Пепел королевства и его цветы

По обнажённому телу медленно стекала вода. Не потоком — отдельными каплями, лениво, будто каждая из них знала свой путь. Они скользили по плечам, по ключицам, задерживались в ложбинках и срывались вниз, с тихим, едва различимым звуком ударяясь о пол. Прохлада комнаты чувствовалась особенно остро рядом с теплом воды. Кожа покрылась мурашками — не сразу, волной, будто тело всё ещё не решило, дрожать ему или поддаться. Мокрые кудри липли к спине, тянули, раздражали — неприятно, но терпимо, как и многое в последнее время. Рука сама потянулась к баночке у раковины. Крышка тихо щёлкнула. Пальцы зачерпнули немного содержимого — ровно столько, сколько нужно, — и банка вернулась на место. Шампунь растёрся между ладонями, вспенился под струёй воды, и Рэндалфр начала втирать его в корни волос, медленно, почти лениво, массируя кожу головы. Все движения были привычными, отточенными до автоматизма. Тело знало, что делать, и не требовало внимания. Мысли — наоборот. Случай с отцом и сыном бывшего генерала не отпускал. Не как воспоминание, а как ощущение — тягучее, навязчивое, будто что-то осталось недосказанным, недожатым. Внутренний голос упорно твердил: на этом всё не закончится. Но прошло уже больше двух месяцев. В её жизни — тишина. В жизни отца — тоже. Слишком ровно. Слишком спокойно. Затишье перед бурей — или снова её собственная привычка ждать худшего? Рэндалфр устала от этого состояния. От постоянной тревожности, ставшей фоном, почти частью характера. Устала следить за речью, за выражением лица, за тем, как и что она говорит — словно любое слово могло стать спусковым крючком. Она подняла взгляд вверх, к потолку, тяжело выдохнула. Здесь она была одна. По-настоящему одна. — Рэндалфр, — произнесла она вслух. Имя прозвучало гортанно, с чётким, резким «р», отдавшимся в ушах. Она не стыдилась этого выговора — никогда по-настоящему не стыдилась. Но всё же избегала его при людях, прятала, сглаживала, будто и это могло привлечь лишнее внимание. Помотав головой, Рэндалфр задумалась, когда именно она выстроила эти рамки — и зачем. В какой момент осторожность стала привычкой, а сдержанность — чем-то само собой разумеющимся. Она ведь искренне не придавала значения чужому мнению, не ловила на себе взгляды, не пыталась соответствовать ожиданиям. И всё же — раз за разом — старалась не выделяться, растворяться в толпе. Незаметной. Мысль была неприятной, цепкой. Она не отпускала. — Отец… — выдохнула Рэндалфр, почти беззвучно. Да, всё упиралось в него. Но не так просто, как можно было бы подумать. Речь шла не о страхе разочаровать — этот этап она давно переросла. И не о желании заслужить одобрение. Всё было куда приземлённее и оттого тяжелее: не прибавлять ему проблем. Не становиться ещё одной головной болью среди советников, докладов, вечных слухов и чужих амбиций. Она знала, как легко вокруг него сгущается напряжение. Как любая мелочь может быть использована против. И потому сдерживалась — не из слабости, а из расчёта. Иногда Рэндалфр ловила себя на простой, почти соблазнительной мысли: уехать. Куда угодно, лишь бы подальше — от отца, от советника, от Ирминя с его холодным, всезнающим взглядом. Исчезнуть из этого круга, где каждый шаг замечен, оценён и, при желании, искажен. Но реальность быстро возвращала её на место. Перспектива зарабатывать меньше останавливала куда надёжнее любых уговоров. Она слишком любила деньги — их свободу, их возможности, их способность решать проблемы без лишних слов. И ради этого была готова терпеть многое. Рэндалфр усмехнулась про себя. Свобода, купленная осторожностью. Не худшая сделка.

