Разрыв
7 мая 2026 г., 22:30
Информация — это организованные данные, обладающие смыслом и полезностью для решения конкретных задач.
Экран ноутбука отбрасывает на лицо Кисаки Тетты холодное сияние — ровное, стабильное, заставляющее глаза устало жмуриться время от времени. Ноющим скрежетом по всей радужке. Пальцы стучат по клавиатуре с метрономной чёткостью, занося в таблицы новые строки: имена, связи, долги, слабости. Каждый человек в этой таблице — очередной пакет данных. Каждое событие — переменная. Мир — гигантская, шумящая база данных, и Тетте остаётся только правильно находить в ней тихие, неочевидные взаимосвязи, которые можно натянуть в хрупкую, легко лопающуюся струну. Дёрнешь — и где-то далеко запускается механизм.
Всё достаточно логично. Остаётся только держать под контролем.
Контроль возможен, если есть достаточно информации. Кисаки всегда считал, что нет чего-то, что нельзя контролировать. Просто может не быть нужных сведений. Добудешь информацию — добудешь возможность контролировать. Слабости, скелеты в шкафу, привязанности, амбиции — неважно. На всех можно найти точку влияния. Допускать ошибку в сборе информации нельзя.
В её анализе, к слову, тоже.
Тетта откидывается на спинку стула и ведёт головой по часовой, разминая шею. Смотрит поверх сцепленных в замок рук в экран. Имена, адреса, цифры, векторы. И пустые ячейки, для которых ещё информация не была получена. Пробелы, требующие заполнения. Иначе есть риск облажаться.
Взгляд на автомате скашивается вбок. Тетта смотрит на пустой диван несколько секунд, после чего встаёт. За окном вид смазывается, освещаемый только одним работающим фонарём, и то временами дающим сбои, да редким светом из окон дома напротив. Парень стоит, запустив руки в карманы, и продолжает наблюдать за тёмнотой улицы.
Уже почти две недели в его привычной системе назойливо мигает, как этот уличный фонарь, сбой. Мигает перед глазами, между строк заполненных пометок о делах. Мигает в голове.
Ханма встал костью в горле, и Кисаки уже почти две блядских недели не принимает решения, что с этим делать. Впервые стал не решением, а самой задачей.
И это раздражает Кисаки до головной боли.
Информация — это ресурс, ценность которого определяется редкостью и потенциальной силой воздействия.
Первое упоминание о «Боге Смерти из Кабукичё» попало в поле зрения Тетты, когда тот составлял карту силовых полей района. Когда прикидывал, кого и как можно использовать. Ещё в самом начале своего пути. Когда человеческий ресурс был едва ли не самой важной переменной, и останавливаться на Осанае было слишком глупо. Но вот Кисаки смотрит на написанное своим же почерком прозвище. Вычурное, излишне помпезное для обычного подростка-гопника. Однако, именно этот гопник и привлёк его, Тетты, внимание. Данные о нём противоречили базовой логике групповой динамики: выдающаяся индивидуальная мощь при почти полном отсутствии амбиций к лидерству. Он не собирал банду. Не захватывал территории. Он просто случайным образом появлялся, крушил всё на своём пути и уходил, оставляя после себя избитые тела и вот такие байки, которые в итоге породили его прозвище. Для Кисаки, который мыслил категориями рычагов и точек приложения силы, такая фигура одновременно была в категории «убрать» и «получить». В перспективе он был бы полезен. Опираясь на имеющиеся факты, был слишком непредсказуемым.
И всё же Кисаки решил встретиться с этим Ханмой Шуджи.
Их первая встреча в заброшенном здании была для Тетты скорее оценкой вживую, без груды непонятных разрозненных фактов с чьих-то языков, нежели желанием познакомиться. Кисаки, сидя в луче пыльного света, оценивал не рост или мышцы, а восприимчивость. Реакции. Он дал команду — не просьбу, не предложение, а прямое указание.
«Стань моей пешкой».
