Пепел королевства и его цветы

Горн дышал жаром, словно живое существо. Уголь с каждой секундой разгорался всё ярче, наливая мастерскую густым, насыщенным красным светом. Воздух становился плотным, тяжёлым, будто его можно было тронуть рукой. Жар давил на кожу, проникал под одежду, заставлял грудь подниматься глубже, размереннее. Рэндалфр подкинула ещё топлива и не спешила отводить руку, наблюдая, как пламя постепенно меняет характер. Оно становилось ровнее, злее — уже не рваным, а сосредоточенным, послушным. Именно такого она и ждала. Огонь, с которым можно работать, а не бороться. Повернувшись к ящику с рудой, она присела и начала перебирать куски один за другим. Камни были разными — тёмные, с тусклым блеском, шероховатые, холодные на ощупь. Взяв щипцы, Рэндалфр легко постукивала ими по каждому, прислушиваясь не столько ушами, сколько всем телом. Глухой, мертвый звук — в сторону, без колебаний. Такой металл лгал, скрывал пустоты, трещины, слабость. Чистый, звонкий отклик — в тигель. Для неё звук всегда был важнее вида. Глаза можно обмануть, поверхность — отполировать, но металл говорил правду, если уметь слушать. А она умела. Горн искрил от жара, словно сердился на ожидание. Натянув плотные рукавицы, Рэндалфр подхватила тигель и осторожно, почти бережно, просунула его в самое нутро пламени. Она не торопилась. В этом деле спешка была худшим врагом. Она следила за изменением цвета, за тем, как твёрдое медленно сдаётся, как металл начинает течь, становясь вязким, тяжелым, живым. Лишь тогда, когда масса внутри стала однородной, она чуть выдвинула тигель и добавила примеси другие металлы, точно выверенные по весу и пропорциям. Ни граммом больше, ни меньше. После этого тигель вновь исчез в огне. Время тянулось. Пламя работало за неё, смешивая, связывая, подчиняя. Металлы внутри сплавлялись, теряя прежнюю форму и характер, рождая новую, еще сырую, но уже крепкую сущность. Когда пришёл момент, Рэндалфр вытянула тигель. Клещи сомкнулись на сплаве крепко, уверенно, несмотря на еще не зажившие порезы на ладони. Боль была привычной — фоном, не помехой. Она прислушалась. Первый удар молота — звонкий, чистый, почти сладкий для слуха. Такой звук означал, что основа легла правильно. Второй — в другом месте — отозвался тем же ясным звоном. Третий вышел глуше, тяжелее, с едва уловимой хрипотцой. Рэндалфр нахмурилась, но не отступила. Это ещё не было приговором. Это было предупреждение. И его ещё можно было исправить. Сейчас кусок металла выглядел безобразно грубый, словно насмешка над замыслом. В нём не было ни формы, ни намека на то, чем он должен был стать. Но Рэндалфр это не смущало. Она знала: именно так и начинается каждая вещь, стоящая усилий. Красота никогда не рождалась сразу. Схватив меха, она резко раздула огонь, не позволяя ему ослабевать. Пламя тут же отозвалось взметнулось выше, стало ярче, агрессивнее, жадно поглащая уголь и стенки горна. Воздух задрожал от жара, а свет стал почти ослепительным. Рэндалфр выхватила щипцы, висевшие на стене рядом с другими инструментами, знакомыми до каждой царапины. Крепко зафиксировав ими сплав, она без промедления отправила его обратно в нутро огня. Металл начал нагреваться почти сразу — сперва на поверхности проступил тусклый, глухой красный оттенок. Затем он стал ярче, глубже, переходя в золотистый, а следом почти в белый, опасный для неподготовленных рук. Лишь тогда она вытащила заготовку и уложила её на наковальню. Молот опустился уверенно. Удар был грубым, тяжелым, но точным. За ним последовал второй, третий — каждый прочерчивал форму, навязывая металлу волю мастера. Искры разлетались по мастерской, осыпая каменный пол, отскакивая от стен и исчезая, не успев погаснуть. Теперь помещение было наполнено не только жаром, но и звоном — резким, ритмичным, иногда режущим слух. Для Рэндалфр этот звук означал лишь одно: металл начал сопротивляться. А значит начал подчиняться. Чередуя действия, она постепенно вытягивала заготовку, делая её тоньше, вытянутое, но не позволяя ей стать ломкой. Каждый возврат в горн был необходим, металл должен был дышать огнем. Он поддавался неохотно, с упрямством живого существа, но уже начинал принимать очертания задуманного. Теперь в ход пошли клещи меньшего размера — более точные, чувствительные к малейшему движению. С их помощью Рэндалфр принялась выравнивать форму, аккуратно, почти ювелирно, снимая излишки, исправляя перекосы. Треск. Звук был сухим, резким и слишком отчетливым, чтобы спутать его с чем-то другим. Не звон. Не удар. Предательский надлом. Заготовка треснула. Рэндалфр замерла, не сразу веря услышанному. Клещи зависли. На миг в мастерской повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием горна и тихим потрескиванием угля. Металл сказал своё слово и оно ей не понравилось. — Чёрт… — вырвалось у неё сквозь сжатые зубы. Рэндалфр с досадой отбросила клещи. Те со звоном ударились о каменный пол и отскочили в сторону. Сплав, всё ещё дышащий жаром, она грубо подцепила и почти швырнула обратно в тигель. Глухой звук удара утонул в шуме горна, словно металл и сам признавал поражение. — Какая неудача, — раздалось за спиной. Лениво. Насмешливо. Рэндалфр резко обернулась, инстинктивно делая шаг назад. — Ты?! В дверном проёме стоял мужчина до боли знакомый и одновременно невозможный. Тот самый, из осознанных снов, где реальность всегда была зыбкой. Из-за роста и массивных, изогнутых рогов ему пришлось наклониться, чтобы войти внутрь и не зацепить косяк. Он двигался расслаблено, почти лениво, словно эта мастерская принадлежала ему не меньше, чем ей. В его руках уже покоился меч. Один из тех, что вышел из-под её молота. — Хм. Неплохо, — протянул он, постукивая когтем по лезвию. Металл ответил чистым, глубоким звоном — честным и ясным. Мужчина слегка прищурился, прислушиваясь, затем перевёл взгляд на Рэндалфр. — Ты смотришь на меня так, словно видишь впервые. — …Фантазёр? — сорвалось у неё. — Я действительно вижу тебя впервые! Руки действовали быстрее мысли. Рэндалфр машинально схватила первое, что оказалось под рукой — молот, тяжелый, закаленный, удобный для удара. — Ну-ну, — усмехнулся он, даже не меняя позы. — А как же прошлые встречи? Пусть и только в твоей голове… но они были. Ответа он не дождался. Молот сорвался с её пальцев и полетели в его сторону. Оглушительный звон прокатился по мастерской, когда он врезался в стену. Камень не выдержал — по нему поползла паутина трещин. Мужчина равнодушно проводил снаряд взглядом. Лишь затем медленно приложил ладонь к груди, словно демонстрируя