***

— Что я имею… — проговорила Рэндалфр вслух, откидываясь на спинку стула. Дерево тихо скрипнуло под её весом. Она закинула ногу на ногу, позволяя телу расслабиться, хотя мысли по-прежнему работали напряжённо и цепко. — Схема есть. Я понимаю, как оно будет преобразовывать знания, как переводить их в форму, доступную для прочтения человеком. Она усмехнулась — коротко, без веселья. — А значит, устройство должно быть тесно связано с носителем… не опосредованно, не через проводники и ритуалы. Тесно. Почти напрямую. Эта мысль задержалась дольше остальных. Рэндалфр уставилась в потолок, словно надеясь найти там подсказку, и замолчала. В голове перебирались варианты — один за другим, аккуратно, почти холодно. Внешние интерфейсы отпадали сразу: слишком много искажений, слишком слабый отклик. Артефакты-носители? Слишком ненадёжно. — подумала она про себя. Связь оборвется, стоит человеку отойти слишком далеко или потерять концентрацию. К тому же опасно: достаточно украсть, потерять артефакт, и всё, пиши пропало. — Рэн хмыкнула — Нет. Это должно быть внутри. Осознание пришло не сразу, но когда оформилось, Рэндалфр медленно выпрямилась. — В мозг, что ли… — произнесла она и тут же осеклась. Слова повисли в воздухе, и вместе с ними — тяжесть последствий. Перед глазами всплыли образы: сложнейшая операция, малейшая ошибка — и необратимые повреждения. Потеря памяти, личности, жизни. Слишком тонкая материя. Вот почему Рэндалфр так долго откладывала эту работу. Вот из-за чего руки не тянулись к инструментам, хотя раньше ей всегда было проще — выполнить заказ за пару дней и снова стать свободной. Свободной по-настоящему: без нависающего ожидания, без этого глухого давления в груди, будто незавершённое дело тянуло за собой цепь. — Нет, — тихо сказала она и покачала головой. — Слишком опасно. Мысль была отложена почти сразу, без долгих споров. Рэндалфр умела быть жёсткой со своими идеями, если те заходили за грань допустимого. Она вновь опустила взгляд на чертежи, пальцами коснувшись бумаги. И тут её внимание сместилось. Сердце. Рэндалфр замерла, не сразу позволив этой мысли развернуться полностью. Она медленно вдохнула, словно примеряя её на вкус, проверяя — не режет ли, не пугает ли сильнее прежнего. Сердце было не менее опасным выбором… Но куда более логичным. — Сделать из груды железа сердце, что прочтет знания в артериях земли… хм, — пробормотала она, впервые произнося эти слова вслух, пробуя их на вкус, перекатывая между мыслями. Странно было осознавать, что с момента оглашения заказа прошло уже полгода, а формулировка всё ещё звучала так же нереально, почти дерзко. Осознание накрыло внезапно. Полгода. Цифра ударила в голову резко, будто кто-то щёлкнул по виску. — Быстро, однако, время пролетело… — тихо выдохнула Рэндалфр, машинально постукивая карандашом по листу с чертежами. Уже на протяжении несколько дней, глухой, ритмичный звук раздавался в мастерской, сливаясь с резким потрескиванием металла, запахом масла и холодом каменных стен. Она перевела взгляд с исписанных линий и пометок на то, что лежало перед ней. Искусственное сердце. Так она называла его по привычке, но даже для себя понимала — до настоящего «сердца» этому было ещё далеко. Пока что перед ней находилась лишь оболочка: тяжёлая, сложносоставная, выверенная до долей миллиметра. Форма была скорее условной, чем анатомически точной — намёк, идея, а не подражание живому органу. Холодный металл не хранил в себе ни ритма, ни импульса. Самое сложное скрывалось внутри. Рэндалфр склонилась ближе, почти нависая над конструкцией, и пальцами, испачканными в графите и смазке, аккуратно перебрала внутренние элементы. Схемы, пластины, каналы, узлы — всё это она уже не раз собирала и разбирала, меняла местами, вычеркивала, возвращала обратно. Она ковырялась в его «внутренностях» с упрямством и раздражением, словно пыталась заставить металл мыслить. Сложить цепочку было недостаточно. Создать механизм — тоже. Ей нужно было большее. Это сердце должно было не просто работать, оно должно было чувствовать землю. Слышать её. Впитывать знания, скрытые глубоко под слоями камня и корней, читать их, как кровь читает тело — без слов, без приказов, на уровне импульса. Рэндалфр сжала карандаш крепче, чем следовало, и на секунду закрыла глаза. Усталость глухо ударила в виски. Настойчивая, тянущая — как напоминание о том, что сон снова был принесён в жертву, а нормальная еда давно стала чем-то второстепенным. Рэндалфр знала это. Осознавала слишком хорошо. И всё же — могла ли она позволить себе остановиться сейчас? Нет. Нет, никак нет. Рэндалфр слишком долго тянула. Слишком часто откладывала, прикрываясь отговорками — и