, как рядом с ней, будто бы мир вокруг рассеивался, как и заботы. Ехидно улыбаясь, она нагнулась, медленно накрыв своими губами губы Харальда. Его глаза широко распахнулись, а сердце затрепетало так сильно, что он думал вот-вот и вырвется из груди. Отстранившись, она по-лисьи смотрела на раскрасневшегося юношу. — Сигридр… — выдохнул он, приоткрывая уста. — Что? Не понравилось, что-ли? — девушка приподнимает густые брови в недоумении. — Нет, просто… — О, тебе не понравилось, что инициатором первого поцелуя стала я? — съехидничала Сигридр, явно довольная собой. Харальд надул щёки, чем невольно рассмешил её. — Я не это хотел сказать, — ответил он, поднимаясь. — Но ты согласен с моим выводом? — она всё ещё ехидничала. В ответ тишина. Щёки юноши по-прежнему были надуты. Сигридр аккуратно ткнула его указательным пальцем. — Кто бы мог подумать, что рыцарь станет обижаться из-за поцелуя, — хихикнула она и уронила голову ему на плечо. — Харальд… — М? — он встретился с её взглядом. — Нет... ничего, — Сигридр прижалась к нему сильнее, осторожно обнимая за руку. Допрашивать Харальд не стал. Освободив руку, он притянул девушку к себе, обнимая уже обеими руками, и тут же уткнулся лицом ей в макушку. Сердце в груди всё ещё билось неровно — и она точно это чувствовала. Но его это больше не тревожило. Вдыхая аромат её волос, тёплый, с нотками корицы, Харальд с каждой секундой всё меньше хотел её отпускать. Это желание лишь усилилось, стоило ему почувствовать, как руки Сигридр легли ему на спину. Кулаки сжались слишком крепко, пальцы захрустели. Воспоминания били точно в грудь, с большей болью и тоской, чем в прошлые разы. Тоска с новой силой расползалась в груди, лишая воздуха… Харальд открыл глаза; взгляд сразу упал на прикроватную тумбу. Там стоял семейный портрет: он, его жена и маленькая, щекастая Рэндалфр у них на руках. На следующий день он отправился к могиле жены. — Привет, — тихо произнёс Харальд, ставя букет на скамью рядом и доставая платок. Он методично протёр каменную плиту от пыли и грязи. Харальд никогда не позволял сорнякам пробиться, а беспорядку — поселиться здесь. Он приходил к Сигридр регулярно: ухаживал за могилой, бывало, что молчал, а иногда, говорил больше, чем где бы то ни было. Когда могила стала сносной, без всякой пыли и грязи, Харальд положил гортензии на камень и улыбнулся. Беспомощно и отчаянно. — Твои любимые. Сейчас у меня почти нет работы… Старым стал, — коротко усмехнулся он. — Зато времени много. Я начал выращивать цветы. Представляешь? Фиолетовые гортензии, казались, слишком яркими. В памяти всплыли её глаза — цвета аметиста. Он задержал дыхание, потом резко выдохнул. — Рэндалфр шутит, что такими темпами я превращу наш дворик в сад. Между прочим, семена и саженцы приносит она… хотя я и не просил её об этом, — он шумно сглотнул. — Она вся в тебя. Слеза медленно прочертила влажную дорожку на щеке. Сидя на лавке, Харальд продолжал рассказывать жене обо всём, что изменилось, что произошло за это время, а главное — о том, как менялась их дочь и чего сумела добиться. Он говорил так, будто Сигридр действительно была рядом, будто слушала каждое его слово. — Сигридр… — выдавил Харальд, словно горло сжимали тиски. — Мне… мне очень сложно без тебя. Я больше не знаю, чем заполнять время... дни. Рэндалфр выросла. Она больше не нуждается во мне — ни в воспитании, ни в помощи. Только редкая забота… да и та, будто навязанная. Он тяжело вздохнул и потёр глаза. Рэндалфр была единственной причиной, по которой он всё ещё жил — и сейчас, и, вероятно, в ближайшие годы. Он попросту не имел права оставить её одну в этом мире. Даже если однажды ей больше не понадобится его поддержка. Даже если она возненавидит его. Даже если перестанет быть рядом. Своего отца Харальд не помнил, а мать умерла, когда ему было всего несколько лет. В детстве, и даже в юности он ещё хранил в памяти её