уязвимость — нарочито, с издёвкой. — Я, конечно, выгляжу внушительно, — проговорил он низким, рокочущим голосом, — но навредить мне всё-таки можно. Так что давай без импульсивных поступков, хорошо? Последние слова он не сказал — он их прорычал. Рэндалфр выпрямилась, взгляд стал холодным и жёстким. — Что тебе надо? — Память коротка, что ли? — он скрестил руки на груди. — Ладно ещё… после смерти не помнить. Он покачал головой, будто искренне разочарованный, а затем лениво взмахнул хвостом. Тот задел корзины с рудой. Те с грохотом опрокинулись, рассыпая куски по полу, словно кости. — Аккуратнее! — фыркнула Рэндалфр. — Ты это убирать будешь! Он закатил глаза и отмахнулся, как от чего-то совершенно незначительного. — Кто ты такой? — жестко спросила она. — Дашь наконец ответ? — Многое тебе даст имя? — он прищурился. — Впрочем… ладно. Мгновение он молчал, будто взвешивая решение. — Моё имя — Шиукоатль. Рэндалфр замерла. Слова не сразу улеглись в голове. Взгляд скользнул по его рогам — массивным, древним. Ниже — по сложенным крыльям, прижатым к бёдрам, затем по хвосту, который всё ещё медленно покачивался, выдавая скрытую силу. Шиукоатль. Одно из семи имён, высеченных в самых старых свитках. Один из Властелинов. Пиро-дракон. Сперва встреча с Апеп. Теперь — он. Удача?.. Или ещё одна Надежда? В глазах Рэндалфр вспыхнула искра — почти детское восхищение, быстро спрятанное за маской недоверия. — Шиукоатль?.. — переспросила она. Он коротко кивнул. — Но… — она нахмурилась, — разве ты не умер, сражаясь с первым Пиро Архонтом? — О, — усмехнулся он, — значит, тебе известны события тысячелетней давности… или. Он не закончил, позволяя ей продолжить. — Многое узнаёшь, если читать свитки, которым больше лет, чем богам, — спокойно ответила Рэндалфр. — И то правда, — хмыкнул он, хотя по выражению лица было ясно: ответ его не вполне устроил. — Я не умер в том понимании, в каком это представляют люди. Этот выблядок… ах. Шиукоатль раздраженно махнул рукой, словно отмахивался не просто от воспоминания от целой эпохи. В движении сквозило нечто тяжёлое, выжженное временем. — Я есть само пламя, — его голос стал ниже, глубже, будто откатывался эхом от стен. — Моя смерть — не лёгкое достижение. Даже для бога. Он сделал паузу, позволяя словам осесть. — Шбаланке, — продолжил Шиукоатль, уже отходя дальше вглубь мастерской. Он шёл между верстаками, касаясь вещей без спроса: инструментов, форм, холодного металла. Его когти звенели о поверхности, оставляя после себя легкий, неприятный резонанс. — Он решил, что если проткнуть мне глаз, пока я сплю… — усмешка вышла кривой, — то этим можно меня убить. Его взгляд задержался на полке с камнями и самоцветами. Он наклонился, разглядывая их с неподдельным интересом, будто в них скрывалась знакомая правда. — Я был ранен и до этого. Бездна… Рэндалфр напряглась мгновенно, едва слово сорвалось с его губ. — Оставила на мне свой след, — продолжил он, не глядя на неё. Шиукоатль медленно провёл пальцами по глазу, затем по щеке, там, где кожа казалась чуть темнее. Он тяжело выдохнул — редкий жест, выдающий больше, чем он хотел. — Всё закончилось тем, что мы оба рухнули в первозданный огонь. Он сгорел… и переродился божеством, присвоив часть моей силы. Он выпрямился и повернулся к Рэндалфр, в глазах мелькнула насмешка — холодная, древняя. — Ну а я? Разве могу погибнуть от того, чем сам являюсь? Шиукоатль усмехнулся. — Они так думали. — Они? — переспросила Рэндалфр. В ответ он лишь поднял палец и указал вверх. — Аа… — Неприятный случай, — пожал плечами Шиукоатль, словно говорил о мелкой досадной царапине, — но и в долгу я перед ним не остался. Он лениво потянулся к полке и взял один из самоцветов, перекатывая его между когтями. Камень ловил свет горна и вспыхивал алыми и янтарными бликами. — Так что… — он скосил на неё взгляд, — вопросы ещё остались? — …Ты издеваешься? — Рэндалфр выдохнула это сквозь зубы. — Их стало только больше! Она уже собиралась продолжить, но осеклась, заметив его движение. — Погоди… что ты делаешь?! Шиукоатль тем временем совершенно спокойно поднёс самоцвет ко рту, приоткрыл челюсти и закинул камень внутрь. Раздался хруст. Глухой, неприятный. Он начал жевать. Рэндалфр застыла. — …… Он неторопливо прожевал, будто смаковал, и лишь затем посмотрел на неё. — Что? — хмыкнул он. — Очень даже вкусный. Хрустит приятно. Не давая ей ни секунды на реакцию, Шиукоатль шагнул ближе. Слишком близко. Его ладонь без всякого предупреждения сомкнулась на её челюсти, горячая и тяжелая. Он заставил её приоткрыть рот, наклонился, разглядывая зубы с почти профессиональным интересом. — О, — протянул он, — довольно быстро выросли. От него веяло жаром, словно от раскаленного воздуха над пламенем: без дыма, без примесей, только ощущение того, что ещё шаг и кожа начнет гореть. Его взгляд был сосредоточенным, почти довольным, как у существа, нашедшего именно то, что искал. — Убери свои руки! — Рэндалфр вцепилась в его запястье, сжав пальцы до побелевших костяшек. Она рванулась, пытаясь сбросить его хватку, но силы оказалось недостаточно — будто держала не живое существо, а раскалённый обруч. Шиукоатль тихо хмыкнул, без тени раздражения, и всё же разжал пальцы, отступив на шаг. — Ну-ну, не серчай, — протянул он почти насмешливо. — И лучше бы тебе не забывать о своей работе. Слова ударили вовремя. Рэндалфр резко обернулась к горну и сердце ухнуло вниз. Сплав внутри уже начинал кипеть, пламя становилось слишком злым, слишком прожорливым. Она дёрнулась вперёд, собираясь броситься к нему, даже не думая о защите. Но на этот раз её остановили мгновенно. Мужская рука перехватила её за предплечье жёстко, но без боли. Шиукоатль уже шагнул вперёд, будто исход был ему заранее известен. Он подошёл к горну и, не утруждая себя ни рукавицами, ни щипцами, просто вытянул тигель из пламени голой рукой. Жар не оставил на его коже ни следа. — Тебя жизнь ничему не учит? — спокойно произнёс он, будто речь шла о пустяке. — Хотела заработать новый ожог? Как тогда? Рэндалфр замерла. — …Откуда тебе это известно? Он поставил тигель на край горна, лишь после этого обернувшись к ней. — Я слежу за тобой с первого дня твоего рождения, — сказал он так же ровно, словно констатировал очевидный факт. — Я защищаю тебя. До сих пор, не напрямую. Через людей, через обстоятельства, через мелочи, которые ты, вероятно, принимала за удачу. Я не мог вмешиваться сам. Теперь могу. Он хмыкнул, бросив короткий взгляд на расплав. — Уже догадываюсь, о чём ты думаешь. Нет, я не извращенец, — усмешка стала