Спайка
12 мая 2026 г., 00:00
В комнате с выключенным светом Кисаки сидит в кресле, чувствуя редкие капли, что сбегают с кончиков волос по коже на шейных позвонках. Полотенце, уже всё промокшее, накинуто на макушку, свисает по обе стороны лица. Огромная футболка широким вырезом горловины скашивается на одну сторону, пытается сползти с плеча. Футболка эта пропитана смесью запахов порошка, табачного дыма и ещё одним. Запах самого человека, кому эта вещь принадлежит. Тетта поправляет ткань, чтобы та при удобном случае опять принялась за старое.
Внутри головы, наконец, пусто. Мысли, конечно, всё лезут, но обрываются ещё на подходе. Их много, и они ждут своего часа, но сейчас даже резервные силы были потрачены там, в квартире, где остались телефонные звонки и спёртое тянущееся ожидание в воздухе.
Где кожа запястий саднила, пока непослушные, одеревеневшие пальцы искали нужный номер в телефонной книжке.
Где охрипший голос, не желавший никак прочиститься, говорил «Да, это я… возьми несколько парней. Надо убраться», говорил название улицы и номер дома, говорил «Нужна машина, мусора много. Три мешка».
Где поплывшее зрение — один глаз особенно не хотел фокусироваться, синяк вокруг орбиты затёк — осматривало комнату, осматривало лежащие тела, осматривало впитывающиеся в диван пятна крови.
Смотрело на высокую фигуру, сидящую поодаль от тела на полу, подошвами обуви совсем близко от линии туловища, и молча пьющую пиво.
Окровавленный тендерайзер так же лежал на полу, рядом с бедром Шуджи.
Ожидание текло вязко, душно, и даже открытое окно с остатками зимы в воздухе не спасало ситуацию. Не спасала и ледяная банка пива из холодильника, что Кисаки приложил к расцветающей ало-фиолетовым букетом гематоме у глаза. Банку эту принёс Ханма, когда вышел, чтобы выключить, наконец, жужжащую помехами музыку, так и орущую из динамиков наушников. Протянул банку, бросил короткое «Приложи к лицу» в ответ на выражение лица Кисаки, которого скривило при взгляде на алкоголь, и отошёл в угол комнаты, садясь прямо на пол. В этой квартире не было даже никаких пакетов, стрейч плёнки, скотча. Не было ничего, чем можно было бы занять время ожидания. А потом Ханма, облокотившийся на стену и смотрящий неотрывно на Тетту, вдруг сказал:
— Как закончим, можем у меня переночевать, — Кисаки, смотрящий в стену перед собой, сморгнул ступор и вопросительно посмотрел на него. И устало прикрыл глаза, когда Шуджи спокойно продолжил. — Домой посреди ночи запрёшься, ещё и с таким лицом? Ты же вроде перед родителями хорошего мальчика отыгрываешь. Можешь, конечно, в этой квартире остаться, но такое себе веселье, не находишь?
Кисаки молча сидел, обдумывая, и, наконец, коротко кивнув, снова взял телефон. Прочистил опять горло, заговорил ровно.
— Привет. Да, всё хорошо, — глаза попеременно смотрели то на одно, то на другое тело. — Слушай, я сегодня домой не вернусь, ладно? Да… — парень быстро посмотрел на Шуджи и обратно уставился перед собой, слушая голос матери. — Да, у друга. Тут с игрой одной проблемы: уровень сложный, хочу сегодня пройти уже всё, — Ханма глухо прыснул в банку. Словил недовольный взгляд, отчего стало только смешнее, но послушно поджал губы, пытаясь убрать улыбку, и молча отпил пиво. — Да, с этим проблем нет… Ага, до завтра.
Отодвинув от уха телефон, ровно уставился на Ханму, который в ответ уже не сдерживаясь улыбнулся в зубы, прикрыв глаза.
— Смешно тебе?
— Пиздец как, — Шуджи упёрся затылком в стену и, несколько секунд помолчав, снова тихо, почти беззвучно, засмеялся. — А лицо с фингалом — это вы с другом не поделили, как уровень правильно проходить надо было?
Кисаки выгнул бровь, но, помедлив с ответом, сам хмыкнул, криво улыбнувшись, и откинулся на спинку своего стула, закрывая чертовски уставшие глаза.
А потом был тихий стук в дверь. Были «Вот это пиздец…» и возня с упаковкой «мусора». Были поручения, куда это вывести и как утилизировать. Были приняты решения избавиться от дивана и ещё нескольких вещей уже завтра, потому что «С этим бы дерьмом разобраться для начала». Было не к месту брошенное «Ого, у тебя что, есть подружка, капитан? Или это тайная поклонница?», когда один из парней заметил тупую коробку с розовой ленточкой. Когда Ханма как раз кидал в чёрный плотный пакет измазанный подсохшей кровью молоток с непроницаемым, выглядящим вечно скучающим, выражением лица.
Когда из окна можно было увидеть отъезжающую машину, было уже за полночь.
Всё тело тянуще ныло, больше от усталости, чем от боли. Ныли мышцы, суставы, будто бы даже кожа. Ныла и голова.
И тогда Ханма бросил короткое «Идём?». Кисаки измотано прикрыл глаза, так и стоя спиной к комнате, к багровым разводам, к задавшему вопрос Шуджи. Короткие вдох-выдох, и парень развернулся, вышел из комнаты с таким же коротким «Идём», сказанным как можно ровнее.
Любой путь гарантированно упрёт тебя рожей в дерьмо.
Кисаки думал об этом несколько часов назад, стоя у окна. Но сегодня снова оказалось пять к шести, и барабан с патроном в русской рулетке не сыграл.
До ушей доносится тихий скрип двери из коридора, возвращая Тетту к реальности. Хоть особо не видит ничего без очков в тёмной комнате, всё равно скашивает взгляд на зашедшего Ханму. Жмурится, когда после щелчка в глаза бьёт искусственным светом. Парень на автомате трёт веки, пытаясь справиться с режущим жжением, и тихо матерится сквозь шипение, когда слева — там, где расцветает гематома — кожа сразу же отдаётся болью от прикосновения.
Тетта приоткрывает глаза, ладонью прикрываясь от света, но видит только чужие ноги напротив. С раздражённым прищуром смотрит выше. Лицо Шуджи, с непривычно опущенными влажными прядями на лбу, смотрит с приподнятыми бровями.