лицо, голос, прикосновения, но со временем всё это стёрлось, превратилось в мутную пелену. Он знал, что значит быть сиротой и потому, всеми силами хотел уберечь Рэндалфр от такой судьбы. Родители Сигридр отреклись от дочери, когда она отказалась выходить замуж за человека из знатной семьи и, вопреки их воле, выбрала Харальда. — Разве я стою этого? — спросил он тогда, ошеломлённый её признанием. — Да. И ещё раз — да, — ответила Сигридр. — Ты заботишься обо мне так, как никогда не заботились родители. Мне не нужна богатая жизнь. Ни за какие сокровища этого мира я не куплю ту искреннюю любовь, которую ты мне даришь. Я не сомневалась ни мгновения — с самого начала я выбрала тебя. А если родители не способны принять мой выбор… значит, им нужна не дочь, а выгода. Они не клеветали Харальда, не поливали его грязью. Они просто делали вид, будто такой ошибки, как он, не существует. Было ли ему до этого дело? Нет. Но он возненавидел их в тот самый день, когда они поставили перед дочерью выбор. Сигридр никогда не говорила о любви к родителям, да и ему не нужно было слышать этого от неё. Он видел всё сам. Видел боль, которую принёс ей этот поступок. Теперь, вновь и вновь прокручивая в голове каждую ситуацию, каждый взгляд и каждое слово, которыми родители награждали Сигридр, Харальд так и не находил ни ответа, ни причины, по которой можно было бы так легко отречься от собственного «сокровища». Чем дольше он об этом думал, тем яснее понимал: Сигридр всегда была права. Они просто сделали из неё ключ к собственному обогащению. Резкий треск палки вырвал его из очередного наплыва воспоминаний. Харальд обернулся на звук, пытаясь разглядеть виновников. Их оказалось двое. Глаза расширились от удивления, стоило узнать свёкров. Он и не вспомнил бы, когда видел их в последний раз. Даже тринадцать лет назад они не сочли нужным прийти на похороны собственной дочери, навсегда поселив в сердце Харальда ненависть. И вот теперь они были здесь. Удивлены они оказались не меньше него — явно не ожидали встретить Харальда. Ни он, ни они не спешили нарушать тишину: лишь сверлили друг друга взглядами. Женщина, чьё лицо сразу выдавало скверный характер, опустила глаза, пробегаясь по тексту, выбитому на камне. — Ох… так вот до чего жизнь с тобой её довела, — произнесла свекровь. — Мы предупреждали, — подхватил свёкор. — Но вы, молодые, всегда лучше нас всё знаете. Харальд сидел как вкопанный. Казалось, глаза вот-вот вырвутся из орбит. Его поразили не только слова — и даже не их безэмоциональные лица. А то, что за проклятые тринадцать лет они узнали о смерти собственной дочери лишь сейчас. Будто на открытую рану щедро высыпали соль. Голова закружилась, в горле встал тяжёлый ком. Он отвернулся, вперив взгляд в фотографию жены, стиснув зубы до боли. Пожилая пара тем временем просто двинулась дальше. Будто здесь покоилась не их дочь… а безымянное божество из Селестии. Желание придушить их обоих разгоралось с каждой секундой, с каждой прокрученной вновь мыслью о только что случившемся. Но он знал, что не сможет этого сделать. — Сигридр… Мне жаль, — тихо произнёс Харальд. Он поднялся не сразу, ноги не хотели слушаться. В последний раз взглянув на фотографию жены, Харальд задержался взглядом дольше, чем собирался. — До встречи… Домой он не спешил. И дело было не в пустых комнатах и не в тишине, к которой давно привык. Самочувствие подводило: голова слегка кружилась, а в груди поселилось тревожное, липкое чувство, то отступающее, то вновь сжимающее сердце. Печаль сопровождала его уже тринадцать лет. Ровно, спокойно, как фон. А вот тревога… тревога появлялась редко, но без причины никогда его не беспокоила. На перекрёстке Харальд остановился. Его взгляд сам собой метнулся в сторону дороги, ведущей к дому Рэндалфр. Он стоял так несколько секунд, будто взвешивал решение, а потом, не найдя в себе сил идти дальше, свернул туда.