каждая из них уже была использована. Я исчерпала всё, — мрачно отметила она про себя. Ещё немного — и терпение короля лопнет. Он скорее прикажет лишить меня головы, чем согласится ждать дальше. От этой мысли она тяжело выдохнула, будто надеясь вытолкнуть вместе с воздухом хотя бы часть напряжения. Впрочем… если смотреть правде в глаза, всё почти было закончено. Работа подходила к концу. Оставалось лишь несколько важных пунктов — сущая мелочь по сравнению с тем, через что она уже прошла. Пара точных движений. Финальная проверка. И всё. Свобода снова окажется в её руках. Рэндалфр тихо посмеялась, почти беззвучно — смех вышел сухим, лишённым радости. Свобода… Какое удобное слово. И какое лживое. Да, формально она выполнит заказ. Да, обязательства будут закрыты. Но разве это что-то меняло на самом деле? Разве человек, на которого король уже обратил свой взор, имел право говорить о свободе? Нет. Не сейчас. И, быть может, уже никогда. Королевское внимание не отпускало. Оно не ослабевало, не забывало, не теряло интереса. И свобода рядом с ним существовать не могла. Рэндалфр это понимала. Слишком хорошо. Глаза опустились вниз, сперва на сам механизм, а затем на чертеж и записи. Схемы были верны. Логика — безупречна. Но между расчетами всё ещё зияла пропасть. И как ни крути, именно эту пропасть ей предстояло перебросить — собственными руками, упрямством и холодным металлом. — Нет… — тихо выдохнула Рэндалфр и покачала головой, будто возражала не пустоте мастерской, а чьему-то воображаемому упрёку. — Оно не будет заменой настоящему сердцу. Она остановилась, прислушалась к собственным словам и уже увереннее продолжила, проговаривая их вслух, чтобы закрепить мысль, придать ей форму: — Оно будет его поддержкой. Тем, что расширит пределы, а не сломает их. Тем, что позволит идти дальше, когда собственных сил уже недостаточно. Говорить с собой было привычно. Не из странности — из необходимости. В четырёх стенах мастерской тишина умела давить, наваливаться на плечи, делать мысли вязкими. Голос, даже свой собственный, разрезал это ощущение, не давал утонуть. Рэндалфр отложила карандаш, на секунду потерла переносицу, а затем подтянула к себе стопку чистых листов. Бумага мягко шуршала под пальцами — звук, который всегда приносил странное, почти детское спокойствие. Новый этап — новые страницы. Она начала с задач. Коротко, чётко, без украшений. Функции. Ограничения. Условия активации. Затем — формулы. Знакомые, выверенные, местами перечеркнутые и переписанные заново, с пометками на полях. За ними пошёл текст — уже более связный, поясняющий, что к чему относится, как один узел будет откликаться на другой, каким образом импульс пройдет по цепи и во что он должен трансформироваться на выходе. Рэндалфр писала быстро, иногда слишком — мысли опережали руку, строки наслаивались друг на друга. Она останавливалась, перечитывала, хмурилась, возвращалась назад. Где-то добавляла стрелки, где-то — вопросительные знаки. В этих заметках было больше сомнений, чем уверенности, но именно из них рождалось движение вперёд. Постепенно вырисовывалась схема взаимодействия: металл, реагирующий не на грубую энергию, а на глубинные колебания; структура, способная не просто накапливать, но интерпретировать. И всё же, как бы она ни крутила расчёты, как бы ни старалась замкнуть систему в пределах мастерской, одна мысль возвращалась снова и снова, настойчиво, безжалостно. Без этого не обойтись. Рэндалфр замерла, кончик карандаша завис над бумагой, оставив крошечную точку. Она смотрела на неё несколько секунд, прежде чем медленно выдохнуть. Неизбежно было лишь одно. Ей придется отправиться к артериям Каэнри’ах. Глядя на почти завершенную работу, Рэндалфр медленно поднялась со стула. В теле отозвалась усталость — не резкая, а тянущая, привычная, та, что накапливается часами сосредоточенности. Она бросила последний взгляд на устройство, будто проверяя, не изменилось ли оно за то короткое мгновение, пока она отвела глаза, и направилась к шкафу у дальней стены мастерской. Дерево ящиков было исцарапано, края затёрты — следы лет, проведённых за поисками, экспериментами и внезапными озарениями. Рэндалфр открывала их один за другим, перебирая содержимое быстрыми, уверенными движениями. Камни, осколки, самоцветы — каждый в своё время был «тем самым», каждый обещал больше, чем смог дать. Она высыпала их на ладонь, перекатывала, всматривалась, откладывала обратно. Где же ты… Она была почти уверена, что помнит, куда положила его. Ящик за ящиком. Ничего. В голове мелькнула мысль: может, она уже использовала его? Может, в одном из прошлых проектов, в спешке, не придав значения? Но эта версия почти сразу