— Решил, что с одним глазом будешь Всевидящим Оком?
— Нахер ты свет включил?
Шуджи хмыкает и садится на корточки. Тетта замечает принесённый ящик, когда Ханма уже умещает его на маленьком столике возле кресла. Щёлкает клипсами и откидывает крышку. Содержимое смотрит на Кисаки флаконами, упаковками мазей, ватой и прочим арсеналом классической аптечки.
— Доктор Ханма к вашим услугам.
Когда Шуджи методично начинает копошиться в ней, Кисаки даже просто сидит, молча наблюдая за чужими длинными пальцами. Когда эти пальцы оказываются перед его лицом с пропитанной антисептиком ватой, вжимает голову в шею.
— Я что, сам себе лицо не обработаю, какого чёрта ты лезешь?
— Сам себе ты сейчас и без того подбитый глаз решил додавить, — Ханма, увидев чужое недовольство и раздражённо изломанную бровь, только довольно улыбается. — Плюс тебя шатало периодически всю дорогу до моей квартиры, видать хорошо мозги твои гениальные приложило. Ну а без очков ты вообще опасен для общества, так что позволь семпаю позаботиться о себе и сиди спокойно.♡
Тетта молчит. Смотрит прямо, глаза в глаза, неспешно моргая несколько раз. Цепляет всё так же висящее на голове полотенце и роняет на подлокотник.
— Ну ахуеть, семпай.
Уже было хотевший начать всё-таки заняться делом Шуджи, поджав губы, беззвучно прыскает, роняет голову вперёд. Проводит ладонью по лицу, растирая, и упирается подбородком, прикрывая рот.
— Пиздец ты противный, Кисаки.
В ответ Тетта только скептично закатывает глаза. Желание ответить обрывается навалившейся волной усталости. Понимая, что спорить нет ни желания, ни сил, ведёт плечами и подаётся вперёд, упираясь локтями в колени, без слов давая зелёный свет. Футболка, только и ждавшая момента, скашивается, победно слетая с плеча в который раз. У Кисаки нервно дёргается уголок губ, но сам он только механически ведёт плечом ещё раз, поправляя одежду. На секунду на скулах проступают желваки.
Не хватало ещё, чтобы после всего букета событий прошедшего вечера, бунтующий кусок ткани стал финальным ударом по нервной системе.
Глаза Шуджи, плавно опустившиеся с наклоном головы вбок точно по траектории движения одежды, зависают чуть дольше, чем на пару секунд. Зависают вязко, оставляя после себя фантомную липкость на коже. Он медленно, как будто даже сонно, прикрывает глаза, после чего смотрит уже прямо, от вида чужого раздражения привычно весело щурясь и игриво дёргая бровями вверх.
— Чего такой недовольный, не любишь оверсайз?
Как секундный перебой на экране телевизора. Эффект двадцать пятого кадра. Когда в привычные двадцать четыре в секунду влезает ещё один, отличный от остальных.
Инородный.
Кисаки не меняется в лице. Молча переводит взгляд на всё ещё зажатый в чужих пальцах смоченный кусок ваты и коротко кивает на него.
Шуджи приближается. Движения спокойные, выверенные, будто настраивает сложный механизм. В комнате звенит тишина: за окном редкие машины, в трубах что-то гудит, с кухни тянет табаком и холодом.
— Руки у тебя ледяные, — вдруг говорит Кисаки. Не жалоба, скорее простой факт.
— А у тебя лицо горячее, — Шуджи не поднимает глаз, сосредоточенно промокает кожу антисептиком. — Нормальная реакция на воспаление. Или на стресс. Или на меня. Выбирай любой вариант.
Тетта усмехается через нос, коротко, почти неслышно. Вата касается кожи у виска — холодит, жжёт, оставляет за собой резкий, аптечный след. Кисаки не отстраняется, только веки на полтона опускаются, когда антисептик въедается в свежую ссадину.
— Терпи, — бросает Ханма. Голос ниже обычного, без привычной тягучей издёвки. Проводит ватой по дуге, захватывая край синяка. Пальцы свободной руки ложатся на скулу Кисаки, не сжимая, просто фиксируя. — А то сейчас зашьёшь глаз, будешь потом в очках, как профессор.
— У меня и так очки, — тихо отвечает Тетта. Губы почти не шевелятся. Слова вылетают ровно, но с лёгкой, едва уловимой хрипотцой в конце.
— Эти не считаются. Эти — по инструкции. А новые будут — от безысходности. Разница есть.
Шуджи меняет вату. Бросает использованную в пустой стакан из-под воды, та глухо стукается о дно. В комнате продолжает давить плотной, как воздух перед грозой, тишиной. Каждый звук усилен: скрип пружины кресла, когда Кисаки чуть смещает вес, ровное, размеренное дыхание Ханмы, тихое шуршание ткани футболки, что снова сползает с плеча.
Тетта не поправляет. Пусть лежит. Пусть висит. Пусть будет хоть что-то, что не требует контроля.
Ханма замечает, и взгляд скользит по оголённой ключице, задерживается на пульсирующей жилке у основания шеи, что бьётся ровно. Слишком ровно для человека, который несколько часов назад сидел в стяжках. Шуджи медленно выдыхает. Носит с собой этот ритм, подстраиваясь под него, как под метроном.
— Ты чего молчишь? — спрашивает он, не отрывая рук. Протирает разбитую губу, аккуратно, без нажима. Вата уже розовая. — Обычно после таких вечеров у тебя хотя бы три страницы лекции по моей некомпетентности готово.
— Лекция будет завтра, — Кисаки приоткрывает глаза. Смотрит прямо на него. Зрачки широкие, но фокус чёткий. — Когда голова перестанет гудеть, а руки перестанут дрожать. Тогда и поговорим, каким местом ты руководствуешься, решая вывалить не пойми откуда взявшийся шоколад, когда в нашей квартире три сраных трупа.
Шуджи слегка прикусывает щеку изнутри. «В нашей» прокручивается на языке, но парень только молча продолжает своё занятие.
— Шоколад — это стратегический резерв, — парирует, сглатывая желание поддеть за формулировку, которую Кисаки, очевидно, выбрал даже не задумываясь. Уголок губ дёргается, но улыбка не распускается. Остаётся где-то в уголках, в складках у глаз. Парень смотрит на чужое лицо, как будто выискивая необработанные участки, но неожиданно добавляет.— Ты когда вообще последний раз спал?