***

Он постучал один раз. Потом второй — чуть настойчивее. Снова тишина. Харальд нахмурился и подождал ещё немного. Ни шагов, ни скрипа половиц, ни привычного «сейчас». Он попытался убедить себя, что Рэндалфр снова пропадает в мастерской — такое случалось. Но тут же вспомнил её слова о перерыве. Вспомнил, что она только вчера вернулась из экспедиции, уставшая, с осунувшимся лицом. Она бы не ушла сегодня. Не стала бы. Сердце неприятно кольнуло. Достав ключи из кармана, Харальд с трудом попал в замочную скважину — пальцы дрожали сильнее, чем хотелось бы признавать. Замок щёлкнул, дверь поддалась давлению. — Рэндалфр? — негромко позвал он, входя внутрь. Дом встретил его тишиной. Слишком плотной, слишком глухой. Харальд закрыл дверь и прошёл дальше, стараясь не шуметь, будто боялся нарушить что-то хрупкое. Когда он приблизился к спальне, до слуха донёсся лёгкий, надсадный кашель. Харальд замер. Он никогда не вторгался в её комнату без необходимости — уважал границы, даже если они казались излишними. Но сейчас сомнений не осталось. Он почти бросился вперёд. — Рэндалфр… — позвал он снова, уже ближе. Ответа не было. Она лежала на боку, дыхание неровное, лицо неестественно горячее на вид. Покрасневшие щёки сразу бросились в глаза. Харальд осторожно приложил ладонь к её лбу и тут же одёрнул руку. Жар. Губы сжались в тонкую, побелевшую линию. Он аккуратно уложил дочь на спину, стараясь не потревожить лишний раз, затем поспешно вышел и почти сразу вернулся с мокрой тканью. Осторожно положил её на лоб Рэндалфр, будто боялся причинить боль. Этого было недостаточно. Он знал это. Но оставить её одну сейчас тоже не мог. Харальд направился на кухню. Чайник поставил на огонь слишком резко, потом остановился, выдохнул и заставил себя действовать помедленнее. Он перебрал травы, хмурясь, вспоминая запахи, пропорции, слова, когда-то услышанные. Разбирался он в этом плохо, но несколько самых важных рецептов знал наизусть. Снадобье было готово спустя несколько напряжённых минут ожидания. Вернувшись в спальню, он увидел всё ту же картину. Рэндалфр почти не шевелилась, дыхание оставалось тяжёлым. Сердце болезненно сжалось. — Ох, Рэндалфр… Как же так, — прошептал он, с трудом подбирая слова и одновременно думая, как уговорить её выпить отвар. Поставив чашу на прикроватную тумбу, Харальд осторожно коснулся её плеча, слегка встряхнул. — Рэн… Милая… Она зашевелилась не сразу. С трудом приоткрыла глаза и недовольно посмотрела на него, будто её вырвали из глубокого сна. — Милая… у тебя сильный жар. Тебе нужно это выпить, — сказал он тихо, почти шёпотом, боясь усилить головную боль. — Хорошо… — прохрипела она, едва слышно. Харальд помог ей приподняться, придерживал чашу обеими руками, внимательно следя, чтобы она не обожглась. Его собственные пальцы дрожали, но он делал вид, что всё под контролем. Когда Рэндалфр сделала последний глоток, он аккуратно уложил её обратно и укрыл одеялом. — Я оставлю тебе воды, — сказал он, поправляя край одеяла. — А сам схожу за лекарем. Хорошо? — Да… — тяжёлый выдох, и она тут же закрыла глаза. Харальд задержался рядом ещё на мгновение, всматриваясь в её лицо, будто запоминая каждую черту. Потом тихо выпрямился. Вынужденный оставить её сейчас, Харальд поспешил к лекарю — к Гутфриту. Пусть тот и был ещё зелёным врачом, но за плечами уже имел опыт, и опыт удачный. К тому же, из всех возможных он находился ближе всего к дому Рэндалфр. А терять время Харальд не желал. Не смел. Боялся. Он почти бежал к его дому, цепляясь за одну-единственную мысль — лишь бы успеть. Какими только способами он ни пытался отогнать дурные мысли, но сердце всё равно ходило ходуном, сбиваясь с ритма. В тот злосчастный день он бежал точно так же. Тогда к наставнику Гутфрита, почти не замечая дороги, не видя ничего перед собой. Несколько месяцев назад Сигридр потеряла сознание прямо на месте. В один миг закружилась голова, подкосились ноги и она рухнула, едва успев ухватиться за край стола. Сначала он решил, что она просто переусердствовала. Последнее время Сигридр действительно много брала на себя, будто не умела останавливаться. Но тёмные пятна на коже… Их нельзя было списать