рассыпалась. Рэндалфр знала себя слишком хорошо. Если бы она пустила тот самый осколок в работу — она бы записала это. Подробно. С пометками, датой, сомнениями на полях. Она вытащила блокнот, быстро пролистала страницы — знакомые схемы, формулы, заметки, перечеркнутые идеи. Ни слова. Значит, не использовала. Значит… затерялся. Эта мысль раздражала сильнее, чем хотелось признавать. Рэндалфр недовольно выдохнула, плечи чуть опустились. — Прекрасно… — пробормотала она себе под нос. Сортировка. Самое нелюбимое занятие. Раскладывать камни от самых простых и бесполезных до редких и опасных — долго, муторно, и к тому же требовало внимания, которого у неё сейчас почти не осталось. Она помедлила секунду, а потом махнула рукой. — Блядский камень… — буркнула Рэндалфр, с явным недовольством скидывая всё содержимое нескольких ящиков в одну корзину. Металл глухо звякнул, самоцветы зашуршали, сталкиваясь друг с другом. Она опустилась на корточки и начала перебирать их уже без всякой системы — на ощупь, на интуиции, на каком-то внутреннем ощущении, которое трудно было объяснить. И вдруг — остановилась. Пальцы сомкнулись на чём-то прохладном, непривычно плотном. Рэндалфр медленно вытащила находку. — Нашёлся… — тихо выдохнула она. Осколок лежал в её ладони тяжело и уверенно, словно всегда принадлежал именно этому месту. Она начала медленно крутить его между пальцами, разглядывая так, будто видела впервые — и каждый раз он выглядел иначе. Это едва ли можно было назвать обычным кристаллом. Он излучал слабый свет, но внутри, под гладкой поверхностью, клубилась дымка — живая, пульсирующая, словно реагирующая на присутствие человека. Не ярко, не показательно, а глубоко, изнутри. От этого зрелища возникало странное чувство — будто смотришь не на материал, а на застывший фрагмент чего-то большего. Точно не просто камень, — подумала Рэндалфр. Она помнила, каким прочным он был. Слишком прочным. Как однажды, по неосторожности, попыталась поцарапать его инструментом — не с целью проверки, а машинально. Поверхность тогда даже не дрогнула, зато по коже прошлось неприятное, колющее ощущение, будто кристалл ответил. С тех пор она обращалась с ним иначе. Осторожнее. О нём она знала лишь одно наверняка: этот кристалл сохранился со времён Старого мира. И именно это делало его бесценным. Значит, ты и будешь ключом, — решила она. — Главным. Рэндалфр медленно поднялась и повернулась обратно к рабочему столу. Её взгляд снова упал на устройство. Название «сердце» пока было лишь условностью — формой, идеей, намерением. В действительности конструкция напоминала ловца снов: тонкие металлические дуги, сходящиеся к центру, где располагалась восьмигранная звезда — пустая, ожидающая своего ядра. Она подошла ближе, поднесла осколок к центру конструкции, не вставляя — просто сравнивая, примеряя. Он не был идеальной формы. Совсем не был. Рэндалфр невольно скривилась — едва заметно, но этого хватило, чтобы выдать раздражение. Ей не нравилось работать с подобными кристаллами: капризными, асимметричными, словно намеренно сопротивляющимися любой попытке подчинить их строгой геометрии. Глаз дёрнулся — коротко, почти незаметно. Но выбора не было. Придётся подстраиваться, — холодно отметила она про себя. Опыт подсказывал: лишний раз трогать кристалл не стоит. Он не прощал суеты и небрежности. Рэндалфр слишком хорошо помнила это ощущение — странное, неприятное, будто кто-то провёл ржавым скребком прямо по душе. Повторять его не хотелось. — Итак… — тихо произнесла она, больше для себя, чем вслух. Подхватив заготовку, Рэндалфр направилась в соседнюю комнату, где стояли печи. Там всегда было теплее, воздух дрожал от жара, а металл охотнее поддавался воле мастера. Она расплавила ещё одну порцию сплава, внимательно следя за цветом и вязкостью, и начала формировать мелкие детали — аккуратные, выверенные, словно компенсируя ими несовершенство самого кристалла. Чтобы не терять время и не зашивать швы, Рэндалфр решила в этот раз спаять листы между собой. Так выходило не только быстрее, но и прочнее — швы становились почти монолитными, без слабых мест, способных дать трещину в самый неподходящий момент. Прошло ещё несколько часов, прежде чем работа приблизилась к завершению. В металле появилась выемка под кристалл. Возможно, не идеальная до последнего волоска — но металл всё ещё оставался мягким, податливым. Подправить форму не составит труда. Главное — не торопиться, — напомнила себе Рэндалфр, задерживая взгляд на заготовке. Последним пунктом оставалась проверка устройства на исправность. А значит еще одна вылазка. Не за городские ворота, не в привычную зону риска, а гораздо глубже. Туда, где проходили артерии.