И наблюдал. Реакция Ханмы не попала ни в одну из ожидаемых категорий. Просто медленный, тягучий взгляд, в котором пустота внезапно сменилась каким-то едва уловимым интересом. Не к плану, не к роли. К нему, Кисаки. Как к новому, незнакомому явлению. И тогда Тетта понял, почему у так называемого Бога Смерти не было ни своей банды, ни привычных, примитивных для его кругов разборок. Ханме Шуджи оказалось банально слишком скучно. От Кисаки же требовалось дать то, что заставит его действовать. И Тетта решил, что поставит на этот инструмент. Тогда, три года назад, всё было кристально ясно. Инструмент получен. Ключ к активации — найден. Система работала безупречно. Кисаки и представить не мог, что однажды этот идеально подобранный инструмент начнёт вибрировать с такой частотой, что от его резонанса заболят зубы, а в чётких строчках кода появятся ошибки, которые невозможно исправить простой перезагрузкой. Губы поджимаются. Тетта всё продолжает смотреть сквозь стекло, даже не фокусируясь на случайных прохожих. Медленно обходит глазами узкую улицу, по диагонали разрезает тротуар, ныряя в мглу переулка на стыке двух многоэтажек. Там располагаются мусорные баки. Он не видит их чётко, разве что размытые чернотой ночи очертания, но он помнит, что они находятся именно там. Постоянно переполненные смердящими пакетами с отходами, которые уличные животные растерзывают и волочат мусор до проезжей части. Кисаки знает это, потому что видел их много раз при свете дня. Потому что чувствовал эту вонь, проходя рядом. Информация, что эти баки действительно стоят там, достоверна. Информации, какой мусор наполняет эти баки, у Кисаки нет. Информация сама является мусором, если после её получения носитель не получает ничего, кроме дорожки смердящей вони в собственной голове. Для Кисаки никогда не имело значение, каким образом добывается информация, если она важна. Однако реальность, в которой он собственнолично проебал её у себя под носом — это ошибка, допускать которую в его игре слишком рискованно. То, что причиной этому оказалось чувство уверенности в собственном понимании находящегося всегда рядом Ханмы — это тоже ошибка, допускать которую было слишком рискованно. И расслабиться на этот счёт было, мать её, рискованной ошибкой. Но всё это не стояло и рядом с пониманием, почему эта самая ошибка вообще была допущена. Тетта с тугим комом раздражения и звенящей злости в горле проводит языком по сомкнутому ряду зубов, пока в голове против собственного желания по буквам складывается это понимание. Он привык к Ханме рядом с собой настолько, чтобы позволить себе ошибиться. Тогда, три года назад, недоверие к нему не покидало Кисаки каждую секунду. День за днём в голове звенела мысль, в какой момент в этой голове переклинит с «интересно» на «заебало». Первые месяцы Тетта присматривался к Ханме, оценивая, как много вообще можно доверить ему. Альтернативные причины его нахождения рядом с ним, Теттой, не вызывали доверия. Потому что это «интересно» было слишком расплывчатым понятием, чтобы контролировать. И Ханму, и ситуацию. Присматриваться в поисках ответа не дало ровным счётом ничего толкового: за странными речами не оказалось ни личных мотивов, ни скрытых амбиций. И это стало абсурдной, но с течением времени единственной истиной. Кисаки не задавал вопросов, пока план работал и Ханма был полезен. Решение использовать эту непонятную переменную на пути к достижению цели было правильным. Держать ухо востро и быть готовым, что в какой-то момент Ханма выйдет из игры, тоже. Отдавать ему важную роль, но всегда продумывать план «Б». Так система работала правильно. Пока не начался каскад сбоев. Любой путь гарантированно упрёт тебя рожей в дерьмо. Стены, которые ни обойти, ни сломать, не расшибившись; крутые повороты, заставляющие полностью менять тактику на ходу, без возможности даже остановиться и подумать; чёртовы рвы, преодоление которых оставляет тебя по локоть измазанным грязью и не только. Кисаки продумывал каждый свой шаг до мелочей, до каждого потенциального форс-мажора, но всё равно неминуемо встречался с тем, что могло разрушить всё в одночасье: текущий план, финальную цель и даже собственную жизнь. С каждым новым шагом ставки росли, превращая всё в игру в русскую рулетку — пять к шести, что пронесёт, и тот самый один барабан с патроном. Какого чёрта только во всё это затесался Ханма, было вопросом и тогда. Когда выгодой для него было то самое «развлечение», Кисаки просто молча наблюдал. Когда принятые решения выводили каждым ходом игру на новый уровень, Кисаки задал вопрос, на который так и не получил понятный ему ответ.«Почему ты следуешь за мной?»
Веки тяжело опускаются, и Кисаки сдвигает очки, растирая глаза до тошнотворных звёздочек. Чувствуя порезы воспаления каждым миллиметром глазного яблока.«А название этому состоянию я, кажется, придумал. Зависимость. Звучит, да?»