на усталость. С каждым днём они становились грубее, темнее, расползались медленно, но неотвратимо. Что бы они ни делали, наросты не исчезали — только росли. За несколько месяцев рука Сигридр наполовину покрылась этой чёрной заразой: кожа ссохлась, пальцы начали деформироваться. Харальд перепробовал всё. Привёл всех, кого мог. Лекарей, знахарей, алхимиков. Одни качали головами, другие разводили руками. Никто прежде не сталкивался с подобным. Но больше всего его пугало не это. Её спокойствие. Сигридр принимала всё так, словно происходящее было в порядке вещей. Улыбалась. Шутила. Казалось, что болезнь была чем-то временным, не заслуживающим внимания. Он помнил тот день так ясно, словно он был вчера. Сигридр сидела, прижимая к себе маленькую Рэндалфр, целовала дочь в лоб и тихо хихикала, глядя на её забавное выражение лица. Больная рука была тщательно перемотана — не для лечения, а чтобы не пугать ребёнка. Она рассказывала Рэн истории, услышанные когда-то от странников, меняя голоса, оживляя сказки. Харальд наблюдал за ними со стороны — и чувствовал, как сердце медленно опускается куда-то вниз. Голос Сигридр больше не звучал бодро. В нём не было слабости — вместо неё была тревога, умело спрятанная за нежностью и лаской. Возможно, ребёнок и поверил бы. Но не он. Когда она взглянула на мужа — глазами влажными, слишком серьёзными — Харальд застыл. — Присоединишься? — мягко позвала Сигридр. — Конечно… — едва слышно ответил он, подходя ближе. Этой ночью она прижималась к нему крепче, чем когда-либо. Рэндалфр уже сладко сопела, уткнувшись лицом в грудь матери. Сигридр с особой нежностью перебирала маленькие пальчики дочери. Она молчала, а ведь всегда любила говорить до самого сна. Это было очевидно. Но, чёрт возьми… он надеялся до последнего. Харальд почувствовал, как её тело дрогнуло, услышал, как она с трудом сглатывает. Он знал, что она сдерживает слёзы и страх. Никакие слова здесь не стали бы спасением. Только пустым звуком. Он укрыл их теплее, прижал к себе крепче, поцеловал жену в макушку, затем осторожно вытер слёзы с её щёк, целуя уже туда с большей бережностью. — Сигридр… — Да, милый? — Я люблю тебя. — А я… — она попыталась сказать это как раньше, с ехидством. — А я сильнее. Харальд тихо рассмеялся. Отчаянно. — Хочу поспорить, но маленькая твоя копия, — он погладил Рэндалфр по кудрям, — доказывает, насколько ты права. Сигридр посмотрела на дочь, сопящую у неё на груди, и не смогла не улыбнуться. Сердце на мгновение стало легче. Она глубоко выдохнула и медленно закрыла глаза. — Спокойной ночи, любовь моя. — Сладких снов, счастье моё, — Харальд заправил выбившуюся прядь ей за ухо и тоже закрыл глаза. Утром… да что уж утром, Сигридр больше никогда не открывала глаза. Гутфрит чуть не поперхнулся чаем, когда дверь распахнулась и в дом буквально ворвался Харальд. Для человека, обычно сдержанного и спокойного, это было несвойственно — и лекарю хватило одного взгляда, чтобы понять: случилось что-то серьёзное. — Что произошло? — сразу спросил он, отставляя чашку. — Рэндалфр. Жар. Сильный, — коротко ответил Харальд, даже не пытаясь отдышаться. Этого оказалось достаточно. Гутфрит тут же потянулся за сумкой.

***

Он осматривал Рэндалфр молча, сосредоточенно. Ладонь на лбу задержалась чуть дольше обычного, затем он вынул термометр, дождался, пока ртуть остановится, и нахмурился. — Тридцать восемь и семь, — произнёс он вслух. — Высокая. Из сумки Гутфрит достал небольшой мешочек с травами, развернул, внимательно сверился с надписью и, не поднимая взгляда, протянул его Харальду. — Завари это. — Я уже давал ей снадобье… — ответил Харальд, и в голосе прозвучало сомнение. — А? Какое? — Гутфрит наконец посмотрел на него. Харальд сбивчиво пересказал рецепт, но точно, слово в слово, как помнил. Лекарь слушал внимательно, кивая, иногда хмурясь, будто прокручивая состав в голове. — Ага… — наконец сказал он. — Хорошо. Подойдёт. Значит, уже действует. Харальд заметно выдохнул — хорошо, что всё не так смертельно. Совсем немного, но этого хватило, чтобы напряжение снова накрыло с новой силой. Гутфрит тем временем аккуратно откинул одеяло в сторону и расстегнул пару пуговиц на