***

Его взгляд пронзал насквозь, пробирая до дрожи. Но эта дрожь рождалась не из страха — из неприязни. Холодной, почти осязаемой. Рэндалфр не опустила глаз, хотя инстинкт подсказывал обратное. Их последняя встреча была всего месяц назад. Всего месяц… а ощущалось так, будто между тем днём и этим пролегло не меньше десяти лет. Он выглядит изможденным, — отметила она про себя. Болезнь? Мысль мелькнула и тут же была спрятана глубже. Озвучить подобное вслух она бы не посмела. Ирмин выпрямился на троне. Поза изменилась, взгляд нет. В нём всё так же читалось нетерпение, требовательное и тяжёлое, как сам зал. — Рэндалфр, — его голос эхом прокатился под сводами тронного зала. — Чем ты порадуешь меня? Рэндалфр медленно выдохнула, будто собирая себя по частям, и лишь после этого вытянула руку вперёд. На раскрытой ладони лежало готовое устройство. Пальцы едва заметно напряглись, но она удержала руку ровно, не позволив дрожи выдать усталость. На мгновение в тронном зале повисла тишина. Даже шаги стражи, казалось, стихли. Взгляд Ирмина изменился — потускневшая прежде сосредоточенность сменилась живым, цепким интересом. В его глазах мелькнуло то самое выражение, которое Рэндалфр знала слишком хорошо: ожидание добычи. — Это? — голос прозвучал протяжно, с едва уловимой ноткой сомнения, будто он уже прикидывал, оправдает ли вещь его ожидания. — Это заняло немало времени, — ответила Рэндалфр ровно, тщательно вымеряя каждое слово. — И всё же я сумела закончить работу. Она сделала короткую паузу и лишь затем добавила: — Прошу прощения, Ваше Величество, что заставила вас так долго ждать. Рэн склонила голову в безупречном поклоне — таком, какой требовал этикет. Ни ниже, ни выше положенного. Смирение на показ, подчинение — форма, а не суть. Неделя, — мелькнула мысль, холодная и почти насмешливая. Всего одна неделя. Но вам об этом знать ни к чему. Рэндалфр выпрямилась, сохраняя на лице спокойное выражение. Сейчас всё зависело не от того, сколько времени ушло на работу, а от того, какое значение король придаст результату. — Объясни, как оно будет работать, — Ирмин скрестил руки на груди, не отводя взгляда от устройства. Рэндалфр едва заметно напряглась. — С помощью человека, — ответила она после короткой паузы и тут же мысленно выругалась. Опять. Снова приходится говорить это вслух. — Это «сердце», — продолжила она, осторожно подбирая слова. — По форме оно лишь отдалённо его напоминает, но взаимодействует именно с этим органом. Ирмин слушал внимательно. Не перебивал. И по его взгляду Рэндалфр поняла: общее представление у него уже есть. Достаточно, чтобы требовать большего. Потому она продолжила, не дожидаясь вопроса. — Человек, которому выпадет эта роль… — она на мгновение замялась, затем добавила, подчёркивая формальность, — человек, которого выберете вы, Ваше Величество, станет сосудом. Проводником. Он будет поглощать знания и воспоминания из артерий — так, как вы и желали. Взгляд Ирмина заметно оживился. В уголках губ мелькнуло довольство, почти предвкушение. — Только за одно я не ручаюсь, — поспешно добавила Рэндалфр, прежде чем его воодушевление зашло слишком далеко. — За приспособление. Король нахмурился. — В каком смысле? — Не каждый сможет выдержать нагрузку, — спокойно пояснила она. — Ни физическую, ни ментальную. Кроме того, возможны побочные эффекты. Их характер… пока неизвестен. — Как это — неизвестен? — резко возразил Ирмин. Рэндалфр выдержала паузу, не опуская взгляда. — Я