— Не помню.
— А ел?
— Ханма, — Кисаки смотрит на него с лёгким прищуром здорового глаза, и голос становится чуть жёстче. — Ты мне лицо обрабатываешь или в мамочку играешь?
— Семпай, — поправляет Шуджи серьёзно. — Семпай играет.
Кисаки выдыхает, и в этом выдохе — смесь раздражения, усталости и чего-то ещё, что он сам не стал бы разбирать. Шуджи замечает, но не комментирует. Только меняет вату, проводит по линии челюсти, потом легонько касается пальцами подбородка, придерживая, чтобы осмотреть разбитую губу.
— Разожми, — командует он почти без интонации.
Кисаки разжимает, позволяя большим пальцем оттянуть нижнюю губу, осмотреть ранку изнутри. Шуджи хмурится, но ничего не говорит, только тянется за мазью.
— Будешь мне теперь медсестрой? — бормочет Кисаки, пока тот выдавливает гель на палец.
— А ты будешь жаловаться? — Шуджи наносит мазь тонким слоем, осторожно, почти не касаясь. — Или уже привык, что я везде лезу?
Вопрос повисает. Шуджи не отводит взгляда, Кисаки не отворачивается. В комнате тихо настолько, что слышно, как по стеклу стекает конденсат с окна.
— Привык, — говорит Кисаки ровно. — Ты всегда лез. Просто раньше я не обращал внимания.
— А теперь обращаешь?
— Теперь я вынужден обращать внимание на всё, что связано с тобой, — Кисаки произносит это тем же тоном, каким обсуждал бы новую переменную в уравнении. — Ты создал слишком много шума. Приходится пересчитывать.
Шуджи замирает с тюбиком в руке. Смотрит на Кисаки снизу вверх, и в его глазах мелькает что-то — не насмешка, не торжество, а скорее удивление. Как будто он только что услышал признание, хотя Кисаки, конечно, ничего такого не говорил.
— Пересчитываешь, — повторяет он медленно, пробуя слово на вкус. — И как, сходится?
— Пока нет, — Кисаки отводит взгляд первым. Тянет руку к аптечке, берёт пластырь, протягивает Шуджи. — Заклей. Чтобы не расходилось.
Тот кивает и заклеивает последнюю ссадину пластырем. Пальцы задерживаются на коже дольше, чем нужно. На долю секунды. Достаточно, чтобы почувствовать тепло, достаточно, чтобы Кисаки это зафиксировал. Достаточно, чтобы воздух между ними сгустился до состояния, когда вдох приходится делать осознанно.
— Будешь считать дальше? — спрашивает Шуджи, убирая руку.
— Буду, — Кисаки поднимает на него взгляд. Усталый, но цепкий. — Пока не сойдётся.
Шуджи с коротким кивком отстраняется и закрывает аптечку. Встаёт, потягиваясь, и в движении этом — ломаная грация, привычная, знакомая до боли. Кисаки смотрит, как он идёт к кухне, слышит звук открывающегося холодильника, звон стекла.
— Будешь? — доносится оттуда.
— Воды.
— Скучно.
Возвращается Шуджи с двумя бутылками. Одну протягивает Кисаки, вторую открывает себе. Делает глоток, прислоняется плечом к косяку, смотрит. Кисаки пьёт медленно, горло ходит, на шее блестит капля, сорвавшаяся с волос.
— Твоя футболка бесит, — говорит Шуджи негромко. — Я вижу, как ты её дёргаешь.
— Потому что она с тебя.
— Могу найти другую.
— Не надо, — Кисаки ставит бутылку на пол. — Я переоденусь завтра.
Шуджи молча кивает. В комнате снова тихо, только бутылка в его руке слегка звенит, когда он перехватывает её удобнее.
— Ладно, — говорит он наконец. — Тогда иди спать. Диван я разложил, бельё чистое. Я на полу.
— Не надо на полу, — Кисаки встаёт, и футболка, конечно, снова норовит сползти. Он раздражённо дёргает её вверх. — Диван большой. Поместимся.
Шуджи поднимает бровь. Ничего не говорит, но уголок губ дёргается.
— Только без фокусов, — добавляет Кисаки, проходя мимо. Голос ровный, усталый. — Я спать хочу, а не разбираться в твоих глюках.
— А если они сами разберутся? — Шуджи оборачивается, смотрит ему в спину.
Кисаки останавливается у дивана. Негромко бросает, не оборачиваясь:
— Разберутся — посмотрим.
И ложится, спиной к свету, лицом в тень. Шуджи стоит ещё пару секунд, потом щёлкает выключателем. Комната тонет в темноте, только из-за штор сочится тусклый свет фонаря.
Слышно, как скрипит диван, когда Ханма устраивается на другом краю. Долгая тишина, в течение которой Кисаки уже почти засыпает, когда рядом слышится тихое:
— Кисаки.
— Что?
— Ты правда будешь считать?
Молчание, а потом почти неразборчиво:
— А ты перестанешь глючить?
В темноте раздаётся короткий смешок.
— Неа.
— Значит, буду.
Кисаки чувствует тепло чужого тела — через ткань, через сантиметры дивана, через усталость, которая наконец-то берёт своё. Завтра будут мысли, расчёты, решения. Сейчас — только темнота, тишина и странное, почти забытое чувство, что можно просто закрыть глаза и ничего не контролировать.
Последнее, что он слышит, — ровное дыхание с другого конца дивана. Оно как маятник. Оно не сбивается.