Звучит. Телевизионным шумом на фоне стало звучать. С того момента, когда на следующий день Ханма приходит в нужное время в нужное место. Встаёт как всегда рядом, на полшага позади, и слушает с неизменившимся скучающим лицом и извечной сигаретой в зубах. Когда Тетта отпускает нескольких членов банды и оборачивается на Ханму, тот только весело дёргает бровями в ожидании. И шум, непрекращающийся с момента, когда за спиной встала знакомая фигура, только усиливается. Кисаки смотрит исподлобья как всегда: холодно и требовательно. Но смотрит на несколько секунд дольше обычного, потому что этот самый фоновый шум, прорезающийся в голове низким голосом, бьёт по вискам. Стóит открыть рот, и в голове запускается первый слог. Тетта говорит чеканно, со стороны никто даже не подметил бы изменения, но с каждым новым словом в голове помехами собирается это чёртово слово. Он договаривает, коротко объяснив, из кого требуется выбить долг от Шуджи сегодня, и — как это было все эти три года — смотрит в чужие глаза. И они, глаза эти, в этот момент поднимаются тоже. Зрачок перемещается с губ Кисаки быстро, спокойно. До ступора просто спокойно устанавливая зрительный контакт. Тогда Тетта не меняется в лице, но угол подбородка опускается ниже. Тогда кажется, что Ханма сделал это оглушительно демонстративно. Тогда как будто появляется хороший повод с поличным поймать инструмент на неисправности и выкинуть к чертям собачьим. Но Шуджи только лениво повторяет «без необходимости не трогать», сказанное ему Теттой минутой ранее, и замолкает. После — короткий кивок и «будет сделано», брошенное уже в развороте. И Кисаки остаётся стоять глазами в стену, на которую только что ломано облокачивался Ханма, пытаясь заглушить монотонный шум внутри собственной черепной коробки. Но когда опускает взгляд себе под ноги, смотря на ещё слабо дымящийся окурок недалеко от собственной подошвы, глаз почти незаметно дёргается. Информация — это знания относительно фактов, событий, вещей, идей и понятий, которые в определённом контексте имеют конкретный смысл. Через три часа он возвращается. Задание выполнено. Более, сука, чем. Посредник не просто отдал деньги — он, по слухам, собрал вещи и укатил к родне в соседнюю префектуру. Эффективность на максимуме, хоть по головке гладь за выполненную команду. Данные идеальны. Но Кисаки не смотрит на данные, он смотрит на Ханму. На его руки: костяшки снова в свежих ссадинах, которые тот комментирует только меланхоличным «необходимость всё-таки появилась». Теперь, глядя на них, Кисаки не видит «издержки производства». Он слышит «веселят собственные побои, Ханма?», и снова на повтор запускается вечер накануне. Это превращает каждую секунду в пытку вниманием. Он, Кисаки, всегда был тем, кто наблюдает. Теперь он чувствует на себе взгляд. Постоянный, тяжёлый, немой. Взгляд, что складывается фоновым шумом в невыносимое «зависимость». Слово висит в воздухе квартиры, как запах гари после пожара. Не звучит, но нельзя не почувствовать. Кисаки пытается вернуть контроль через анализ. Информация о прошлом не меняется. Изменилось её значение. Каждый нейтральный факт теперь отбрасывает ядовитую тень. А самое парализующее — невозможность принять решение. Логика предлагает два пути: первое — устранить аномалию, второе — интегрировать её. Избавиться от Ханмы или попытаться ввести новые данные в уравнение. Прервать цикл до того, как непредсказуемая переменная обрушит всю систему или принять факт «зависимости» как данность и попробовать выстроить новые протоколы взаимодействия. Риск — потеря ключевого силового ресурса или его непредсказуемость. Шанс на успех — высокий или неизвестен, так как прецедентов не было. Мозг Кисаки, годами решавший уравнения, зависает в бесконечном цикле. Он не может выбрать. Потому что в обоих случаях он теряет контроль. И Кисаки вдруг с абсолютной, леденящей ясностью понимает: ошибка была не в инструменте. Ошибка была в изначальной классификации. Он всегда считал Ханму на первый взгляд сложным, но в конечном итоге — простым инструментом. Он ошибся. Ханма оказался не инструментом, а средой. Кисаки сравнивает это с «точкой бифуркации», в которой устойчивая система начинает вести себя хаотично. И Кисаки теперь застрял внутри этой среды. Он не оператор, он — одна из переменных в её неписаных правилах. Это осознание не приносит решения, но тихую, всепоглощающую ярость. Ярость на себя — за просчёт. На Ханму — за то, что он оказался чем-то большим, чем должен был быть. На ситуацию — за свою абсолютную, унизительную