шире. — Хотя и люблю… — Мне не обязательно слышать продолжение, — резко перебила Рэндалфр. — Гм. Верно, — он склонил голову. — Рэндалфр… так тебя здесь называют? Она коротко кивнула. — Имя занятное, — продолжил Шиукоатль. — Но тебе оно не совсем подходит. Впрочем, это мелочи. Рэндалфр скрестила руки на груди, прищурившись. — Ох, мой «ангел-хранитель», — в голосе прозвучал холодный сарказм. — Говори уже, по какой причине ты явился. Шиукоатль медленно выпрямился. Его взгляд стал серьёзнее, глубже, будто игра закончилась. — Я пришёл… — начал Шиукоатль, но договорить не успел. Со стороны входа раздался протяжный скрип двери, затем тяжёлые, неровные шаги. Звук был слишком знакомым, чтобы его спутать. Рэндалфр насторожилась почти мгновенно. В дверном проёме появился Дайнслейф. Потрёпанный, осунувшийся, с тенью под глазами и таким видом, будто его выжали до последней капли. Он даже не стал закрывать за собой дверь просто добрался до ближайшего стула и рухнул на него, словно ноги больше не держали. — Сука… — вырвалось у него вместо приветствия. — Оу, — Рэн вскинула бровь, скрестив руки на груди, — тебя сегодня всей академией решили побить? За компанию с Хаденом? Она говорила привычно насмешливо, но взгляд скользнул в сторону горна, туда, где секунду назад стоял Шиукоатль. Там уже было пусто. — К счастью, нет… — Дайнслейф запрокинул голову, закрывая глаза. — Но от этого ни черта не легче. — Чё ты ко мне попёрся? — буркнула Рэн, подходя ближе. — Я тебе не лекарь. Или тебя по голове всё-таки приложили? В голосе звучала резкость, почти грубость, но она уже оценивала его состояние позу, дыхание, напряжение плеч. — Раздевайся, — добавила она после паузы. — Гляну уж. Если что, приведу кого-нибудь, кто действительно умеет лечить. Дайнслейф медленно кивнул и поднял на неё взгляд… но остановился не на белокурой макушке. Его глаза зацепились за яркое красное пятно на столе. — …Ты кота завела? — Что? — Рэн обернулась через плечо. На столе, развалившись так, будто это было его законное место, сидел кот. Рыжий, почти алый, с лениво подвергавшимся хвостом и слишком осмысленным взглядом. — А… — она нахмурилась. — Да. Бродяга. Забрёл и всё, выгнать не могу. Она отвернулась обратно к Дайнслейфу, резко меняя тон. — Тебя вообще не это сейчас должно волновать, — бросила грубо. Кот при этом медленно моргнул, будто отлично понял сказанное. Дайнслейф поморщился, но возражать не стал. Он медленно потянулся к вороту, однако почти сразу остановился, грудь стянуло тупым, давящим ощущением, будто что-то внутри сместилось не туда. Он выдохнул сквозь зубы и сменил тактику. Сначала расстегнул застёжки, одну за другой, аккуратно, без резких движений. Затем, стараясь не поднимать руки высоко, потянул ткань вниз с плеча. Одежда поддалась не сразу, зацепившись, и в этот момент он невольно напрягся, лицо его на секунду исказилось, дыхание сбилось. — Тц… — коротко вырвалось у него. Он замер, пережидая вспышку боли, и только после этого продолжил. Второе плечо далось заметно тяжелее: Дайнслейф слегка наклонился вперёд, будто так нагрузка распределялась иначе, и медленно, почти не дыша, высвободился из верха. Когда одежда наконец оказалась снята, он не стал распрямляться полностью. Остался сидеть, чуть сгорбившись, прижимая локоть к боку неосознанно, но упрямо. Дыхание было неглубоким, осторожным, словно он всё ещё проверял, какое движение отзовётся болью, а какое нет. Рэндалфр следила за каждым его движением молча, без суеты, отмечая не слова, мелочи: как он бережёт левый бок, как задерживает дыхание перед каждым шагом, как плечи остаются напряжёнными даже сейчас. Но стоило ткани окончательно соскользнуть и обнажить рёбра, как сомнения исчезли. Синяк был ещё «молодым», но уже тяжёлым, расползающимся тёмный, с неровными краями, будто под кожей что-то разлилось и не собиралось останавливаться. В центре кожа была особенно плотной, болезненно натянутой. Такой след не оставляют ушибы. Рэндалфр выдохнула сквозь нос и на мгновение отвела взгляд — не от отвращения, а от раздражения. — С таким я точно не помогу… — ровно сказала она, без паники, но и без шуток. — Будешь сидеть или тебе помочь лечь? Дайнслейф чуть пожал плечом, движение вышло небрежным, но тут же отозвалось болью, и он замер. — Смотря от чего мне будет легче, — тихо ответил он, почти шёпотом, будто лишний звук тоже требовал усилий. — Лежать, — решила она без колебаний. Рэндалфр подошла ближе и дала ему опору, не обнимая и не тянув, просто подставив плечо и придерживая за предплечье. Она двигалась медленно, подстраиваясь под его шаг, давая ему самому задавать темп. Каждый его перенос веса сопровождался сдержанным напряжением, дыхание оставалось неглубоким, осторожным. В другой комнате она помогла ему опуститься на диван, сначала усадив, а затем аккуратно направив лечь, следя, чтобы он не завалился резко и не повернулся на больной бок. Когда Дайнслейф наконец устроился, он так и остался лежать неподвижно, словно проверяя можно ли здесь дышать без боли. Кот, не отставая, прошёл следом и уселся рядом, уставившись на происходящее с серьёзным видом. Он мяукнул один раз, коротко, недовольно, будто вынося свой комментарий к ситуации. Рэндалфр бросила на него быстрый взгляд. — Хоть ты молчи, — пробормотала она и снова посмотрела на Дайнслейфа. — Уже с животными разговариваешь? — слабо усмехнулся он, стараясь придать голосу привычную насмешливость, но вышло криво. — Животное только твой наставник, Хаден, — отрезала Рэндалфр. — Ты мне лучше скажи: пока он не сломает тебе позвоночник, ты так и будешь глотать все его выходки? Она на мгновение отошла, всего пару шагов, и вернулась уже с водой. Стакан оказался в его руках почти сразу, без лишних слов, без суеты. — Я… — он сделал несколько осторожных глотков. В груди все еще тянуло, но дышать стало чуть легче. — Но кому мне жаловаться? И разве это по кодексу?.. Не думаю, что мне, как будущему гвардейцу— — Да ты сначала доживи до этого! — перебила она, повысив голос всего на тон, но в нём было достаточно злости и тревоги сразу. — Будущий ты мой. С такими «тренировками» тебе не карьеру куют, тебе жизнь укорачивают. Рэн открыла рот, явно собираясь продолжить, но вместо этого резко махнула рукой. — Некому жаловаться? Не по кодексу? — она фыркнула. — Тогда сам набей ему морду. — …… Кот, сидевший рядом, чихнул, будто поставив точку в разговоре. — Вот, — кивнула Рэндалфр. — Даже он согласен. — Я вспомнил, почему редко спрашиваю у тебя советы, — выдохнул Дайнслейф, слабо скривившись. И Рэндалфр, и кот синхронно посмотрели