***
Неделю спустя. Февральская сырость не отпускает, въедается под одежду ещё на парковке. Кисаки кутается в воротник дублёнки, пока Ханма открывает дверь машины. В лицо бьёт ветер с мелкой ледяной крупой — колючей, злой. В Токио подобные затянувшиеся холода — редкость. Он не спал нормально уже третьи сутки. С того вечера прошло восемь дней. Восемь дней телефонных звонков, мусорных пакетов и новой мебели. Диван вынесли ночью, сожгли в промзоне вместе с пятнами, которые не отстирать. Потом был новый диван — Кисаки сам выбирал, сидел в магазине с очками на разбитом носу и листал каталог, пока Ханма стоял у входа и курил. Потом — встреча с владельцем квартиры, пришлось врать про залитый водой угол. Потом — новые дела. Кто-то должен забрать долг. Кто-то должен вовремя получить информацию о передвижениях чужой банды. Кисаки вёл таблицы, диктовал условия, выстраивал цепочки. И в этих цепочках Ханма был всё той же переменной — надёжной, предсказуемой, эффективной. Только все эти восемь дней Кисаки не переставал замечать, как эта переменная смотрит на него перед выполнением задания. Не задаёт вопросы, просто смотрит. Как будто проверяет, всё ли в порядке с оператором. Кисаки не отвечал на этот взгляд. Но фиксировал его. Сейчас — очередное дело. Встреча в подвале бывшего склада, переделанного под игорный клуб. Кисаки нужна информация от одного человека — старого букмекера, который задолжал услугу. Место шумное, полуподпольное, но безопасное. Они спускаются по бетонной лестнице с облупившейся краской. Внизу — дверь с вывеской «Частное мероприятие». Охранник кивает, молча пропуская. Внутри — густой табачный дым, запах дешёвого виски, жареного лука и пота. Лампы под потолком дают тусклый, желтоватый свет, в котором лица кажутся восковыми. Кисаки занимает угловой диванчик, спиной к стене, лицом к залу. Обзор хороший, выход справа. Ханма сначала стоит у стены, потом, когда Кисаки жестом показывает, садится рядом. Диван маленький, тесный — плечи почти соприкасаются. Букмекер — толстый мужик с лысиной и хитрыми глазами — появляется через несколько минут. Кисаки разговаривает с ним тихо, прикрывая рот ладонью. Условия, сроки, сумма. Тот кивает, потеет как свинья и обещает всё передать. Тетта провожает его фигуру холодным взглядом, пока она не пропадает из виду. Дело сделано, и Кисаки выдыхает. Заказывает себе крепкий чай — пить алкоголь нельзя, голова и так гудит. Ханма берёт пиво, но не пьёт, просто держит банку в руке. И вот тут, когда напряжение дел спадает, Кисаки чувствует, как наваливается усталость. Глаза щиплет от дыма. Веки тяжелеют. Звуки начинают плыть — музыка, голоса, стук бильярдных шаров — всё смешивается в одно монотонное гудение. Он смотрит на зал. Люди двигаются медленно, как в аквариуме. Трое парней у карточного стола, мужик с золотым зубом, двое у бильярда. У стойки — две девушки, накрашенные, в коротких юбках. Одна из них, рыжая, с чёрной подводкой, уже пару раз обернулась в их сторону. Кисаки замечает это краем глаза. Но сейчас ему всё равно. Он сидит, откинувшись на спинку дивана, и чувствует, как плечо Ханмы — через ткань куртки — передаёт тепло. Близко. Слишком близко для обычного рабочего контакта. Но Кисаки не отодвигается. То ли усталость, то ли какая-то безразличность. Мозг попросту как будто уже не хочет заострять внимания на подобном. — Ханма! Голос срывается с бильярда. Кисаки лениво поворачивает голову. Коротко стриженный, с татуировкой на шее, в расстёгнутой рубашке. Он кладёт кий на стол, отходит от стола и направляется к ним. Походка расслабленная, даже развязная. На вид выглядит куда старше Ханмы, которого окликнул, но раз на раз не приходится, даже почти что ровесники временами выглядят куда старше. Выбитые зубы, сломанные носы, дешёвые выцветшие партаки, алкоголь и наркотики — всё оставляет свой отпечаток на лице. Хреновый отталкивающий отпечаток. Ханма поднимает глаза. Ничего не говорит, молча наблюдая за приближающейся фигурой. Мужик останавливается в паре шагов, суёт руки в карманы. — Сколько лет, сколько зим. А я смотрю, ты всё с ним, — кивает на Кисаки, даже не здороваясь. — С командиром своим. Ханма продолжает молча смотреть. Кисаки, в общем-то, тоже. — Да ладно, не кипятись, — мужик ухмыляется. — Я ж по-свойски. Давно не виделись, Ханма. Дай пять? Он протягивает руку. Ханма медленно пожимает её, не вставая. Мужик крепко сжимает его ладонь, держит нарочито долго, и Кисаки замечает, как Ханма сбрасывает её — не резко, но твёрдо. — Слышал, ты теперь на кого-то работаешь, — мужик косится на Кисаки. — Не жалко? Ты же всегда один был. А теперь как пёсик на поводке. Если верить слухам, конечно. — Мне не жалко, — голос Ханмы ровный, без интонации. Мужик хмыкает, но ничего не говорит. Кто-то позади его окликает, и он, затянувшись сигаретой и небрежно вскинув палец, отходит. Кисаки смотрит ему вслед. Видимо, старый знакомый. Достаточно старый, чтобы говорить о Ханме как об одиночке с пометкой «всегда был».«А теперь как пёсик на поводке»
— Кисаки. Голос Ханмы рядом — тихий, почти шёпот. Кисаки вздрагивает, открывает глаза. Не заметил, как закрыл. — Что? — Ты засыпаешь. — Не засыпаю. — Уже. Ханма протягивает ему банку — не пива, а не пойми откуда взявшегося энергетика. Кисаки берёт, пальцы касаются чужих пальцев. Холодные. У Ханмы всегда холодные руки, но сейчас это ощущается отчётливее обычного. Кисаки задерживает касание на секунду дольше, чем нужно. И спотыкается, прокручивая в голове эту мысль ещё раз. «Нужно». Почему – непонятно и вместе с тем как будто бы очевидно. А потому ещё более непонятно. Тетта моргает, переводя взгляд на зал и не глядя открывая банку. Делает крупный глоток. Горько. Сладко. Шипучка бьёт в нёбо. Рыжая девушка наконец решается. Подходит к стойке, берёт два стакана и направляется к ним. На каблуках, юбка едва ли закрывает хоть что-то, а на ногах даже нет колготок, несмотря