беспомощность. Именно в этот момент, когда тишина в комнате становится настолько густой, что ею можно подавиться, а собственные мысли звенят в висках на высокой, болезненной ноте, снаружи раздаются шаги. Они тяжёлые, неспешные. Знакомые. Мозг Кисаки, измученный бесконечным анализом, на долю секунды отключает рефлексию и выдает автоматический, почти животный ответ: Ханма. Протокол распознавания срабатывает сам собой, предлагая готовый сценарий: игнорировать, дать новое задание, продолжить работу в прежнем режиме, делая вид, что разрыва нет. Это даже не надежда. Это — усталость вперемешку с бессознательным желанием, чтобы всё хоть на минуту вернулось к простой, старой, понятной схеме. Поэтому он даже не оборачивается к двери. Он просто ждёт, так и смотря в темноту улицы. Ждёт звука открывающейся банки, скрежета зажигалки. Вторжения этого чужого, но привычного присутствия в его личное пространство. Но вместо этого приходит тишина. Долгая, неестественная пауза на площадке. А потом — лёгкий, металлический скрежет. Странный, меняющий амплитуду, периодически выпадая вовсе. Не похожий на звук вставляющегося в скважину ключа. Как будто кто-то водит кончиком отмычки по личинке замка. Сначала скашивается взгляд, когда тело напрягается, не давая двинуться. Мозг останавливает даже вдох, нейтрализует любой лишний звук, давая полностью сфокусироваться на слухе. Голова поворачивается инстинктивно в сторону тихого неритмичного скрежета, но тело продолжает давить на ноги, в мышцы которых как будто залили свинец. Частота сердечных сокращений учащается, это ощущается пульсацией биения сердца в глотке. Тахикардия как компенсаторный механизм в ответ на выброс адреналина и кортизола. Выброс адреналина и кортизола как мгновенная реакция надпочечников при страхе. Эта реакция носит название «бей или беги». Запускается симпатической нервной системой. Предложена американским физиологом Уолтером Кенноном в ХХ веке. Информация выпущенной стрелой проносится в голове Тетты вместе с ещё одной короткой, но простой мыслью: Это не Ханма. Взгляд фокусируется, пока до слуха доносятся тихие гортанные смешки, и перед глазами циферблат часов смотрит в ответ неестественным светом с экрана ноутбука:«21:44»
21:26 Шуджи флегматично рассматривает витрину с выстроенными в ряд банками пива. Проходится глазами сначала в одну, затем в другую сторону, цепляет несколько и разворачивается в сторону кассы. Без особого интереса смотрит на мнущуюся уже с минуту в конце рядов девушку, чей взгляд в свою сторону ловил всё то время, пока выбирал напитки. Почти проходит мимо, когда замечает кинутый сначала ему под ноги, а затем на верхнюю полку взгляд. От понимания вырывается звонкая усмешка, и Ханма, уже находясь за чужой спиной, делает шаг к витрине. — Оно? — низко тянет Шуджи, с весельем подмечая, как и без того маленькое тело сжимается, и кончиками пальцев подцепляет бутылку газировки за крышку. — Смелее, возможности чужого тела использовать не грех. Девушка ещё сильнее напрягается после услышанного, испуганно поднимая взгляд на секунду, но принимает протянутую бутылку и кивает, шелестя смазанным «спасибо большое». Быстрым движением поправляет накинутую на плечо сумку, сжимает маленький пакет в руке. В котором парень признаёт аккуратно упакованную коробку, очевидно, шоколада. Вон даже кажется уголок прикреплённой записки торчит. Шуджи растягивает губы, обнажая зубы, смотря ещё несколько секунд на чужое напряжение, что считывается в поджатой линии губ, в жмущихся друг к другу тонких ногах, слабо прикрытых короткой юбкой, во вжатой в плечи шее, и ещё раз хмыкает. Лениво отступает назад и неспешно плетётся к кассе, уже через плечо кидая весёлое: — Не за что. С интересом рассматривает выложенные на прилавок сладости в тематических упаковках. Когда до слуха после короткого писка сканера доносится сумма оплаты, Шуджи молча докладывает коробку в форме сердца с издевательской улыбкой и достаёт смятые купюры из кармана. Возрастная кассирша косится на парня, на криво растянутую линию губ, но молча пробивает товар. Пройдя переулками длинные лабиринты застроек, Шуджи выходит к нужной многоэтажке с другой стороны дороги. Прислоняется к стене, навалившись плечом, и подкуривает сигарету, так и оставаясь в темноте переулка за мусорными баками. Зажигалка в пальцах предательски чиркает, не желая высечь огонь, и Шуджи, тихо выругавшись, делает желанную тягу спустя пару тройку попыток, прижимаясь виском к холодной поверхности кирпича. Дым щиплет глаза, смешиваясь с вечерним холодом. Шуджи