рубашке Рэндалфр, оголяя грудь. Приложив холодный металл к коже, он наклонился, вслушиваясь в дыхание. Секунда… Другая… Гутфрит отстранился, убрал стетоскоп и снова накрыл грудь Рэндалфр одеялом, аккуратно застёгивая расстёгнутые пуговицы. Он не торопился, действовал размеренно — так, как делают люди, уверенные в своих движениях. — Дыхание чистое, — сказал он наконец. — Хрипов нет, лёгкие работают ровно. Он коснулся её запястья, нащупывая пульс. Несколько мгновений считал удары, не поднимая взгляда. — Частый, но это из-за температуры. Реакция нормальная. Затем Гутфрит слегка приподнял ей веки, проверяя реакцию зрачков на свет, осторожно провёл пальцами вдоль линии челюсти. Затем Гутфрит осторожно приподнял ей подбородок. — Рэндалфр, открой рот. Я быстро, — сказал он мягко. Она с трудом подчинилась, поморщившись. Гутфрит задержался дольше, чем раньше: осмотрел горло, миндалины, провёл пальцем по шее, проверяя лимфатические узлы. На этот раз его движения стали чуть медленнее. — Горло воспалено сильнее, чем мне хотелось бы, — сообщает Гутфрит. — Миндалины увеличены, слизистая ярко-красная. Глотать больно? Рэндалфр едва заметно кивнула. Гутфрит выпрямился и бросил короткий взгляд на Харальда. Он не был тревожным, но и с равнодушием не смотрел на него. — Это объясняет жар. Видимо, подхватила инфекцию. Ничего редкого, но запускать нельзя. Он снова проверил лимфоузлы, на этот раз внимательнее. — Реакция есть, но без опасных признаков. Хорошо. Из сумки он достал другой мешочек с травами, темнее прежнего, и положил рядом. — Отвар для горла. Полоскать и пить маленькими глотками, тёплым, не горячим. Раз в два часа, даже ночью, если проснётся. Харальд молча кивнул, запоминая каждое слово. Гутфрит посмотрел на Рэндалфр и аккуратно поправил одеяло. — Ничего опасного, — сказал он, а затем, криво усмехнувшись, добавил: — Поменьше пиздеть будешь и всё пройдёт. — … — Рэндалфр лишь приподняла руку и, не открывая глаз, продемонстрировала ему средний палец. Гутфрит только фыркнул, явно не обидевшись. — Значит, жить будешь. Харальд тихо выдохнул. — Вижу, вы всё ещё прекрасно ладите, — сказал он устало. Рэндалфр тяжело вздохнула и, неловко повернувшись на бок, подтянула к себе одеяло, укрываясь теплее. Гутфрит проследил за этим взглядом, после чего неторопливо убрал инструменты и мешочки обратно в сумку, проверив, всё ли на месте, и застегнул ремешки. — На этом всё, — сказал он, поднимаясь. — Если станет хуже — вы знаете, где меня искать. Но будем надеяться, что обойдётся. Он коротко кивнул Харальду и вышел в коридор. Едва Гутфрит переступил порог, как его тут же перехватили. — Да я прямо нарасхват… — пробормотал он, узнав Ведрфёльнира. — Я что, один лекарь на весь город сегодня? По его голосу было ясно, что вечер у него был спланирован, и уже во второй раз планы летели прахом. — Да, буквально один, — без тени улыбки отозвался Ведр. — Остальные будто испарились. И я не собираюсь сейчас выяснять куда. Пойдём. Он схватил Гутфрита за локоть и почти потащил в сторону своего дома, шаги его были быстрыми, нервными. — Может, по дороге расскажешь, что именно случилось? — вздохнул лекарь, подстраиваясь под темп. — Дайнслейф вернулся из экспедиции. Пустыня. Слишком долго находился под солнцем. Сейчас ему явно нехорошо, — Ведрфёльнир поморщился. — Я провидец, а не врач. Всё, чем могу помочь — это не мешать тебе. — Пустыня… — Гутфрит нахмурился, прокручивая услышанное, невольно вспоминая горячий лоб Рэндалфр. — Тогда это может быть и перегрев, и солнечный удар. Иногда одно плавно переходит в другое. Ни то, ни другое радости не добавляет. Симптомы? — Температура, сильное головокружение. Его тошнило, — Ведрфёльнир сжал кулаки. — И он почти не встаёт. — Ладно, — коротко ответил Гутфрит. — Посмотрим. В доме Ведрфёльнира было тихо. Он без лишних слов провёл лекаря в спальню брата. Дайнслейф лежал на кровати, поверх одеяла, прижимая к лбу мокрую тряпку. Лицо его было бледным, кожа — горячей, дыхание неровным. Гутфрит сразу поставил сумку рядом, опустился на край кровати и аккуратно убрал тряпку, оценивая состояние. — Ну здравствуй, путешественник, — пробормотал он, прикладывая ладонь ко