на градус на улице. Останавливается рядом с Ханмой, протягивает один стакан. — Привет. Ты часто здесь бываешь? Ханма смотрит на стакан, потом на девушку. Взгляд скользит по её лицу, по губам, по вырезу платья. Не задерживаясь нигде. Потом возвращается к глазам. — Редко. — А хочешь выпить с нами? — она улыбается, показывает ровные белые зубы. — У нас там весело. — Не хочу. Девушка не сдаётся. Наклоняется ближе, и Кисаки замечает, как Ханма вдруг подаётся корпусом вперёд — коротко и плавно —, перекрывая ей обзор на него, Тетту. Как будто она могла бы ему угрожать. Она не угрожает. Загораживать его сейчас было не нужно. «Нужно». Тетта почти незаметно кривится. — Слушай, красавчик, — девушка даже не замечает этого движения. — Может, познакомимся? Меня Юки зовут. — Меня не зовут, — Ханма отворачивается, глядя в сторону бильярда. Девушка замирает на секунду. Потом её лицо искажается обидой. Рот открывается, но после нескольких немых секунд, в течение которых её лицо походит на рыло рыбы, закрывается обратно, оставляя только недовольно поджатые, намазанные жирным слоем помады, губы. Она быстро разгибается и уходит, демонстративно громко цокая шпильками. Кисаки наблюдает за этим как за замедленной съёмкой. Отслеживает каждое движение Ханмы, каждое микродвижение его тела. Как он сжал челюсть, когда улыбнулась. Как подался вперёд, заслоняя собой. Как сказал «не хочу» без всякого сожаления. Она его не интересует. Совсем. Мысль приходит как констатация. Кисаки не удивлён. Он уже знает это. Он знает это три года. Просто сейчас, в этом плывущем состоянии, этот факт вдруг становится осязаемым, почти физическим. — Ханма. — М? Тетта медленно переводит взгляд с Ханмы на удалившуюся девушку и обратно. В голове видеоплёнкой проносятся воспоминания в поисках очевидного, казалось бы, ответа на вопрос: Когда Ханма вообще показывал интерес к девушкам? Очевидным ответ казался по определению. Превентивным. Статистически логичным. Каким, блять, угодно. Но сейчас, думая об этом «очевидном» ответе, Кисаки задаётся более очевидным вопросом: с какой стати он вообще всё ещё считает, что Ханму привлекают девушки? И это ощущается как самая идиотская загоревшаяся лампочка над головой в его жизни. Кисаки недовольно щурится, так и не отведя взгляда от Ханмы. Тот заинтересованно приподнимает брови, слабо улыбнувшись. — Если это была проверка на ментальную связь — я её не прошёл, — шутит Шуджи, наблюдая за тем, как Тетта, механически сморгнув ступор, возвращается в реальность, походя на только что перезагрузившийся компьютер, и с ещё большим интересом подается вперёд, слегка нависая. — Ты, кажется, что-то хотел сказать? — Ничего, — Кисаки отворачивается. Делает ещё глоток энергетика. Шуджи только успевает открыть рот, как взгляд Кисаки холодеет. Становится жёстче, пока смотрит аккурат перед собой. Когда собственные глаза быстро метаются в сторону, куда смотрит Кисаки, перед ними уже образовывается знакомая фигура. Во второй раз это уже раздражает. В голове смутно вспоминается даже имя этого гопника. Помнит рожу, помнит банду, помнит даже несколько потасовок, в которых они были оба, но не имя. Шуджи смотрит на него с вернувшейся маской скуки на лице, неохотно отстраняясь корпусом от Кисаки. Садится ровно, прекрасно видя, как эта незваная туша выразительно смотрит на то небольшое расстояние между их плечами сейчас. Выдвигает челюсть, сделав как будто немой присвист губами, после чего растягивает губы в улыбке, которую давил ещё в первый свой приход: показательно дружелюбной и нескрываемо наглой. — Я гляжу, вы тут совсем расслабились, — он обводит пальцем пространство между ними, снова задерживаясь на том, как их плечи почти касаются. — Прям голубки. — Старик, у тебя какие-то проблемы? — голос Шуджи звучит обыденно, если исключить частоту. Низко. Ниже обычного. Слова вылетают где-то из глотки. — У меня-то никаких, — с улыбкой отвечает, отчего Ханма, деланно скучающе едва приподняв брови, наклоняет голову вбок, смотря с немым ожиданием в глаза собеседника. Тот как будто хочет продолжить, но играет челюстью несколько раз и сплёвывает сквозь зубы куда-то в сторону. — Ладно, поболтать как в старые добрые, видно, не выйдет. Может, в другой раз. Бывай, Ханма, — он делает шаг назад, засовывая руки в карманы, принципиально игнорируя существование рядом сидящего Кисаки. Но бросает вполоборота почти небрежно, как будто вспомнил что-то уже по пути. — Хоть иногда переставай на него пялиться. Люди уже замечают. Уголок рта у него дёргается в кривой усмешке. Кисаки, сидящий со скрещенными руками, тяжело обводит помещение взглядом, сразу ловя множество пар глаз, наблюдающих за сценой в их углу. И снова слышит голос этого гопника, но как будто бы тот говорит уже самому себе. Разве что не под стать громко. — У него, видно, косточка вкусная. Если держит такую собаку. И уходит, не оборачиваясь. Голова гудит. Тетта косится в сторону так и сидящего Ханмы. Даже не двинулся. Взгляд, чем-то схожий с тем, что Кисаки видел неделю назад в квартире, когда тот стоял в дверном проёме с зажатым в руках молотком, — да. Натянутое струной напряжение в теле, считывающееся в плечах и побелевших костяшках, обхватывающих банку с пивом, — да. Но никаких действий. Когда-то в прошлом Кисаки сказал ему: «В том, что я собираюсь построить, мне не нужен мусор, не способный держать себя под контролем». Адресовано это было не самому Ханме, но тот ещё долго молча смотрел на Тетту после его слов. Ханма любит насилие. Это очевидно, стóит хотя бы единожды увидеть его в действии. За пару лет, проведённых в среде банд, Кисаки чётко увидел, в чём разница между теми, кто гонится за самой эстетикой нахождения в байкерских бандах, в первую очередь видя во всём происходящем идеологию, красивые названия и единство, и теми, кто попросту вымещает свою тягу к разрушению. Достаточно посмотреть на взгляд. Раж от всего происходящего против концентрированного экстаза от наблюдения за чужой болью. Ханма никогда не был в первой категории. Но сейчас он сидит неподвижно, смотря вслед удаляющейся спины. Ровно с тем же взглядом.«Собака»