на него с одинаковым, почти оскорбленным выражением. — Как знаешь. Я тебе не врач… — буркнула она и тут же сменила тон. — Кстати, о враче. Рэн смочила тряпку и аккуратно положила ему на лоб. Прикосновение было прохладным, уверенным — таким, в котором не было ни неловкости, ни жалости, только забота, спрятанная под резкостью. — Я схожу за ним, — добавила она уже спокойнее. — А ты тут… ну, постарайся не умереть, ладно? — Спасибо на добром слове, — Дайнслейф хмыкнул, после чего устало закрыл глаза, будто этот короткий диалог окончательно выбил из него остатки сил. Рэндалфр лишь закатила глаза. Она поднялась, поправив форму, и уже направилась к двери, когда кот вдруг зарычал и встал прямо перед ней, выгнув спину и распушив шерсть, словно собирался её остановить. — Да что?! — раздражённо вырвалось у неё. — Хочешь на кастрацию? Кот уставился на неё круглыми глазами, затем фыркнул и зашипел, явно не оценив угрозу. — Давай! Брысь! — Рэндалфр отодвинула его в сторону ногой, без особой грубости, но решительно. Она распахнула дверь и сразу вышла из мастерской. — Бесит… — пробурчала себе под нос, захлопывая дверь, и двинулась в сторону лазарета. Шла она быстро, почти не глядя по сторонам. Мысль оставить Дайнслейфа одного надолго ей откровенно не нравилась, тем более с тем существом под видом кота. Явного дурного предчувствия не было, но и слепо доверять происходящему Рэндалфр не собиралась. Голова ныла. Мысли путались, наслаиваясь одна на другую: смерть отца, появление Властелина, собственные проблемы, которые она упорно загоняла поглубже, и теперь ещё Дайнслейф со своими сломанными рёбрами. Всё это навалилось разом, не оставляя пространства даже для злости. Она и не заметила, как оказалась у лазарета Гутфрита. Остановившись перед дверью, Рэндалфр замерла. Рука зависла в воздухе, так и не коснувшись дерева. Ещё вчера она была готова покалечить этого человека, а теперь пришла просить помощи. В груди неприятно сжалось. Не стыд, нет. И уж точно не сожаление. Скорее глухое раздражение от самой ситуации. Глубоко вдохнув носом и медленно выдохнув ртом, Рэн пересилила себя и постучала. — Входите, — отозвался равнодушный голос с лёгкой ноткой раздражения, будто его отвлекли от чего-то важного. Рэндалфр вошла и сразу посмотрела Гутфрита. Он стоял у стола, перемешивал какие-то жидкости и делал пометки, явно фиксируя последовательность действий. Он не обернулся, лишь бросил на неё короткий взгляд через плечо. Брови тут же нахмурились. — Чего пришла? — съязвил он вместо приветствия. — Траина здесь нет, тебя некому будет защитить. Рэндалфр закатила глаза, сдерживая раздражение. — Нужно, чтобы ты проверил одного рыцаря. Я.. — она замялась. — Не врач. Я не разбираюсь в этом так хорошо, как ты, и не могу ему помочь. Поэтому пришла к тебе. — Хм? — он фыркнул. — Помимо меня больше лекарей не осталось или как? По его тону было ясно: желания заниматься этим у него нет. — Из всех сейчас ты оказался ближе, — устало ответила Рэндалфр. — И ты прекрасно знаешь, к твоему наставнику я даже на смертном одре не явлюсь. Злость ушла. Вместо неё накатила пустота и усталость, а боль в голове только усилилась. — Я заплачу очень щедро, — добавила она, доставая из кармана мешочек с монетами и демонстрируя его. — Этого хватит или добавить? Гутфрит наполовину повернулся, оценивающе взглянул на мешочек. — Хватит, — коротко сказал он и указал рукой, куда его положить. — Скажи хотя бы симптомы. — Каждое движение даётся ему с болью. Огромный синяк в области рёбер. Я предполагаю перелом или что хуже. Гутфрит даже бровью не повёл. Хмыкнул и начал складывать в сумку инструменты и лекарства. — Пошли, — сухо бросил он, выходя из лазарета. Рэндалфр раздражало в нём буквально всё, даже то, как он дышал. И всё же жизнь упорно сталкивала их снова и снова, будто насмехаясь. Сейчас, впрочем, было не до ссор. Она схватила его за локоть, не грубо, но настойчиво и потянула вперёд, молча давая понять, что нужно идти быстрее. — Слушай, меня тянуть не надо. Я пока сам способен, — буркнул Гутфрит, вырывая руку. — У меня нет времени на это, — Рэн резко остановилась. — Я прошу тебя. Давай хотя бы раз в жизни не будем создавать друг другу проблем. Просто помоги моему другу — и на этом разойдёмся. — Говоришь, времени нет, а сама остановилась, — усмехнулся он, обходя её. — Ох уж вы женщины… — Я девушка! — А может, девочка? — с насмешкой бросил Гутфрит, оглянувшись. — Мужчины у тебя, с таким характером, явно не было. Рэндалфр вспыхнула, словно её облили кипятком. — Мм, — он усмехнулся, — попал прямо в цель. Она ничего не ответила. Не потому что не нашлось слов, просто не захотелось. Молча она направилась к мастерской. Дайнслейф находился все там же. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, грудь поднималась с усилием. Гутфрит сразу подошёл ближе. Сначала он проверил дыхание, наклонившись и прислушиваясь, затем прослушал лёгкие, меняя положение. После этого он коснулся его кожи и сразу заметил, что тело слишком горячее, жар был ненормальным, тревожным. Гутфрит не спешил. Это раздражало сильнее всего. Он стоял у дивана, склонив голову, прислушиваясь к дыханию Дайнслейфа. Потом опустился на колено и положил ладонь на его грудь, не сразу, а с паузой, будто давая телу понять: сейчас будет плохо. Дайнслейф вздрогнул от первого же касания. Ладонь была холодной, сухой, слишком уверенной. Пальцы медленно разошлись в стороны, скользнули по коже, нащупывая рёбра. Не гладя — проверяя. Давление нарастало постепенно, миллиметр за миллиметром. — Дышишь как мешок с дыркой, — пробормотал Гутфрит. — Уже нехорошо. Он надавил сильнее. Воздух с шипением вырвался из груди Дайнслейфа. Тот резко стиснул зубы, челюсть задрожала. Мышцы живота напряглись так, будто он собирался принять удар. — Терпи, — сухо бросил Гутфрит. Гутфрит переместил руку ниже. Пальцы теперь вжимались между рёбрами, туда, где синяк уже наливался тёмным, почти чёрным цветом. Кожа была горячей, воспаленной. Дайнслейф дернулся. — Не крутись, — резко. Он нажал. На этот раз звук был не криком, хрипом, будто воздух застрял в груди и не мог выйти. Дайнслейф закашлялся, тело его судорожно выгнулось, но Рэндалфр удержала его, вцепившись в плечи. — Здесь два, — сказал Гутфрит, уже без сомнений. — Один смещён внутрь. Второй — боком. Повезло, что не пробило легкое. Он убрал руку резко, будто обжегся, и выпрямился. Из сумки он вынул флакон. Гутфрит открыл его, и в воздух ударил резкий, горький запах — что-то травяное, жгучее. — Пей, — приказал он. — Что это? — Дайнслейф