смотрит, как тонкая струя поднимается вверх и растворяется в темноте. Мысли текут как смола. Последние две недели тянутся резиной. Кисаки молчит. Не в том смысле, что не разговаривает — разговаривает, отдаёт команды, смотрит своим обычным холодным взглядом исподлобья. Можно было бы сказать, что обыденно. Но в параллель с обыденностью теперь маленьким наростом маячит и инородность. Постоянная линия загрузки, выдающая, на удивление Шуджи, ошибку в конце. Казалось бы, любая попавшая в руки Кисаки информация обязательно переваривается до самого лучшего варианта. Оптимального. «Рационального», как всегда любит выражаться Кисаки. Шуджи усмехается собственным мыслям и затягивается глубже. Никотин приятно холодит горло. Хоть и парадоксально, но факт: Кисаки вот уже не первую неделю не приходит ни к чему. Шуджи продолжает делать всё, как и прежде, задаваясь вопросом, сколько времени тому понадобится, чтобы переварить. И переварит ли вообще. Может, решит, что проще вырезать поехавший винтик из всех планов к чертям. Избавиться от источника помех. Шуджи знает, что для Кисаки это было бы логично. Рационально, конечно же. И от этих мыслей внутри, собственно, ничего даже не меняется. Только пустота, к которой он привык за время до встречи с Теттой, немного подсасывает под рёбрами. Та, которую Кисаки когда-то заполнил своими планами, своим голосом, своим присутствием. Если Тетта решит его убрать — значит, пустота вернётся. Значит, снова будет та серая, бесконечная плёнка мира, по которой он бил кулаками без всякого интереса. Значит, откат на пару лет. Пальцы машинально тянутся к пачке за новой сигаретой. Шуджи выбивает одну, подносит к губам, чиркает зажигалкой. Она не зажигается. Он чиркает снова. Тишина. Только бесполезное стальное колёсико скребёт по кремню, не высекая ни искры. — Сука, — выдыхает Ханма без особой злости, скорее с усталой констатацией. Смотрит на часы.«21:41»
Кисаки, скорее всего, сидит за своим ноутбуком, как приклеенный. Шуджи бросает взгляд наверх, точно на нужное окно, и выгибает бровь, останавливаясь на подсвечиваемой светом комнатной лампочки фигуре, с зажатой в губах неподкуренной сигаретой. Тетта стоит у окна. На секунду Шуджи кажется, что тот смотрит аккурат на него, но парень быстро понимает, что едва ли с окна можно его разглядеть в тёмном переулке. Особенно со зрением Кисаки. Ханма хмыкает, продолжая смотреть на очевидно размышляющую о чём-то крайне важном фигуру с десяток секунд, после чего всё-таки возвращается к другой своей проблеме: сигареты без зажигалки — катастрофа локального масштаба. Можно, конечно, подняться и стрельнуть у кого-то на этаже. Но в этом районе ночью открытые двери — редкость, а стучаться чёрт знает сколько времени к незнакомцам с просьбой дать огоньку лениво. На секунду перед глазами мелькают силуэты фигур, нырнувшие в подъезд, выученный до каждой трещины в ступеньках от первого до четвёртого этажа. — Ну, опоздать на пятнадцать минут не страшно, — бормочет он будто бы слышащему его Кисаки и разворачивается обратно в сторону магазина. Шаг размеренный, неспешный. Ничего, зажигалка важнее спешки, а Кисаки никуда не денется. Подождёт. 21:49 В квартире на четвёртом этаже Кисаки Тетта сидит на стуле. Не на своём, рабочем, удобном, с колёсиками и подлокотниками. На обычном кухонном, что притащили в зал, жёстком, с прямой спинкой, в которую впиваются собственные позвонки. Руки связаны за спиной пластиковой — предусмотрительно, сука, прихваченной — стяжкой. Во рту привкус крови из разбитой губы. Тошнота бьёт в голову головокружением. Голоса гудят где-то слева. Двое. Третий же с самого начала их прихода бросил сквозь булькающий смех «я посрать, сами тут возитесь». Сейчас с другой части квартиры доносится приглушённый, едва различимый ритм музыки. Из наушников. Идиот. — Чё вылупился, малолетний урод? — один из них, тот, что постарше, присаживается на корточки перед Теттой. От перекошенной рожи, чьи черты подозрительно напоминают фенотип портрета с подписью «пациент с умственной отсталостью», разит перегаром и дешёвым табаком. Раньше людей с таким диагнозом называли имбецилами. — Ссышь? А должен был раньше ссать, когда моего брата калечить решил. Кисаки молчит, пока глаза неотрывно смотрят прямо. Внутри — ледяная, кристально чистая ярость, приправленная усталостью от собственного бессилия. Информация, собранная за секунды после того, как дверь поддалась, сейчас прокручивается в голове с бешеной скоростью: двое в комнате, один в туалете, нож на поясе у «с умственной