лбу. — Да… солнце тебя явно не пожалело. Он быстро, но тщательно начал осмотр, пользуясь тем, что всё необходимое у него уже было под рукой. В этой ситуации проблем оказалось куда меньше, чем ожидал Ведрфёльнир. Неприятно, но не критично: обычный перегрев. Температура едва перевалила за тридцать семь, без скачков и тревожных признаков. Гутфрит убрал руку от виска Дайнслейфа и выпрямился. — Сейчас что чувствуешь? — Голова трещит… и сил совсем нет, — глухо ответил Дайн, не открывая глаз. — Всё? — уточнил лекарь. В ответ последовал короткий кивок. — Хм… Гутфрит откинул край одеяла и начал осматривать тело внимательнее, уже без спешки. Его пальцы осторожно проходились по коже плеч, по предплечьям, задерживаясь там, где цвет был темнее. Небольшие солнечные ожоги — поверхностные, без волдырей, но ощутимые. Ничего такого, что не прошло бы за пару дней покоя и правильного ухода. И только сейчас его настигла мысль, неприятная и колкая, словно заноза. А Рэндалфр… Он нахмурился. У неё была высокая температура, слабость, покрасневшие щёки, но ожоги? Он не проверил. В тот момент сосредоточился на жаре и дыхании, действовал привычно, механически. А ведь экспедиция, усталость, длительное пребывание на солнце… вполне могли оставить след и на коже. Гутфрит на мгновение задержал руку, затем резко убрал её и выпрямился, отгоняя мысли. — Ничего страшного, — сказал он уже вслух, больше для Ведрфёльнира. — Пару дней в тени, пей много воды. Я оставлю мазь, ожоги быстро сойдут. Ведрфёльнир заметно расслабился, хотя напряжение до конца так и не отпустило. А Гутфрит мысленно уже возвращался к другому дому, к другому горячему лбу, и к собственной недосказанной проверке. На всякий случай Гутфрит подробно, по пунктам, выписал Ведрфёльниру, что, как и когда делать. Почерк был ровным, движения привычными, почти автоматическими. Он действовал машинально, пока мысли упрямо возвращались назад. Как вообще их пустили вдвоём? И ладно Рэндалфр — её он знал, как способного исследователя, пусть и порой чрезмерно упрямого. Но Дайнслейф… Даже об его достижениях Гутфрит знал лишь обрывками, слухами, услышанными мимоходом. И всё же подобные вылазки редко доверяли тем, у кого за спиной не стоял опыт или сопровождение. Даже Траина — уже капитана — отправляли в такие условия лишь пару раз, да и то в составе группы, под присмотром старших. Гутфрит резко тряхнул головой, отгоняя мысли, и посмотрел на Ведрфёльнира. — Тебя осматривать нужно? — спросил он без всяких церемоний. Ведрфёльнир лишь косо взглянул на него. — Я так и понял, — пробормотал лекарь. — Отлично. Вот список, на всякий случай. Мазь от ожогов и травы, заваривать утром и вечером. Вроде ничего не забыл. Он на секунду замялся, затем добавил: — Если станет хуже — ты знаешь, где меня искать. А если вдруг не найдёшь… — он поморщился. — Тогда к Харальду. Он сообразит, что делать. Ведрфёльнир молча принял всё, что ему выдали, поблагодарил коротким кивком и всё это время смотрел на Гутфрита как-то странно — задумчиво, оценивающе — вплоть до того момента, пока тот не покинул дом. Оставшись одни, Ведрфёльнир тяжело выдохнул и перевёл взгляд на брата. Он отложил сумку и свёртки на стол, подошёл к кровати и снял со лба Дайнслейфа тряпку. Та уже успела нагреться. Смочив её в прохладной воде, Ведрфёльнир аккуратно отжал ткань. — Дайн, сможешь сейчас немного посидеть? — спросил он тише. — Нужно ожоги смазать. — Да… сейчас, — отозвался Дайнслейф, медленно собираясь с силами. Он с трудом приподнялся, опираясь на локоть. Каждое движение отдавалось тупой болью, но Дайнслейф не жаловался, лишь стиснул зубы и позволил брату заняться делом. Ведрфёльнир действовал осторожно, почти бережно, словно боялся причинить ещё больший вред. Он аккуратно смазывал ожоги мазью, стараясь не задевать поврежденную кожу лишний раз. Закончив, он осторожно помог брату лечь обратно, поправил покрывало и на несколько мгновений задержал взгляд на его лице, убеждаясь, что тому действительно стало легче. Не говоря больше ни слова, Ведрфёльнир вышел. В кузне он собирался приготовить что-нибудь простое, но сытное — Дайнслейфу нужны были силы, пусть даже сейчас тот едва ли чувствовал голод.