сглотнул. — То, что не даст тебе отключиться раньше времени. И то, что ты возненавидишь. Он поднёс флакон к губам. Дайнслейф сделал глоток — и тут же закашлялся, глаза заслезились. — До дна. Гутфрит держал флакон жёстко, не давая отвернуться. Когда всё было выпито, он отложил его в сторону. — Ложись ровно. Ноги не поджимай. Руки вдоль тела. Дайнслейф повиновался, тяжело дыша. Каждый вдох отдавался болью, будто внутри грудной клетки было стекло. Гутфрит снова опустился рядом. Теперь он не щупал, он ставил руки. Одна ладонь выше, вторая ниже поврежденных рёбер. Пальцы уперлись в кость. — На вдохе, — предупредил он. — Глубоком. Сейчас. — Подожди… — Дайнслейф попытался. — Сейчас. Он вдохнул. И в ту же секунду Гутфрит навалился почти всем весом, резко. Давление было таким, будто грудь вдавили внутрь. Раздался глухой, влажный хруст. Крик вырвался сам — рваный, больше похожий на животный. Спина Дайнслейфа выгнулась дугой, пальцы судорожно впились в обивку дивана, ногти оставили царапины. — Не дёргайся! — рявкнул Гутфрит, не отпуская. — Хуже сделаешь. Он сменил положение рук, сместив угол давления. — Второе. Вдох. — Я не могу… — голос сорвался. — Можешь. Дайнслейф судорожно втянул воздух. Гутфрит повернул кисть и резко прижал ребро на место. Хруст был громче. Противнее. Дайнслейф захрипел, дыхание оборвалось, тело обмякло, словно его выключили. Голова бессильно упала набок. Рэндалфр побледнела, а душа в пятки ушла. — Он… — Жив, — отрезал Гутфрит. — Дыши, идиот. Грудная клетка судорожно дёрнулась. Дайнслейф застонал, задыхаясь, воздух рвался в лёгкие клочьями, но уже ровнее и Гутфрит отстранился. — Жив, — повторил он. — И даже цел. — ….. Он достал бинты. Туго, методично начал фиксировать грудь. Каждый виток вызывал сдавленный стон, дыхание становилось короче, но стабильнее. — Теперь слушай, — сказал он, завязывая узел. — Боль будет адской. Особенно ночью. Чихнёшь — вспомнишь меня с любовью. — Дайнслейф промолчал. Гутфрит выпрямился и посмотрел на Рэндалфр. — Если бы ты притащила его завтра, — Гутфрит прищурился, — я бы уже не вправлял. Я бы вскрывал. Он медленно перевёл взгляд на Дайнслейфа, оценивая результат своей работы. — Повезло тебе. Очень. Дверь резко распахнулась, ударив по косяку с громким стуком. — Что у тебя здесь происходит?! — голос советника прорезал мастерскую, строгий и резкий, отзываясь эхом по каменным стенам. Он вошёл резко, будто каждое его слово пыталось сразу взять ситуацию под контроль. Скорее всего, его привлекли крики, раздавшиеся из мастерской, или кто-то поспешил доложить о происшествии. Рэндалфр застыла на месте, будучи белее снега. Глаза широко раскрылись, взгляд застывший и холодный, губы чуть приоткрыты, но ни слова не могло вырваться. Даже дышать казалось сложно, сердце колотилось, словно оно пыталось пробиться наружу. Гутфрит, слегка ошарашенный внезапным вторжением, моментально замер, держа сумку в руке. Его глаза метались по комнате, оценивая ситуацию, готовый к любому исходу. Дайнслейф тихо, сквозь зубы, выругался про себя, отворачиваясь, чтобы не встречать взгляд строгого советника. Лицо сжималось от боли, дыхание прерывистое, а каждое движение давалось с трудом. — Дайнслейф? — голос советника потонул в тревоге, когда его взгляд упал на лежащего юношу. Он заметил тугие бинты, обвивавшие грудь, не скрывая неровной линии рёбер, а местами виднелись синяки и припухлости. — Что с тобой произошло? — каждое слово было пропитано волнением, и в его взгляде читалась попытка оценить серьезность травмы. — …Неудачно упал, — выдавил Дайнслейф, едва слышно, стараясь, чтобы голос не дрожал. Слова звучали слишком просто, слишком невинно для того, что на самом деле происходило внутри его тела. Рэндалфр сдержанно наблюдала за другом, глаза поначалу расширены, а затем, постепенно, прищурила их и нахмурила брови. — Кхм, — прочистил горло Гутфрит, будто снимая напряжение с воздуха. — Моя работа на этом окончена, — сухо произнес он, поднял сумку на плечо и вышел. Советник, не обращая внимания на уходящего медбрата, продолжал внимательно смотреть на них. Глаза его метались между Рэндалфр и Дайнслейфом, пытаясь прочитать ситуацию без слов. — Это ты откуда падал? — голос стал чуть мягче, но сохранял настороженность. — Последний раз я видел тебя в академии. — Он медленно закрыл дверь, приблизившись. — Так как ты так упал на тренировке? Даже с моим опытом мне тяжело представить… Дайнслейф на миг замер, словно язык прилип к нёбу. Мысли путались, боль отдавалась с каждой попыткой вдоха. Что ответить? Рэндалфр даже не думала вмешиваться — она стояла рядом, напряжённо наблюдая за сценой. Её глаза следили за каждым движением советника, за вниманием, с которым он всматривался в бинты на грудной клетке Дайнслейфа. Советник снова перевел взгляд на Рэндалфр, пристально всматриваясь в её лицо, словно хотел считывать каждую мысль. Его взгляд был строгим, но в нём угадывалась осторожная забота — он понимал: Дайнслейф умалчивает правду. — Рэндалфр, что произошло? — спросил он, стараясь удержать голос ровным, но в нём ощущалась тревога, смешанная с недоверием. — А? — она слегка вздрогнула, но выпрямилась, стараясь не показывать растерянности. — Я знаю, что ты знаешь. — Он их сломал на тренировке, — спокойно и точно произнесла Рэндалфр, не добавляя ни слова лишнего. — Так… слушаю дальше. — А что дальше? — она слегка пожала плечами. — Я свечку не держала, не знаю всех подробностей. Он пришёл ко мне уже в таком состоянии… Я не спрашивала, пошла за Гутфритом. Всё. Советник недоверчиво нахмурил брови, прищурился, но, бросив взгляд на Дайнслейфа, тяжело дышащего и неподвижно лежащего на диване, медленно выдохнул. Состояние юноши было ясно: боль и слабость писали на его лице куда больше, чем слова могли передать. На мгновение он замолчал, давая себе время оценить всю ситуацию. — Как ты себя чувствуешь? — его голос стал мягче, почти тихим, чтобы не спровоцировать резкую реакцию. — Жить буду точно… — с трудом выдавил Дайнслейф, едва приподнимая голову и сжимая зубы, чтобы не выдать боли. — Вердфельнир знает? — поинтересовался советник, скользнув взглядом по бинтам, плотно обернувшим грудную клетку Дайнслейфа, где очаги боли были очевидны. — Нет, он вроде занят сейчас, — тихо ответил юноша, не поднимая взгляда. Советник кивнул, мысленно отмечая, куда ему следовало направляться до того, как услышал крики. Его взгляд снова пробежал по мастерской, оценивая состояние всех присутствующих, и задержался на Дайнслейфе, едва скрывая тревогу. — Кхм… — прочистил горло, расправляя плечи и вновь