отсталостью», монтировка у второго, толстого. Шансов нет. Орать глупо — никто не услышит, стены толстые, соседи — алкаши с пятого. Если дёргаться — просто изобьют быстрее. Остаётся ждать. Едва ли чуда, но любое действие, на которое Тетта сейчас способен, не имеет никакого смысла. Может, они просто хотят запугать. Может, покалечить. Может, убить. Нет никакой информации, чтобы спрогнозировать. Второй гопник, толстый, с заплывшим, блестящим от пота лицом и мутными глазами, возвращается с кухни с банкой пива в руке и с громким щелчком вскрывает её, делая жадный глоток. — Нормально тут, — говорит он, оглядывая комнату. — Комп у него, смотри. Дорогой небось. — Не трогай, — имбецил даже не оборачивается. — Сначала базар, потом бабло, потом барахло. Кисаки смотрит на свои записи на столе: разбросаны, но вроде целы. Ноутбук закрыт, данные не утекли. Пока, по крайней мере. Если находящиеся перед ним люди вообще имеют такой навык, как чтение. Сердце колотится ровно, чётко, как метроном. Страх есть, он всегда есть, но сейчас он где-то глубоко, придавлен сверху бетонной плитой расчёта. Если они убьют его — Ханма узнает. По логике, они должны думать именно так. Примитивное мышление порождает примитивные приоритеты: физическую силу боятся. Ханма силён, Ханма всегда стоял на виду подле Кисаки. Вопрос, сделает ли вообще Ханма что-либо, если его, Тетту, уже грохнут, вторичный. Нет никаких логичных причин для него напрягаться, будь Кисаки уже бесполезен. Неозвученный лидер шайки замечает что-то в его взгляде и мерзко ухмыляется. — Чё, ждёшь кого? — тянет он, поднимаясь и засовывая руки в карманы. — Этого, психованного, который за тобой как тень таскается? Знаем мы этого фрика. Нету твоего бычка, малой. Шляется где-то. А мы тут. И у нас к тебе разговор серьёзный. Кисаки молчит, но где-то под рёбрами неприятно холодеет. Ханмы нет. Ханма где-то шляется. И это почему-то самое страшное, что он слышал за весь вечер. 21:52 В магазине тепло, пахнет выпечкой и кофе. Шуджи подходит к той же кассе, замечает ту же кассиршу. Протягивает неработающую зажигалку. — Такую же. Женщина молча кивает, пробивает товар. Шуджи расплачивается, забирает зажигалку, тут же вскрывает упаковку, подносит к сигарете, зажатой в зубах. Чиркает. Огонь — приятное, ровное пламя — есть. Он делает глубокую затяжку, прикрывая глаза от удовольствия, и не спеша выходит на улицу. Обратная дорога занимает минут десять. Он идёт тем же маршрутом, мимо тех же мусорных баков, плетётся поперёк дороги, подходя к подъезду. Рука привычно тянется к домофону, набирает код. Дверь открывается с противным писком. Шуджи заходит, придерживая её ногой, пока затягивается в последний раз перед тем, как раздавить окурок о стену у входа. Ступеньки вымазаны последствием хреновой погоды, оставшейся мокрой грязью на чужих подошвах. Зрачок чуть пляшет, фокусируясь на узоре на втором пролёте. Протекторы явно от берц. Несколько пар. Взгляд скользит по следам, что опережают Ханму по направлению наверх. Шаг не сбивает свой ритм, разве что бесконтрольно ускоряется, пока не доносит до нужного этажа. Четвёртый, первая квартира по правой стороне. Находясь перед нужной дверью, Шуджи только пару секунд стоит, молча смотря на грязное месиво у входа. Месиво, которым обрывается дорожка грязных отпечатков чьих-то берц. Ханма не успевает оторвать взгляд, как до слуха доносится приглушённых хохот. Грубый, пьяный, непонятный, который бьёт сначала в мозг, а потом в плечи, что в секунду наливаются железной тяжестью. Возможно, это кто-то из своих. Взгляд цепляется за замочную скважину. Тонкая сломанная отмычка перекошено торчит, очевидно, застряв внутри. Такое происходит, если давишь слишком сильно, взламывая чью-то дверь. Ладонь тянется к ручке, и та послушно поддаётся, впуская внутрь. Шуджи медленно, беззвучно ставит пакет с пивом на пол, у стены. Прихожая пуста. Куртки валяются на полу. Они чужие, вонючие, дешёвые. На вешалке ровно висит дублёнка Кисаки. Шуджи медленно моргает. Голоса слышны из зала. Справа, за углом. И ещё один звук — приглушённая, едва различимая музыка. Из туалета. Голова поворачивается на монотонный ритм. Дверь в туалет прикрыта, под ней — тонкая линия тусклого света. Кто-то сидит там, врубил музыку в наушниках и даже не слышит, что происходит в квартире. Третий. Самый тупой. Ханма смотрит на эту дверь несколько секунд пустым плоским взглядом. Потом переводит его на проход в зал. И проходит прямо. Кухня. Включённая лампочка уже которую неделю с потрескиванием мигает, холодильник исходится тихим