***

Гутфрит вернулся в дом Рэндалфр неожиданно быстро, чем немало удивил Харальда и, без сомнений, заставил его снова встревожиться. Однако, врач лишь молча осмотрел тело девушки, внимательно проверяя кожу на наличие ожогов. Не обнаружив ничего серьёзного, он тихо вздохнул с явным облегчением, коротко попрощался и вскоре покинул дом. — Скоро у меня точно проблемы с сердцем начнутся… — едва слышно пробормотал Харальд, опускаясь на стул рядом с кроватью дочери. Рэндалфр спала. Её дыхание было ровным, но слишком слабым, чтобы полностью успокоить отца. Его рука мягко скользила по кудрям дочери — знакомое, почти механическое движение, в котором было больше любви, чем он мог выразить словами. Мысли путались: что приготовить на ужин, хватит ли сил у неё поесть, не станет ли хуже, когда она проснётся. Он не уходил. Даже не помышлял об этом. Не посмел бы. Сейчас Харальд был готов на всё, лишь бы ей стало легче. Отдал бы собственное здоровье, не раздумывая — слишком ценной она была для них. Слишком долго они ждали её появления на свет, слишком многое пережили до этого. И теперь, сидя у кровати и глядя на спящую дочь, Харальд невольно возвращался мыслями назад. В прошлое, к тем годам, что казались тогда обычными, почти пустыми, и лишь сейчас обретали истинную ценность. Он понимал, что всё это ожидание было не напрасным. Даже если сейчас ему страшно, даже если сердце сжимается от тревоги, он не променял бы этот путь ни на какой другой. Харальд женился на Сигридр, когда ему было двадцать три года. Она была моложе всего на год, но уже тогда Сигридр казалась ему куда более собранной и рассудительной. Они любили друг друга тихо, без показной страсти, но с той глубиной, что выдерживает годы. О детях тогда не говорили всерьёз — не потому, что избегали этой темы, а потому что жизнь сама расставляла приоритеты. Новый город встретил их равнодушно. Незнакомые улицы, чужие лица, необходимость начинать всё с нуля. Нужно было закрепиться, найти своё место, заработать имя, почувствовать под ногами твёрдую землю. В те годы им хватало друг друга. Вечеров за одним столом, разговоров перед сном, уверенности в том, что рядом есть человек, который не исчезнет. Время шло. И однажды они поняли, что теперь можно, они готовы. И именно тогда судьба, словно решила испытать их терпение. Они подошли к этому обдуманно, без спешки. Посетили лекарей, выслушали спокойные, уверенные заверения: «Вы здоровы. Причин для беспокойства нет». Эти слова тогда звучали как обещание. Сначала был месяц. Он прошёл почти незаметно, оставив после себя лёгкое разочарование и быстро погасшую тревогу. Затем второй. Третий. Каждый раз надежда загоралась снова — и снова гасла. Прошёл год. Потом второй. Третий. Ожидание медленно меняло всё. Оно незаметно проникало в разговоры, в паузы между словами, в тишину по вечерам. Лекари по-прежнему лишь разводили руками, повторяя заученное: «У вас всё прекрасно». Но Харальд всё чаще ловил себя на мысли, что эти слова звучат пугающе пусто. Если всё прекрасно — почему же ничего не происходит? Первые годы Сигридр держалась. Она говорила, что значит, ещё не время, что не стоит торопить судьбу. Она улыбалась, хотя иногда эта улыбка давалась ей с трудом. Но к шестому году попыток в ней что-то надломилось. Надежда не исчезла сразу. Она истончилась, стала хрупкой, как стекло, а затем и вовсе рассыпалась. Сигридр перестала говорить о будущем. Перестала строить догадки, задавать вопросы. Она словно смирилась с мыслью, что их дом так и останется тихим, без детского смеха. Харальду было больно видеть это — больно и страшно, потому что он не знал, чем может помочь. В один из таких дней он предложил выйти в сады. Просто пройтись, сменить обстановку, дать мыслям хоть на время отступить. Был сезон цветения. Сады дышали жизнью: воздух был наполнен ароматами, цветы распускались один за другим, и казалось, что сам мир напоминает — всё живое имеет право на продолжение. Харальд шёл рядом с Сигридр, украдкой наблюдая за ней, надеясь, что красота вокруг сможет хоть немного растопить ту тишину, что поселилась между ними. И это действительно сработало. Сигридр отвлеклась — не сразу, а постепенно, словно