проводила тестирование, — ответила она. — Устройство функционирует. Но тесты касались лишь самого поглощения, без посредника. Без живого носителя. — Раз оно способно поглощать, — король чуть наклонил голову, — значит, сосуд не обязателен. Ну конечно, — усмехнулась она про себя. Вот мы и пришли к этому. К самой удобной, самой наивной мысли. — Тогда полученные знания некому будет передать, — произнесла Рэндалфр твёрдо. — Автоматоны на это неспособны. Не стоит тратить время на эксперименты, которые заведомо окажутся провальными. В таком случае устройство будет лишь накапливать данные. Не более. Она сделала паузу, словно колеблясь. — Хотя… — протянула она осторожно, — теоретически, через пару лет доработок... — Я тебя понял, — перебил Ирмин, не давая ей закончить. Он выпрямился, вновь принимая властную позу. — Тогда скажи, по каким характеристикам следует выбирать человека. Вопрос застал её врасплох. — А… — Рэндалфр запнулась, на долю секунды потеряв уверенность. — В первую очередь… того, кому вы доверяете, Ваше Величество. Она на мгновение задумалась, формулируя мысль точнее. — И того, кто сможет вынести подобную ношу. Морально сильного. Устойчивого. Способного не сломаться под тем, что окажется внутри. Ирмин прищурил глаза и тяжело выдохнул. Затем, не произнеся ни слова, махнул рукой — коротким, ленивым жестом, словно отмахивался от чего-то второстепенного, освобождая её. Рэндалфр это задело. Оскорбило сильнее, чем резкое слово. Пусть перед ней стоял король, это не давало ему права обращаться с ней столь пренебрежительно — как с инструментом, а не с человеком. Но вслух она не сказала ничего. Пока что подобное позволено было лишь мыслям и сдержанному внутреннему негодованию. Развернувшись, Рэндалфр покинула тронный зал. Лишь оказавшись за массивными дверями тронного зала, Рэндалфр наконец позволила себе выдохнуть. Воздух вырвался из груди резко, почти болезненно, и плечи сами собой опустились, будто всё это время она держала их поднятыми, готовясь к удару. Ещё немного… — повторила она про себя, словно заклинание. Нужно только пережить его выбор. Само встроение. И всё. После этого я буду свободна. Мысль была настойчивой, почти отчаянной — такой, в которую хотелось верить, даже если разум подсказывал иное. Она машинально подняла руку и убрала за ухо выбившуюся прядь. Пальцы задержались, скользнув по острому кончику уха. Слишком долго. Слишком осознанно. Рэндалфр тут же одёрнула себя, нахмурившись, и прогнала всплывшие ассоциации прочь. Не сейчас. Её взгляд опустился на коробочку в руках. Внутри покоилось «сердце». Король намеренно оставил устройство у неё. Пока. До поры, до времени. Удобно. Контролируемо. — Итак… — протянула она, и в собственном голосе вдруг прозвучала непривычная лёгкость. На губах появилась улыбка — тонкая, натянутая, больше похожая на гримасу упрямства. — Похоже, мой собственный проект заждался, — произнесла Рэндалфр вполголоса. — Теперь-то уж точно мне ничего не будет мешать. Она коротко рассмеялась. Смех вышел резким, почти злобным — слишком громким для коридоров дворца. Несколько стражей неподалёку обменялись настороженными, косыми взглядами. — Кхм… — Рэндалфр поспешно прокашлялась, возвращая лицу подобие приличествующего выражения. Не задерживаясь ни на секунду, она ускорила шаг и вскоре почти бегом скрылась за поворотом, унося с собой коробочку, хрупкое чувство облегчения и смутное, неприятное предчувствие, которое так и не удалось до конца заглушить.