В голове прокручиваются мысли, как развернутся события, сорвись сейчас Шуджи на этого мужика, как последний, быстро моргнув, поворачивается. Смотрит на Кисаки, так и не сдвинувшись с места.«Косточка»
Не сорвётся. Если не услышит нужной команды — не сорвётся. И в том, что собирается построить Кисаки, ему именно это и нужно. — Ничего не хочешь сказать? — голос Ханмы низкий, усталый. Губы ломаются в слабой ухмылке. Тетта переводит взгляд в сторону, куда ушёл очередной мусор, чьё лицо забудется за ненужностью завтра же, после чего снова смотрит на Шуджи. Тот выгибает бровь, с немым вопросом ожидая реакции. Кисаки хмыкает и, сбросив ногу с колена, поднимается. — Нет, — руки привычно убираются в карманы брюк. — Он не сказал ничего, чего я не знал. И кивком показывает, что пора убираться с этого душного клуба, пропахшего до каждого сантиметра табачным дымом, дешёвым виски, жареным луком и потом.***
Через два дня. Квартира нагрелась за день, как теплица. За окном февральская сырость, но радиаторы работают на полную, и воздух внутри густой, тёплый, почти ленивый. Пахнет старым деревом, пылью от ноутбука и смесью двух разнополярных парфюмов: акватический холод и дымные, дегтярные аккорды, усиленные запахом реального табачного дыма. На столе — разобранные записи, кружка с остывшим чаем, ноутбук давно заснул, и только редкий вентилятор напоминает о себе тихим шелестом. Ханма сидит на диване. Развалился, откинувшись на спинку, вытянул длинные ноги до самого журнального столика. В руке телефон — тусклый свет подсвечивает его лицо снизу, выхватывая скулы, линию челюсти, бледную кожу шеи. Он листает что-то лениво, без интереса, по привычке. Футболка мешком висит на широких плечах, воротник сполз набок, открывая ключицу и яремную ямку. Пальцы свободной руки лежат на бедре, чуть сжаты — на костяшках зажившие ссадины, уже не розовые, почти телесные. Кисаки сидит в своём рабочем кресле. Спиной к стене, лицом к комнате. Компьютер выключен, наушники сняты и лежат рядом. Он откинулся, нога на ногу, руки на подлокотниках. Кресло чуть покачивается, когда он переносит вес — резиновые колёсики не скрипят, только мягко шуршат по паркету. В комнате тихо. Холодильник на кухне включается, гремит пару секунд и затихает. Где-то за стеной — приглушённые голоса соседей, ровный гул, неразборчивый. Свет от настольной лампы падает на стол, оставляя диван в полутьме, но контуры Ханмы видны чётко — спина, плечи, рука, держащая телефон. Кисаки медленно обводит взглядом комнату: закрытый ноутбук, остывшую кружку, поцарапанный паркет у дивана. Потом переводит взгляд на Ханму и останавливается. Сгибает руку, упираясь виском в костяшки пальцев, сгружая вес на локоть на подлокотнике, и смотрит. «Эффект "открытой двери" — это социально-психологический феномен, заключающийся в резкой трансформации восприятия объекта после получения информации о его симпатии.» Статья попалась Кисаки несколько месяцев назад, в череде других материалов по социальной психологии. Он тогда пробежал её глазами, отметил несколько тезисов и забыл. Но сейчас строчки всплывают сами, без усилий, как будто мозг давно их откуда-то ждал, и парень с внутренней усмешкой продолжает смотреть. «С точки зрения когнитивной психологии, термин описывает момент смены модальности наблюдения: человек, ранее находившийся в "слепой зоне", мгновенно перемещается в фокус активного внимания.» Ханма зевает, прикрывая рот ладонью. Движение ленивое, почти сонное. Кисаки следит за пальцами: они касаются губ, задерживаются на секунду, потом падают обратно на телефон. Кончик языка мелькает в полумраке — Ханма облизывает губы, когда смотрит в экран. «Декларация интереса легитимизирует ответный интерес, снимая внутренний запрет.» Футболка на Ханме задралась чуть выше пояса — видна полоска бледной кожи, переход от живота к джинсам. Кисаки смотрит на это место. Не думает о нём ничего особенного. Просто замечает, рассматривает. Фиксирует. Рука Ханмы с телефоном опускается на колено, большой палец лениво скользит по дисплею. Кисаки наблюдает за тем, как двигаются пальцы, как свет от экрана бежит по коже запястья, высвечивая тонкие вены. Смотрит на шею — кадык медленно ходит вверх-вниз, когда Ханма сглатывает. Тот наконец-то чувствует чужой взгляд и спокойно поднимает голову. В золотистых глазах — привычное «чего тебе?», но под ним — ничего. Только ожидание. Кисаки знает это выражение. Ханма всегда его ждёт. Что скажет? Что сделает? — Чего? — голос низкий, чуть хриплый после молчания. Кисаки не отвечает, позволяя себе совсем чуть-чуть улыбнуться уголком рта. Не насмешливо, не зло. Как-то удовлетворённо. «"Дверь", которая была закрыта, оказывается приоткрытой, запуская механизмы воображения и переоценки субъективной привлекательности.» Он поднимается с кресла. Движение плавное, без резкости. Колёсики не скрипят — он встаёт, отодвигаясь назад, потом делает шаг в сторону. Подходит к дивану, останавливаясь в полуметре. Смотрит сверху вниз. Ханма задирает подбородок, прослеживая его движение. Телефон всё ещё в руке, но пальцы сжимают его сильнее. В немом ожидании, приправленном предвкушением от того, что услышит. Кисаки знает и этот жест. «Мозг получает сигнал: здесь есть ресурс. И начинает замечать то, чего раньше не видел.» Кисаки смотрит на его руки — на костяшки, на сгибы пальцев. На лицо — на линию скул, на тень от ресниц, на приоткрытые губы. На шею — на пульсирующую жилку у основания. На воротник футболки, который сполз ещё сильнее. А после — возвращается к чужим глазам, ломая тишину одним коротким: — Раздевайся. В комнате тихо. Ноутбук молчит. Холодильник за стеной молчит. Даже ветер за окном затих, будто подслушивая. Ханма, несколько секунд тупо смотря на человека перед собой, только моргает. — ...