медленно выходя из тени собственных мыслей. Харальд рассказывал ей истории, услышанные от товарищей: простые, иногда забавные, иногда странные. Те самые, о которых он прежде умалчивал, зная, что в те тяжёлые дни ей было не до них. Теперь же она слушала внимательно, иногда улыбалась, и с каждой минутой напряжение в её плечах будто ослабевало. Время прошло незаметно. День сменился вечером, а вскоре за окнами окончательно сгустилась ночь. Пара не спеша вернулась домой. Сигридр выглядела куда живее, чем прежде, и это не могло не согревать сердце Харальда. Едва переступив порог, она занялась приготовлением ужина, словно стараясь удержать это редкое, хрупкое чувство лёгкости. Харальд присоединился к ней, помогая по мелочам. В доме воцарилась почти идиллия. Тёплый свет, негромкие голоса, привычные движения. И именно в этот момент внезапно раздался стук в дверь. Резкий звук нарушил тишину и заставил супругов переглянуться. За все десять лет, что они жили здесь, среди их знакомых не было никого, кто имел привычку наведываться ночью. Неожиданный визит поднял в воздухе тревогу. — Я проверю, — сказал Харальд. — Уверен? — Сигридр нахмурилась. — Слишком поздно для гостей… — Да, но вдруг кому-то понадобилась помощь. Она помедлила, затем кивнула, провожая мужа взглядом. Харальд вышел в гостиную и подошёл к двери. Шаги его были почти бесшумны — привычка, выработанная годами. Он прислушался, стараясь уловить хоть что-то настораживающее, но за дверью царила тишина. Лишь спустя мгновение стук повторился. Харальд глубоко вздохнул и открыл. На пороге стоял мужчина. Высокий, не слишком хрупкий, но и не крепкого телосложения. Большую часть тела скрывала тёмная накидка, лицо же было почти полностью перевязано тканью. — Вам нужна помощь? — первым заговорил Харальд. — Нет. Мне — нет, — ответил незнакомец ровным, спокойным голосом. Харальд нахмурился, не скрывая недоумения. — Тогда зачем вы здесь? — Мне известна ваша проблема, — продолжил тот. — И как знахарь, я могу помочь. Слова эти лишь усилили замешательство. Кто он такой? Откуда знает? Вопросы теснились в голове, но странным образом Харальд не чувствовал ни страха, ни дурного предчувствия. Напротив — что-то нейтральное, почти тянущее, подталкивало его впустить этого человека в дом. И он уступил этому ощущению. Сейчас Харальду было тяжело восстановить в памяти весь тот вечер — слишком много времени прошло, да и много воды утекло. Но главное он помнит отчётливо. Незнакомец, представившийся просто знахарем, говорил о причинах, мешающих зачатию. Речь шла далеко не про тело, а про душу. Его слова звучали странно, даже нелепо. «Дело не только в здоровье, — говорил он. — Иногда душа не цельная или слишком слабая, чтобы прийти в этот мир. Чтобы переродиться». Сигридр эти речи не нравились. Она смотрела на знахаря настороженно, с явным недоверием. Всё это казалось ей глупостью, почти бредом. Но отчаяние делало своё дело. Затем незнакомец обратил всё внимание на неё. Он достал какую-то мазь и попросил оголить живот. Сигридр колебалась, но в итоге, согласилась. Знахарь медленно выводил на коже странные символы, бормоча что-то едва слышно. Харальд стоял рядом, не вмешиваясь, хотя внутри всё сжималось от сомнений. Возвращаясь мыслями в настоящее, Харальд ясно понимал, насколько безрассудно они тогда поступили. Ночью впустили в дом незнакомца, позволили ему проводить непонятные обряды, и всё это лишь потому, что ими двигало отчаяние. Особенно Сигридр. А ей он редко мог перечить. За свою «услугу» знахарь ничего не взял. Он ушёл так же тихо и незаметно, как появился. А спустя чуть больше двух месяцев, Харальд начал замечать перемены в жене. Менялось её самочувствие, настроение, и она сама это чувствовала. И тогда, у лекаря, они наконец услышали заветные слова: — Поздравляю. Вы беременны. Было ли это чудом, наградой за терпение, или же действия знахаря действительно сыграли свою роль? Харальд никогда не хотел знать ответ. Главное, что то, чего они ждали столько лет, наконец сбылось. Тяжело вздохнув, Харальд потёр виски. В них неприятно нарастало давление. — Довольно… на сегодня хватит прошлого. — тихо выдохнул он, прикрывая веки.