выпрямляя спину. — Желаю тебе скорейшего выздоровления. Через твоего брата передам более действенные мази и лекарства, а по возможности сам буду приходить и проверять твоё состояние. — Его осанка была привычно строгой, голова высоко поднята, руки сложены за спиной, взгляд внимательный и уверенный. — Дайнслейф, я надеюсь, ты ничего не скрыл от меня. Юноша не ответил, но советник не стал требовать слова. Он снова посмотрел на Рэндалфр, оценивающе, но без упрёка. Затем тихо кивнул, повернулся и вышел, оставляя после себя ощущение порядка, строгости и уверенности — словно спокойствие мастерской теперь полностью зависело от него. Рэндалфр опустилась на пол рядом с диваном, на котором лежал Дайнслейф. Камень под коленями был холодным, но она будто не заметила этого. Взъерошив пальцами свои кудри, она медленно наклонила голову, уставившись в пол, жест скорее бессильный, чем сердитый. — В первый и последний раз, Дайн… Голос был тихим, надломленным, без привычной резкости. Не упрёк, просьба, почти мольба. В ответ он лишь слегка подался вперёд и прижался лбом к её макушке. Движение вышло осторожным, выверенным, любое резкое усилие отзывалось болью в рёбрах. Рэндалфр почти сразу повернулась к нему и, стараясь не задеть перевязку, аккуратно обняла его, прижимая его голову к своему плечу. Дайнслейф поднял руку и положил ладонь ей на плечо, чуть медленнее, чем обычно, но достаточно, чтобы дать понять: он рядом. Даже сквозь тупую, ноющую боль он отвечал на объятие. Рэндалфр позволила себе расслабиться, ровно настолько, насколько позволяла ситуация. Она потеряла отца. Эта мысль всё ещё резала изнутри, тяжёлая и непривычная. Но рядом с ней всё ещё был Дайнслейф. С самого детства — с пелёнок — и по сей день. За эти годы он стал ей названным братом, так же как и она стала названной сестрой для него. У Дайнслейфа никогда не было родителей, по крайней мере, в той форме, в какой они есть у других. Был брат, слишком рано взявший на себя чужую роль, и Харальд — человек, появлявшийся нечасто, но оставлявший после себя тепло, которое держалось дольше любого обещания. Своих родителей он не помнил вовсе. Лишь смутные обрывки, не лица, не голоса, а скорее ощущения: тень над кроватью, чьё-то присутствие, чувство защищенности, которое исчезло слишком рано, чтобы обрести форму воспоминаний. Он был слишком мал, когда их не стало. Ведрфельнир никогда не говорил об этом. Как бы Дайн ни спрашивал — прямо, осторожно, между делом или в моменты редкой откровенности, в ответ он получал либо молчание, либо сухие, обрывающиеся фразы, не дававшие ничего. Со временем вопросы стихли. Не потому, что исчез интерес, а потому что исчезла надежда. Желание знать угасло, когда стало ясно: ответов не будет никогда. Жизнь в приюте не была сладкой. В том месте, где он какое-то время жил вместе с братом, их не били и не унижали, но это мало что значило. Там было холодно. Не от стен и камня — от взглядов, от интонаций, от равнодушия, в котором детям приходилось взрослеть слишком рано. И всё же Дайнслейф рано заметил разницу. Дети «извне», носившие чужую кровь, получали больше внимания: к ним чаще обращались по имени, с ними говорили мягче, им прощали то, за что остальных одергивают без колебаний. Не показная забота,скорее тихое предпочтение, заметное лишь тем, кто каждый день находился рядом. Почему к ним относились иначе, не равнее, а именно лучше — маленькому мальчику было непонятно. Он лишь чувствовал это кожей, как чувствуют несправедливость ещё до того, как умеют назвать её словом. И если бы не редкие визиты Харальда, если бы не его внимание, не его умение говорить с ним как с живым, важным человеком, — в маленьком сердце Дайнслейфа вполне могла бы пустить корни злость. Тихая, тягучая, опасная. Ведрфельнир заботился о нём. По-своему. Сдержанно, почти сурово, без лишних слов и прикосновений. Он делал всё правильно — обеспечивал, защищал, вытаскивал. Но чем старше они становились, тем ощутимее становилось расстояние между ними. Не резкое, не нарочитое, просто постепенно нарастающее, как трещина в камне. В какой-то момент вышло так, что самыми частыми фигурами в жизни Дайнслейфа стали Рэндалфр и Харальд, а брат — словно отодвинулся на второй план. Не исчез, нет. Просто стал чем-то далёким. Дайнслейф не злился на него. Он понимал: Ведрфельнир старается ради них обоих. Ради того, чтобы вытащить их из грязи, из безымянности, из жизни, в которой они могли бы так и остаться просто «безликими». И всё же не всем можно заполнить пустоту. Харальд стал тем, кто подтолкнул Дайнслейфа к пути рыцаря. Не словами — поступками. Тем, что Дайн видел собственными глазами. Видел слишком рано, чтобы до конца осознать, но достаточно поздно, чтобы это навсегда врезалось в память. Проваливаясь в сон, он всё чаще возвращался мыслями в прошлое. Воспоминания приходили не резко, они всплывали одно за другим, мягко, словно вода поднималась к поверхности. В них почти не было боли. Только тихая тоска и тепло. Как тогда, в детстве. Найдя особенно ровную палку, почти идеальную, Дайнслейф сразу же побежал к Рэндалфр. Сердце колотилось от восторга, в голове уже складывался образ: он — рыцарь, в руках у него не простая деревяшка, а настоящий меч. — Я их вот так! И так! — выкрикивал он, размахивая палкой, нанося воображаемые удары, делая неловкие, но отчаянно старательные выпады против невидимых врагов. Дайн поворачивался, отскакивал, почти падал, и тут же выпрямлялся, уверенный, что победил. Рэндалфр украдкой поглядывала на него, но большую часть её внимания занимал конструктор, который отец привез ей из самого Фонтейна. Детали поблескивали в руках, складываясь в что-то сложное и красивое. Истратив все силы, Дайнслейф плюхнулся рядом с Рэндалфр и некоторое время просто смотрел на то, чем она занималась. Плечи ещё подрагивали от бега, дыхание не сразу выровнялось, но на губах уже появилась довольная улыбка. Он ткнул её пальцем в плечо и, не скрывая торжества, объявил: — Ты водишь. Не успев даже подняться, Рэндалфр тут же коснулась его в ответ — быстро, почти лениво. — А вот и нет. — Да! — возмутился Дайнслейф и снова дотронулся до неё, но на этот раз не стал спорить, вскочил и бросился бежать. Конструктор тут же потерял для Рэндалфр всякий интерес. Она вскочила следом и рванула за ним, смеясь и выкрикивая что-то вслед, а он ускользал, оглядываясь и нарочно замедляясь, будто дразнил. Дайнслейф мог проводить целые дни в доме Ульсен. Иногда, если позволяли, он оставался там на ночь. Тогда матери Рэндалфр уже не было, но Харальд никогда не возражал