Чего? — Ты слышал. Он смотрит на Кисаки. Сканирует лицо — тень жёлтого следа под глазом, сжатые губы, прямую спину. Спокойные глаза. Ищет издёвку, проверку, ошибку. Не находит. И тогда что-то в его глазах меняется. Что-то тёмное, долго сдерживаемое, поднимается на поверхность. Медленно отложив телефон на диван, тянет подол футболки вверх. Кисаки наблюдает. Неподвижно стоит с убранными в карманы руками и наблюдает. Он уже знает, что будет дальше. И ему нравится то, что информации, наконец, достаточно, чтобы контроль был снова возможен. Шуджи стягивает футболку одним ровным рывком, не разрывая зрительного контакта. Вытягивает руку, роняя ткань между собственных вытянутых ног напротив ступней Кисаки. Тетта прослеживает взглядом за брошенной одеждой, задержавшись на ней на секунду, и поднимает глаза обратно. С интересом наблюдает за натянутой линией напряжения в чужом теле, потому что после своего действия Шуджи замирает, как будто сканируя его, Кисаки, реакцию. Как будто ожидая, что тот в один прыжок свалит как какой-то олень в кусты. Но Кисаки только слабым кивком указывает в район соприкосновения кожи с плотной джинсой и продолжает молча стоять. Глаза Шуджи прищуриваются одновременно с недоверием и проступающим блеском в радужках. Медленно, будто со встроенными жёсткими пружинами, подтягивает вальяжно вытянутые до этого ноги, сначала садясь ровно, чтобы после так же неторопливо встать. Нависнуть с высоты полного роста, смотря сверху вниз с расстояния даже не вытянутой руки. Зрачок неверяще пляшет как линза фотоаппарата, когда Тетта задерживается взглядом перед собой, аккурат на оголенной груди, спокойно сканируя зону от ключиц до пряжки ремня, а после с усмешкой задирает подбородок. Стоит по обыкновению с убранными в карманы ладонями, смотрит с весёлым ожиданием. Ломая всякое понимание действительности для Шуджи. За стеной раздаётся высокий женский смех, разбавляемый гулом ещё нескольких голосов, и это — как резко разорвать вакуум от давления на высоте. Шуджи быстро моргает, возвращает в свою реальность все звуки, цвета и запахи, что всё ещё, разумеется, существуют. Потому что его реальность и то, что существует в действительности, схлопываются. Пальцы ложатся на ремень. Металл пряжки глухо звенит, когда пальцы нащупывают знакомый ход. Рывок — и зубцы замка отпускают кожу. Шлёвки джинсов скрепят, пропуская ленту ремня. Шуджи ведёт рукой вбок, пока наконечник не повисает, почти касаясь пола. Комнату наполняет короткий стук металла о паркет. Кисаки снова проходится глазами вдоль тела Шуджи. Чуть зависает, как будто уходя на мгновение в какие-то свои мысли, и, посмотрев в как будто впитавший все оттенки недавнего заката янтарь чужих глаз, тихо хмыкает. Подаётся вперёд, отчего Ханму под кожей — минуя мышцы, брюшину и теряясь где-то между кишками — плотным разрядом бьёт электричеством. Но Тетта только по диагонали обходит его, плавно садясь на диван чуть поодаль от места, где сидел парень минутой ранее. Несколько раз проморгавшись, Шуджи поворачивает голову. Вполоборота смотрит на откинувшегося на спинку дивана Кисаки, спокойно скрещивающего руки на груди. Всё с тем же ожиданием. Пока то, что он сказал, не будет выполнено. И тут губы Шуджи, наконец, ломаются в широкой, дикой улыбке. Из глотки, сквозь сжатую линию челюсти, коротко вырывается на высокой ноте хрип. Он разворачивается уже всем телом, оставаясь стоять чуть сбоку от наблюдающего парня. — Да ты ёбнулся, Кисаки. Пуговица на джинсах легко выскальзывает из прорезной петли, и стены комнаты съедают негромкий звук проходящегося по зубьям молнии бегунка. Ханма ныряет большими пальцами во внутреннюю часть джинсов, упираясь дугой между большим и указательным в ткань пояса изнутри, оттягивая вниз. Корпус наклоняется, избавляясь от и этого элемента одежды, пока Шуджи не разгибается, оставаясь только в нижнем белье. Наклоняет голову вбок, звонко усмехается. И делает шаг вперёд. Тетта плавно опускается взглядом вместе с тем, как опускается высокое тело перед ним. Смотрит на сидящего на коленях Шуджи между собственных ног. Тот снова как будто щурится на секунду и кладёт ладони близко к стыку спинки и сиденья дивана по обе стороны от бёдер Кисаки. И довольно улыбается. — «Буду считать, пока не сойдётся», ты сказал? — голос звенит. — Уверен, что правильно всё высчитал? Кисаки выгибает бровь, отзеркаливая недавнее движение Ханмы — наклоняя висок к плечу, так и не оторвав затылок от дивана. Длинные пальцы впиваются в обивку, мышцы сильнее проступают на руках от давления ладоней. Тетта видит, как зрачки Шуджи расползаются, пока не заполняют почти всю радужку. — Предлагаешь пересчитать? Ханма одним рывком подаётся вперёд, садясь сверху. Ощутимо сжимает изголовье дивана у виска Кисаки. Пальцы второй руки перехватывают шею, движением кисти вверх давя под нижней челюстью, вынуждая поддаться и запрокинуть голову. — Не-а. От резкого давления и жара на собственных губах у Кисаки тугим комом стягивает низ живота. Ханма целует глубоко, мокро. Дико. Не давая даже двинуться, проходясь языком по нёбу, вынуждая сильнее размыкать рот и впиваться ногтями в собственную кожу, пока руки, так и скрещенные на груди, вжимаются в грудь. Пока всё тело вмиг не становится натянутой, как пружина. В паху давяще начинает пульсировать горячими волнами. Кисаки не отвечает на поцелуй. Не потому, что не хочет, а потому что не успевает. Ханма не оставляет пространства для ответа. Губы давят, язык скользит по нёбу, и Тетта чувствует, как его собственный язык больше на автомате отвечает, как предательски размыкаются зубы, как низ живота стягивает тугим, горячим узлом. Пальцы Ханмы на его шее — не душат, просто держат. Большой палец давит под ухом, на пульсирующую точку, и Кисаки слышит собственное сердцебиение где-то