***

Ещё никогда улыбка не сходила с её лица так стремительно, как в это мгновение. — Мне очень жаль, Рэндалфр… Эти слова прозвучали неуместно. Слишком тихо. Слишком аккуратно. — Что ты имеешь в виду под этим «жаль»? — настороженно спросила она. Сердце неприятно дёрнулось и тут же ускорило ритм, будто предчувствовало удар. Советник, стоявший перед ней, — мужчина, которого она знала много лет, — опустил голову. Жест был простым, но от него по спине пробежал холод. — Около получаса назад Харальд… скончался, — произнёс он ровно, почти без интонаций. Холодно. Профессионально. На мгновение Рэндалфр усмехнулась. Не от радости — от растерянности. От отчаянной попытки удержать реальность в привычных рамках. — Ты хоть понимаешь, что несёшь? — выдохнула она. — С таким не шутят… Дыхание сбилось. Слова давались всё труднее, будто грудь сдавило изнутри. — Я был бы законченным идиотом, если бы решил так тебя разыграть, — ответил советник и выпрямился. Он посмотрел на неё прямо, не отводя взгляда. И этого оказалось достаточно. Лжи в его глазах не было. Он любил её отца. Уважал — до самого нутра. Равнялся на него. И покрасневшие глаза лишь подтверждали то, что и без того становилось невыносимо очевидным. Именно благодаря этому человеку, несмотря на почти постоянное отсутствие Харальда на посту, его продолжали удерживать в должности. Да, были и личные заслуги — немалые, — но слово приближённого к королю весило куда больше любых отчётов. Руки Рэндалфр обессиленно опустились. Вместе с ними выпала и чашка, выскользнув из пальцев. Она ударилась о каменный пол и разлетелась на осколки. Звон был резким, неуместно громким. Капли горячего напитка и острые края фарфора задели оголённые ноги, но Рэндалфр этого почти не почувствовала. — Рагнар… — сорвалось с её губ. Имя прозвучало глухо, словно чужое.. — Пойдём, — произнёс он всё так же холодно. — Сейчас слова будут только лишними. В его голосе не было ни сомнения, ни сочувствия — только сухая необходимость. Советник развернулся и ушёл, не оборачиваясь, будто за его спиной не оставалось ничего, что заслуживало бы взгляда. А Рэндалфр осталась стоять. Среди осколков — стекла, камня, чего-то ещё, что прежде имело форму и смысл. Она не двигалась, не дышала в привычном ритме, словно мир внутри неё внезапно опустел, а вместе с ним исчезла и способность реагировать. Звуки глохли, пространство теряло глубину, и даже собственное тело казалось чем-то чужим, тяжёлым, плохо подчиняющимся воле. Лишь спустя несколько минут, и то только после повторного оклика, Рэн сумела сдвинуться с места. Движение далось с усилием, будто её тянули не ноги, а инерция, и если бы она остановилась, то так и осталась бы стоять навсегда. И без того бледное лицо теперь выглядело белее снега. Губы посинели, под глазами залегли тёмные, болезненные тени. Грудь больше не вздымалась. Веки не дрожали. А от его рук… от его рук больше не исходило тепло. Внутри было пусто. Не больно — именно пусто. Рэндалфр не знала, как реагировать, что делать, за что хвататься. Последний раз, когда она сталкивалась со смертью близкого, был слишком давно — в возрасте, когда разум ещё не умел справляться с подобным. Те воспоминания были запечатаны, выжжены, оставлены где-то на задворках памяти. Она помнила лишь их тень — ощущение холода, запах, чувство утраты, но не сам момент. — Мне… — голос предал её с первой попытки. Рэн сглотнула. — Мне объяснят, что произошло? — Это мы сейчас и пытаемся выяснить, хм, — отозвался мужчина. Военный врач, наставник Гутфрита. Он не смотрел на неё — его внимание было поглощено бумагами, инструментами, пометками. Его пальцы двигались уверенно, привычно, словно перед ним была не смерть, а очередной рядовой случай. — Но не стоит забывать, Харальд был в почтенном возрасте, поэтому... — И этим вы сейчас оправдываете внезапную смерть? — перебила Рэндалфр. Слова вырвались резко, почти против её воли. Она сама удивилась силе, с которой