против его присутствия. Напротив, принимал как само собой разумеющееся. Почему именно он? Почему из всех детей приюта Харальд привязался к нему, Дайнслейф не знал. И, если честно, не хотел знать. Тогда ему было достаточно самого факта: рядом был взрослый, который не отталкивал, не смотрел сквозь. Он просто давал то, в чём ребёнок нуждался больше всего. За это Дайнслейф был благодарен ему больше, чем мог бы выразить словами. В его жизни Харальд всегда был отцом, и Харальд никогда этого не отрицал. Пусть не по документам, пусть без официального имени в строке «родственник». То ли так сложились обстоятельства, то ли ему просто не дали — Дайнслейф так и не узнал. Но суть от этого не менялась. И сейчас боль от его смерти была для Дайнслейфа не меньшей, чем для Рэндалфр. Услышав ровное, тяжёлое сопение, Рэндалфр осторожно высвободилась из его объятий и отстранилась. Дайнслейф спал, наконец-то, пусть и беспокойно. Работу бросать было нельзя, сплав в горне не простит промедления, но оставить его без заботы она тоже не могла. Она на мгновение задержала взгляд на его лице, затем огляделась по мастерской. Подушка валялась на другом кресле немного примятая. Рэндалфр подняла её, тихо подошла и аккуратно подложила под голову Дайнслейфа, стараясь не потревожить. После, накрыла его тонким пледом, расправляя край так, будто от этого зависело больше, чем просто тепло. Только собравшись уйти в соседнюю комнату, туда, где её ждал неудавшийся сплав, она услышала за спиной мяуканье. — Что? — Рэндалфр обернулась. Кот уже не был котом. — Вот так оставишь его? — голос Шиукоатля прозвучал низко и недовольно. — Не поможешь? — А? То есть… — она растерялась. — Что я ещё могу сделать? — Излечи. Короткое слово повисло в воздухе. — … — Ты прекрасно понимаешь, о чём я, — его глаза вспыхнули, словно в огонь только что подбросили сухих дров. — Я ни разу этого не практиковала, — начала она, но договорить не успела. — Вот именно. Не практиковала, — он зарычал, делая шаг ближе. — А стоило бы. Хотя бы на себе. Раны у тебя — частые гости. — А если… — Хуже ты не сделаешь, — перебил он снова. — Я подстрахую. Рэндалфр сжала губы. Было ясно: её не оставят в покое, не дадут вернуться к работе, пока она не попробует. Вздохнув, она подошла к дивану, где спал Дайнслейф, и осторожно убрала с него плед. Бинты мешали. Мысль об этом заставила её замереть на секунду, сомнение кольнуло, как холодный металл. Но под тяжёлым, требовательным взглядом Шиукоатля она не отступила. Рэндалфр зачерпнула воду, не чашей, не сосудом, а собственными руками. Силой. Медленно, сосредоточенно, словно направляя не воду, а саму волю, она повела её к телу рыцаря. Вода дрогнула в её ладонях, откликаясь на напряжение в теле. Девушка медленно опустила руки ниже, позволяя воде коснуться перевязанных рёбер Дайнслейфа. Сначала — ничего. Рэндалфр нахмурилась, сосредотачиваясь сильнее. Она прикрыла глаза, стараясь вспомнить всё, что когда-либо чувствовала сама, когда раны затягивались слишком быстро, неестественно. Это было не знание, инстинкт. Вода послушно двинулась, растекаясь по бинтам, просачиваясь сквозь ткань. Рэндалфр попыталась направить её глубже, к переломам, туда, где кость должна была срастись. Она сжала пальцы, словно удерживая нечто хрупкое, невидимое. Дайнслейф тихо застонал во сне. Рэндалфр вздрогнула, но не отступила. Напротив, она усилила нажим, пытаясь подавить боль, приглушить её, заставить воду работать. На мгновение ей даже показалось, что получилось: поток стал мягче, теплее… а затем просто исчез. Растворился, словно его и не было. Рэндалфр медленно опустила руку и уставилась на Дайнслейфа. Лицо — то же. Дыхание — то же. Ни малейших видимых изменений. — Отлично. Просто супер… — пробормотала она, чувствуя, как дёрнулся глаз. — Я просто влила в его тело воду. Гениально. — она резко повернулась. — Доволен? — Ага, — хмыкнул Шиукоатль. Треск. Стол, если эту конструкцию вообще можно было так назвать, под Шиукоатлем жалобно хрустнул, не выдержав возложенной на него ответственности, и в следующую секунду сдался окончательно. Он не успел даже возмутиться: доски разъехались, и с глухим шлёп рухнул на свой зад. Рэндалфр уставилась на происходящее с приоткрытым ртом. Несколько секунд, тишина. Затем она медленно закрыла лицо рукой. — Ой блять. Дайнслейф поёрзал, недовольно нахмурился, но, к счастью для них обоих, так и не проснулся. Рэндалфр резко, почти зло, скосила взгляд на мужчину. — Качество дерьмо, — без тени раскаяния выдал Шиукоатль. Рэндалфр вскинула руки, резко разведя их в стороны. — Не мешай ему спать. Она наклонилась, аккуратно поправила плед, вновь укрывая друга, словно отгораживая его от всего лишнего, шума, боли, даже от них самих. И лишь убедившись, что дыхание Дайнслейфа по-прежнему ровное, развернулась и ушла в другую комнату, оставив Шиукоатля наедине с обломками стола и собственной язвительностью.

***

К вечеру Рэндалфр была уже дома. Дайнслейф у себя, под присмотром старшего брата. Мысль об этом немного успокаивала, хоть и не снимала тревоги полностью. Она сидела с книгой, когда в дверь постучали. Негромко, но настойчиво. Рэндалфр оторвалась от строк, аккуратно поставила чашку с чаем на стол и поднялась. Открыв дверь, она увидела военного врача — наставника Гутфрита. Его силуэт в полумраке коридора выглядел чужеродно, будто сам визит не нес ничего хорошего. — Не слишком поздний час для визита? — холодно спросила она. — И тебе здравствуй, — ответил он, хмуря брови. — Есть новости по поводу твоего отца. — Если ты о том, что его отравили, я уже знаю, — равнодушие в её голосе звучало почти неестественно. Он на мгновение замялся. Ему не понравилась ни прямота Рэндалфр, ни её почти пустое, отстранённое лицо. Слишком спокойное для человека, только что потерявшего самого близкого. — …Ясно. Завтра будем провожать. — сухо сказал он. Рэндалфр молча кивнула. — Это всё? — Да. — Доброго вечера. — Она закрыла дверь, не дожидаясь ответа. Слово «провожать» эхом отдалось в голове, будто удар о пустоту. Сердце болезненно сжалось, слишком знакомо, слишком внезапно. Ей казалось, что она уже пережила это, что смогла отодвинуть боль куда-то вглубь, под слой дел и забот. Но хватило пары слов, чтобы всё вернулось. Рэндалфр ушла на кухню, зачерпнула холодную воду и ополоснула лицо. Капли стекали по коже, но легче не становилось. Старый чай остыл и больше не вызывал желания к нему прикасаться. Она вылила его и заварила новый — крепче, с добавкой, словно это могло удержать её на ногах. Она знала: следующий день будет тяжелым.