гудением. Несколько шагов, и упираешься в шкаф с приборами. Это местные, пылятся тут ещё с момента, когда они зашли в эту квартиру впервые. Кисаки, конечно, не было дела, что разбросано по полкам, а вот Шуджи в своё время от безделья прошерстил все. Разделочный молоток лежал у дальней стенки, поперёк. Большой, железный, с маленькими затупленными зубцами с одной стороны. Кисаки тогда сказал, что это называется тендерайзер. Разрушает мышечные волокна и соединительные ткани, чтобы мясо было нежнее и сочнее. Шуджи тогда пошутил, что такой вещицей можно ушатать с одного удара. Пальцы сжимают рукоять, удобно умещая инструмент в ладони. Он выходит с кухни и движется к залу. Тендерайзер чуть покачивается в ритм беззвучных шагов у бедра. Встав у дверного проёма, чуть выглядывает из-за косяка. Картинка застывает в голове мгновенно, фотографией: Кисаки. Сидит на стуле посередине комнаты, руки за спиной, губа разбита, под глазом наливается синяк. Смотрит прямо перед собой, сквозь гопников, как будто сквозь всю комнату. Очков, разумеется, на нём нет. Рядом с ним, вполоборота, толстый детина с банкой пива в руке. Той самой, что Шуджи покупал неделю назад. На вкус оказалось отвратным, вот и осталась валяться в холодильнике. Поэтому в прихожей в пакете лежит нормальное, проверенное. Детина ржёт над чем-то, скаля кривые зубы. Напротив Кисаки — главный, с широким лицом, нервный. Ходит взад-вперёд, размахивает руками, что-то вещает. На поясе красуется нож. — ...понял теперь, сука, с кем связался? Мой брат теперь без двух пальцев, а ты тут в тепле сидишь, как крыса, со своим психом! Думаешь, он тебя спасёт? Да он даже не припёрся! Ссыт где-то в подворотне, понял? Никому ты не нужен, урод мелкий, понял? Кисаки молчит. Только смотрит прямо сквозь надрывающегося пацана. И тут Шуджи видит, как его взгляд на долю секунды смещается в сторону дверного проёма. На него. Глаза Кисаки расширяются совсем чуть-чуть, почти микроскопически. Любой другой не заметил бы. Шуджи замирает. Смотрит в ответ, глаза в глаза, только чуть заметно наклоняет голову, глядя из-за косяка. С ледяным спокойствием, разве что открытый взгляд с суженными зрачками выдаёт, насколько всё тело напряженно. В руке у него что-то слабо отблескивает. Кисаки коротко сглатывает и снова переводит взгляд обратно, делая вид, что ничего не произошло. Никто ничего и не замечает. Один хлещет пиво, второй продолжает вещать, распаляясь всё больше. — Да я тебя сейчас так разрисую, мамочка родная не узнает! А потом этого твоего, что пальцы отрезал моему брату, тоже найдём, и его тоже— — Блять! Банка звонко ударяется о деревянный пол. Гопник вздрагивает, резко оборачиваясь на чужой вскрик, но застывает за секунду. Лицо его вытягивается, когда он видит высокую, бесшумно приближающуюся фигуру. И топорик в опущенной руке. Губа съезжает куда-то в сторону, делая лицо ещё более идиотским. — Какого х... — начинает он, рука тянется к ножу на поясе. Он не договаривает. Один короткий, резкий шаг. Взмах — не широкий, экономный, на который не требуется и секунды. Лезвие входит в висок с мокрым, чавкающим звуком, который в тишине комнаты бьёт по барабанным перепонкам. Тело оседает на пол раньше, чем Шуджи успевает выдернуть топорик обратно. Кровь толчками выплёскивается на линолеум, медленно ползя к ногам Кисаки тёплой, липкой волной. Толстый смотрит с открытым ртом, так и не сдвинувшись с места. Рука тянется в монтировке, что лежит на диване. Слишком далеко, чтобы дотянуться. Шуджи делает шаг к нему так же медленно, так же спокойно. Толстяк смотрит на чужие глаза, в монолите которых при должном старании мог бы рассмотреть собственное отражение. — Не надо... — свистяще сипит, выставляя перед собой дрожащие руки. — Не надо, я заплачу, я всё... Удар приходится в шею, чуть выше ключицы. Толстый хрипит, хватается за рану, кровь хлещет между пальцами, и он заваливается на диван, сбивая по пути маленькую тумбочку возле. Тишина, резко пришедшая на смену нескончаемого говора, что Кисаки выслушивал последние двадцать минут, стоит гулом в ушах. Только булькающие звуки из горла толстого с ней резонируют, но они быстро стихают. И музыка. Из блядского туалета. Всё так же приглушённо, ритмично доносится дешёвый поп-бит. Тот, третий, даже не вышел. Сидит в наушниках и ничего не слышит. Шуджи смотрит на Кисаки. В радужках почти не видно зрачков, разве что маленькими точками посередине, но как будто с немым вопросом: «Ты как? Цел?» Кисаки смотрит в ответ. Губа разбита, глаз заплывает, у ног — чужая кровь. И внутри — полный раздрай: страх, облегчение, ярость, и это дурацкое, неуместное «Пришёл. Он реально пришёл», которое проносится в голове без возможности как-то отконтролировать. Шуджи молча разворачивается и идёт к туалету. Дверь всё так же прикрыта. Изнутри — всё тот же тусклый свет, и музыка, музыка, музыка. Кто-то там сидит на унитазе, в наушниках, тупо уставившись в телефон. В этот момент пульсирующее раздражение пробегается вдоль шейных позвонков, разливается прямо в голову. Шуджи толкает дверь. Парень поднимает глаза. Молодой, лет шестнадцати — ровесник Тетты —, в дешёвой толстовке. В глазах — скука, раздражение от того, что отвлекли. Он даже не видит топорик сначала. Открывает рот, чтобы сказать: «Какого х...» Видит. Глаза округляются, пока наушники выпадают из ушей, повисая на шее, заполняя комнату пронзительным, дурацким J-Pop'ом, звучащим из крошечных динамиков. Он пытается вскочить. Замах короткий, хлёсткий. Лезвие входит в висок так же легко, как в масло. Тело парня бьётся затылком о стену кабинки, сползает вниз, застывая в неестественной позе на унитазе. Наушники продолжают играть, заливаясь истеричным женским вокалом. Шуджи стоит над ним пару секунд, смотря в упор. Потом выдёргивает топорик, вытирает лезвие о чужую толстовку и выходит. Тендерайзер всё ещё в руке, пальцы сжимают рукоять — костяшки побелели, но сам парень будто этого не замечает. Смотрит на коридор, на груду курток на полу. Подошвой обуви давит в середину этой кучи и отшвыривает её в угол. В носу стоит спёртый букет из запахов: стоячая духота непроветренной квартиры, пот и ещё один. Забившийся в ноздри запах жидкого железа. Парень ровным шагом подходит к двери, защёлкивает замок изнутри. Краем глаза замечает белый комок у двери. Разворачивается в сторону комнаты, не глядя подбирает оставленный в самом начале пакет и идёт обратно. Кисаки, всё так же прикованный к стулу, смотрит с немым вопросом, пока парень молча подходит к дивану, умещая шелестящий пакет на другой край от лежащего на нём тела. Смотрит на лицо, чьё выражение не изменилось с момента, как Тетта заметил его в дверном проёме. Глаза с застывшими узкими зрачками. Зрачки эти проходятся по Кисаки, задерживаясь на следах побоев чуть дольше, плотнее. Но Шуджи только молча отворачивается, запуская руку в пакет. Тетта смотрит в его сторону, на его затылок, идёт вдоль свисающей руки с так и зажатым инструментом. Затем скользит вбок, к лежащему на диване телу, после чего, задержавшись пустым взглядом пару секунд, опускает глаза, аккурат недалеко от собственных ног. Смотрит на уже приличную лужу крови, что вытекла из пробитой головы на полу, думая о том, что за стеной, в туалете, лежит ещё одно тело. Три, мать их, трупа. Мысли сбиваются, но Тетта продолжает смотреть на валяющееся тело, взвешивая, где оно и ещё два таких же должны оказаться к утру, чтобы их уже никто никогда не нашёл. В идеале — даже их собственные призраки. Взгляд даже не фокусируется, когда напротив становится тело, а на колени что-то приземляется. Требуется несколько секунд, чтобы признать в лежащем предмете коробку. Шоколада. Обёрнутую розовой лентой. Голову ведёт, виски пульсируют, а зрение плывёт, но Кисаки смотрит на эту коробку так, будто она — прямое продолжение его мыслей по утилизации трёх чёртовых трупов, а не какой-то абсолютно инородный предмет на его коленях. Парень хмурится, медленно поднимая взгляд. Перед которым картинка розовой ленты сменяется сначала бордовыми пятнами крови на железных иглах и коже сомкнутой на рукоятке ладони, а затем блеском янтаря чужих радужек. Шуджи, наклонив голову вперёд, смотрит в ответ всё так же без всяких эмоций. Но видит в светлых глазах попытку прогрузиться, что, очевидно, терпит сбой, и ровным тоном выдаёт: — С Днём святого Валентина. Низкий голос бьёт по ушам, лопает вакуум, что образовался за несколько минут звенящей тишины, отчего Тетта морщится. Несколько раз моргает, опуская глаза на коробку и поднимая обратно на Ханму. Всё ещё пытаясь ввести эту коробку с розовой ленточкой в реальность, в которой они, эта квартира, и три блядских гопника, которых Шуджи убил сраным разделочным молотком. И только когда в золотых радужках замечается веселье, до парня, наконец, доходят только что сказанные слова. Голова, готовая взорваться после последнего получаса, с глухим стуком откидывается на спинку стула. Напряжение, дошедшее по ощущениям до края, надутым шариком лопается как от иглы, обрушиваясь свинцовой усталостью. — Развяжи меня уже, блять, наконец. Из туалета всё играет музыка.