они прозвучали. — Такое бывает, — продолжил он, уже чуть суше. — Когда сердце ослаблено. Или если есть проблемы с сосудами. Он наконец посмотрел на неё — и заметил, как дёрнулся её глаз, как сжалась челюсть. — Рэндалфр. — Отец всех вас вместе взятых будет здоровее, о каких проблемах вы говорите? — её голос дрожал, но не от слёз — от напряжения. — У вас всегда были записи о его состоянии. Вы его врач. Она сделала шаг вперёд. — И сейчас вы стоите здесь и бормочете неуверенные диагнозы? Она взорвалась — не криком, а этим сдавленным, рвущимся наружу гневом. — Успокойся, — резко оборвал он. — Иначе мне придётся это сделать. В его тоне не было угрозы — только усталое предупреждение человека, привыкшего, что его слушаются. — Ты вообще знаешь, что такое синдром «разбитого сердца»? — продолжил он. — Харальд с момента смерти Сигридр и по сей день изводил себя тоской по ней. День за днём. Год за годом. Он хмыкнул, отворачиваясь. — Скажу прямо: он ещё молодец, что дотянул до сегодняшнего дня. Пауза повисла тяжёлой плитой. — Но не думаю, — добавил он после, — что столь бездушной… то есть тебе, по силам понять смысл моих слов. Рэндалфр замерла. Слова не ранили — они прошли насквозь, не встретив сопротивления. Там, где должна была быть боль, было всё то же ничто. Жестоко. Очень жестоко. Но, к несчастью, у него были причины так думать. — Хм. Как только мне станет известно больше, чем тебе сейчас, я дам знать, — бросил он. — А теперь не мешай работать. Уходи. Рэн не перешла ему дорогу. Но за всё время успела наговорить достаточно. И, конечно, человек, привыкший к постоянным похвалам и безусловному уважению, был глубоко возмущён тем, что какая-то соплячка позволила себе дерзость. Грань он всё же старался не переходить, цепляясь за остатки профессионального нейтралитета. — Почему ты всё ещё здесь? — резко бросил он. — Я сказал тебе уходить. Рэндалфр не ответила. В голове была каша. Всё происходящее казалось ложью, плохо разыгранным спектаклем, болезненным бредом. Ей казалось, что стоит закрыть глаза — и она проснётся. Что это всего лишь лихорадка, слабость, очередной приступ, из-за которого и привиделся этот кошмар. Но реальность не отступала. Сглотнув ком в горле, она развернулась. Ноги были ватными, чужими. Пол под ними будто мягко прогибался, не желая отпускать. И всё же она вышла из кабинета. Рэндалфр обвела улицу взглядом — и тут же пожалела об этом. Людей было слишком много. Они заполняли всё пространство: голоса наслаивались друг на друга, шаги сливались в гул, чужие плечи мелькали на расстоянии вытянутой руки. Лица расплывались, теряли очертания, превращаясь в безликую массу, в движение без начала и конца. Казалось, город сжимается, подбирается ближе, давит со всех сторон. Она вдохнула — неглубоко, резко, словно опасаясь, что если вдохнёт слишком сильно, станет только хуже. Грудь отозвалась жжением, неприятным, липким, будто внутри разлили раскалённый металл. Сердце билось неровно, с перебоями, и каждый удар отдавался в висках. Не останавливаясь и не оглядываясь больше, Рэндалфр двинулась вперёд — почти на автопилоте, цепляясь за знакомые повороты улиц, за путь, выученный до боли. Она не бежала, но шаг ускорялся сам собой, будто тело знало: останься здесь ещё хоть минуту — и станет только хуже. Дом встретил её тишиной — неуютной, не спасительной, а настороженной, словно он тоже ждал этого момента. Рэндалфр закрыла дверь и на секунду задержала руку на засове. Металл был холодным, привычным. Она провернула замок раз, затем ещё раз — слишком тщательно для того, кто живёт здесь годами. Жест вышел механическим, выученным, будто она не домой пришла, а закрывала лабораторию после неудачного опыта. Воздух внутри показался гуще, чем снаружи. Рэндалфр сползла вниз по стене, взявшись руками за волосы, взъерошивая их и слегка сжимая. В этот момент ей стало окончательно ясно: ничего исправить уже нельзя — можно лишь жить дальше с тем, что осталось.