***

На похоронах собралось немало людей. Харальд был маршаллом, человеком почтенным и заслужившим уважение, так что внимание и присутствие знатных особ не вызывало удивления. Но взгляд Рэндалфр скользил по лицам, и почти все они были чужими, незнакомыми, лишь редкие лица вызывали смутное чувство родства или памяти. Короля среди них не было. Этот факт оставил странный осадок, будто самой важной фигуры не хватало, и Рэн едва ли могла объяснить, почему это так тревожило. Во главе стоял советник, чьи глаза, подавленные тяжестью положения, следили за порядком. Он стоял прямо, сдержанно, словно пытался удержать от хаоса даже мысли присутствующих. Перед ним лежал гроб, тяжелый, с блестящей обивкой, сдержанно украшенный, как и подобало маршаллу. Люди начали один за другим подходить к гробу, кланяться, шептать слова соболезнования, но Рэн едва слушала. Она фиксировала взгляд на том, что осталось после Харальда, на пустоте, которую он оставил. Это было тихое, почти осязаемое пространство вокруг неё, пустое и холодное, несмотря на людскую массу. Её мысли возвращались к воспоминаниям: к теплу дома, к наставлениям, к улыбкам Харальда, которые так легко растворялись в её памяти, но оставляли лёгкую, едва ощутимую боль. И когда голос советника прозвучал, приглашая всех к прощальной речи, Рэндалфр едва уловила слова: они проходили мимо, будто скользили по воздуху, не касаясь души. Она закрыла глаза, почувствовав, как одиночество и утрата плотно оседают внутри, и на мгновение весь мир стал лишь тихим эхом прошлого. — Дорогие друзья, сослуживцы и почтенные жители королевства, — начал советник, голос его был ровным, но проникнутым глубокой печалью. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы проводить в последний путь человека, чья жизнь была примером преданности, мужества и долга. Харальд служил не только как маршалл, но и как наставник, защитник и опора для многих. Его честность, смелость и умение принимать трудные решения сделали его примером для всех нас. Он отдал все свои силы, чтобы королевство стояло крепко, чтобы порядок и справедливость были не словами, а делом. Но за всей официальной стороной его жизни скрывался человек с сердцем, открытым для тех, кто рядом. Он заботился о тех, кто нуждался в защите, направлял молодых, учил их стоять твердо и быть смелыми. Его мудрость и внимание к каждому из нас оставили след, который невозможно стереть. Сегодня мы прощаемся с ним не только как с маршаллом, но и как с человеком, который вдохновлял и поддерживал, чьи действия и поступки навсегда останутся примером для всех. Пусть память о Харальде живет в наших делах, в нашей преданности и верности тем идеалам, которым он посвятил жизнь. Пусть каждый из нас сохранит его учение и продолжит путь, который он указал. Прощай, Харальд. Ты ушел из этого мира, но твоя мудрость и твоя доброта останутся с нами навсегда. Советник повернулся к Рэндалфр, единственной родственнице Харальда, взгляд его был полон мягкой тревоги и молчаливого вопроса: хочет ли она что-то сказать напоследок. Рэндалфр медленно отрицательно кивнула. Слова, которые она могла бы произнести, были слишком личными, слишком дорогими, чтобы делиться ими с чужими. Она решила молча провожать отца, оставив свои чувства в тишине. Двое юношей подошли к ней. Один держал кисти, другой блюдце с золотой краской, которое слегка переливалось в свете факелов, отражая мерцающие искорки. Рэндалфр замерла на несколько мгновений, всматриваясь в предметы, ощущая лёгкий холод от каменного пола под ногами и едва уловимый запах воска и пыли, смешанный с ароматом свежей краски. Сердце едва стучало, руки дрожали, но она глубоко вдохнула и взяла блюдце в одну руку, кисть в другую. Подошла к гробу отца. Краска была прохладной и густой, оставляла едва слышимый запах металла и смолы. Прикосновение кисти к коже Харальда ощущалось странно почти как контакт с живым, но одновременно как соединение с прошлым, с воспоминаниями, с утратой. Рэндалфр медленно провела кистью по лбу отца, вырисовывая буквы и линии, спуская их вниз по шее. Каждое движение сопровождалось тихими, почти шепотом произносимыми словами, которые только она могла слышать. Закончив, Рэндалфр отложила кисть, а пальцы смочила в краске. Теперь символы она повторила на собственном лбу: линия спускалась через губы, чувствуя холод краски и лёгкое липкое сопротивление, и далее к шее. Каждый прикоснувшийся мазок казался актом связи с отцом, с его жизнью и памятью. Она склонилась и тихо проговорила: — Да хранит твой покой земля, а душу — Страж. Лоб коснулся лба отца. В груди сжалось, сердце чуть подскакивало, дыхание стало рваным, но внутренне чувствовалась тяжесть и одновременно лёгкость, словно горе и прощание нашли своё место. Губы едва дрогнули, но голос был твёрдым. Выпрямившись, Рэндалфр вернулась в ряд к советнику. Свечи слегка колыхались, и воздух был густым от смеси воска, краски и холодного воздуха от открытых окон. Её глаза оставались сухими, на лице не дрогнул ни один мускул — спокойствие, почти сдерживаемое до предела. Многим это показалось странным, вызывало вопросы, но никто не смел нарушить молчание. Далее церемония проходила в более тесном кругу. Рэндалфр шла впереди, рядом с советником, а Дайнслейф держался немного сзади, стараясь не показывать боль, каждый его шаг отдавался неприятной стрелой в ребрах, но он пришёл, несмотря на травму. Едва держась на ногах, он осторожно ставил каждый шаг, сжимая руки в кулаки, чтобы не выдать слабость. Он был рядом не из долга, а из уважения и привязанности и это делало его присутствие ещё более сильным. Воздух был тяжёлым, пропитанным дымом костра и горечью прощания. Каменные плиты под ногами отдавали холодом, ветер играл с краями мантии Рэндалфр, слегка щекоча шею. Когда гроб поставили на костер, советник произнес последние слова — не громко, но с тяжестью, будто каждое слово тянулось из самой души. Рэндалфр чувствовала тепло огня, которое, казалось, одновременно жгло и успокаивало. Дайнслейф подошёл ближе, осторожно переставляя ноги, держа плечи ровно, чтобы не усугубить боль. Его плечо слегка касалось руки Рэндалфр, тихая, едва заметная опора. Они на мгновение просто стояли рядом, молча, разделяя это чувство утраты. Золотой свет пламени отражался в глазах Рэндалфр, на её губах дрогнуло едва заметное «прощай». Она чувствовала запах древесного дыма, лёгкий аромат ладана и горечь, которая словно пронизывала тело. Сердце стучало учащенно, и на мгновение казалось, что мир замер, оставив только их и этот момент. Когда пламя поднялось выше, осветив лица собравшихся, Дайнслейф чуть наклонил голову к Рэндалфр, едва скрывая усталость и боль, словно предлагая молчаливую поддержку. Она кивнула, и их взгляд встретился, тихая связь, которая не требовала слов, но давала силы идти дальше. Последние отблески огня уносили память о Харальде в небо, а дым, клубясь и поднимаясь, словно уносил с собой часть боли, оставляя место для смирения и тихого уважения. Никто не спешил покинуть место, каждый хотел провести эту минуту в созерцании, в своем внутреннем диалоге с ушедшим. То, что осталось, весь прах и пепел, было собрано с предельной аккуратностью, почти благоговейно. Ни крупинки не оставили без внимания. Урну опустили в землю рядом с могилой его жены, туда, где им и надлежало быть. Мельком в голове советника проскользнула мысль, тихая и почти утешительная: «Теперь вы снова вместе». Он не позволил себе задержаться на ней дольше мгновения служебная выправка взяла своё, но эта мысль всё же осталась с ним, тяжёлым эхом. Минут через десять после окончания церемонии люди начали расходиться. Кто-то кивал на прощание, кто-то молча опускал взгляд, не находя слов. Шаги стихали один за другим, и вскоре кладбище опустело. Остались только Рэндалфр и Дайнслейф. Холод постепенно пробирался под одежду, ветер шевелил сухую траву, тянул за края плащей. Дайнслейф стоял чуть позади неё, стараясь держаться ровно, несмотря на боль в ребрах, которая никуда не делась, лишь притупилась. — Рэн… — тихо позвал он, почти шёпотом, будто боялся нарушить покой. — М? — отозвалась она, не поднимая взгляда. — Пойдём, — сказал он мягко. — Холодно… Заварим чаю. Он легко коснулся ладонью её спины — жест был осторожный, бережный, словно он опасался не её оттолкнуть, а сломать этот хрупкий момент. — Да, конечно… Сейчас, — ответила Рэндалфр. Склонившись над могилой отца, Рэндалфр произнесла несколько тихих слов — не как клятву и не как молитву, а как нечто среднее, сказанное слишком поздно и потому особенно горькое. Дайнслейф услышал их не сразу, но когда смысл дошёл, внутри что-то неприятно сжалось. Эти слова были сказаны не для утешения и не для прощания — в них чувствовалась решимость, от которой становилось зябко, даже стоя рядом.