в горле. Глухо. Часто. Шуджи отрывается первым. Дышит тяжело, в лицо Кисаки, и его зрачки расползлись так, что радужка почти исчезла. — Дыши, — выдыхает он. — Ты не дышишь. Кисаки и правда не дышит. Делает вдох — резкий, как глоток воздуха после ныряния. Голова кружится, перед глазами — лицо Ханмы, его мокрые губы, тень от ресниц. — Слезь, — говорит Тетта. Голос ровнее, чем он сам ожидал. — Слезь с меня. Ханма не двигается. Только сжимает пальцы на изголовье дивана, и обивка скрипит под давлением. — Ты сказал «раздевайся». Я разделся. — Я не говорил «прыгай на меня». Уголок губ Шуджи дёргается. Он медленно, очень медленно убирает руку с шеи Кисаки. Отодвигается ровно настолько, чтобы между ними появился воздух, но не встаёт. Остаётся сидеть, так и упираясь в диван коленями и ладонью одной руки. — Командуй, — голос низкий, хриплый. — Я слушаю. Кисаки смотрит на него. На плечи, на грудь, на ключицы, на то, как бьётся жилка на шее. На то, как дрожат пальцы, сжимающие обивку. Ханма на грани. Ханма ждёт. Ханма сделает всё, что скажут. Только мысли в голове тормозят, подсбитые ощущениями, что сейчас творятся в теле. — Встань, — говорит Кисаки. Ханма выполняет. Медленно, не сводя глаз. Стоит высокой фигурой, бледной в полумраке, почти чужой. Но Кисаки не отводит взгляда. — Иди сюда, — Тетта касается пальцами его запястья и тянет на себя. Ханма подаётся вперёд, сгибается, упирается уже обеими ладонями в спинку дивана, за головой Кисаки. Теперь он нависает, не придавливая весом тела, пряди падают на лоб, дыхание касается губ. — Точно не решишь, что напортачил с уравнениями? При желании не остановлюсь же такими темпами, — шепчет Шуджи. В голосе звенит последний клочок контроля, который он пытается удержать. Кисаки смотрит ему в глаза. Какое-то время молчит, как будто действительно размышляя, но потом тянет за шею вниз. Второй поцелуй — медленнее. Кисаки сам ведёт, приоткрывая рот, касаясь языка. Чувствует, как Ханма выдыхает ему в губы, как сжимает спинку дивана так, что костяшки белеют. Дыхание сбивается с ритма, не спрашивая разрешения у мозга. Мозг сбивается с мысли, не спрашивая разрешения ни у кого. Во второй раз Ханму приходится отодвигать насильно. Его шея напрягается вместе с плечами, Тетта чувствует это своими пальцами на чужом загривке. Лоб касается лба Кисаки. Виски пульсируют в унисон. — Дыши, — повторяет Шуджи со слабой усмешкой. Голос хрипит, но тембр ровный. Рука так и лежит на изголовье. Другая скользит вниз, по ребрам, по талии. Останавливается на поясе брюк Тетты, не заходя дальше. Просто держит ладонь там, где кожа встречается с тканью, даёт пространство. Кисаки слабо поддаётся бёдрами вверх. И этого достаточно. Ханма медленно опускает руки. Пальцы цепляют плечо Кисаки, тянут аккуратно, но настойчиво. Тетта поддаётся, позволяя перенести вес. Пружины дивана глухо стонут, принимая новую тяжесть, когда Шуджи накрывает его сверху, но не придавливая. Упирается коленями в мягкую обивку по обе стороны от бёдер Кисаки, садясь сверху. Тетта чувствует, как голая кожа бедра Ханмы прижимается к его ноге. Контраст температур: горячий, душный воздух комнаты и холодные пальцы на коже. Кисаки лежит ровно. Шуджи проходится взглядом по его телу, что всё ещё полностью одето. Целый барьер ткани между тем, что уже началось, и тем, что пока только планируется. Ханма тянется к пуговицам рубашки, цепляет длинными пальцами. Первая. Вторая. Ткань распахивается, обнажает грудь, ключицы, линию живота. Подушечками по коже, задерживаясь на ребрах. Тетта не шевелится, только дыхание становится чуть поверхностнее. Шуджи спускается ниже. Металл пряжки глухо звенит, когда пальцы находят зубцы. Ремень ослабевает, падает на пол тупым шлепком. Пуговица брюк выскальзывает из петли. Молния тянется вниз медленно, с лёгким шипящим звуком, который в тишине комнаты звучит неестественно громко. Ткань брюк сползает по бёдрам, по коленям, по икрам. Ханма стягивает её, откладывает в сторону. Кисаки остаётся лежать в одном белье. — А так, между прочим, — бормочет Шуджи, голос срывается на полтона, когда пальцы очерчивают линию пояса, — Мне в твоих расчётах какой пакет вольности предполагается? Или я до сих пор только «функция»? Кисаки не отвечает сразу. Он смотрит, как Ханма стягивает с него последние слои одежды, чувствует, как воздух касается чувствительной кожи члена. Внутри организма, где должен быть холодный анализатор, поднимается волна. Чистый, неотфильтрованный физический ответ. Тетта упирается затылком в обивку дивана, закрыв глаза. — Принято. ♡ Ладонь Шуджи обхватывает его член, проводит большим пальцем по чувствительной линии, и Кисаки резко выдыхает. Впивается пальцами в обивку. Когда Шуджи начинает вести вдоль длины — пытается ещё отдать команду мозгу заставить тело притормозить, успокоиться и вернуться, блять, в рабочую колею. Но нервные окончания кричат громче логики. Твою ж мать. Мысль проносится сухо, как треск изоляции под напряжением. План «интегрировать зависимость» работал на бумаге. Но бумага не горит. А тело, кажется, очень даже. — Медленнее, — говорит Тетта. Не просьба, но голос звучит тише, чем планировалось. Ханма послушно замедляется и убирает лишнее давление. Меняет угол, смотрит на лицо Кисаки. И замирает, впитывая выражение, которого никогда не видел: полуприкрытые глаза, прикушенная губа, прерывистое дыхание. И Шуджи решает не торопиться. Ведёт рукой медленно, изучающе — как будто запоминает каждый миллиметр, каждую реакцию. Или как будто издеваясь. Большой палец очерчивает головку, задерживается на чувствительном крае. Кисаки не стонет, но выдох становится глубже, прерывистее, и пальцы в очередной раз сжимают обивку дивана с такой силой, что в подушечки пальцев отдаёт сухим жаром. — Смотри на меня, — тихо говорит Ханма. Кисаки даже не заметил, что вообще закрыл их. Горящие веки открываются, дают глазам расплывающуюся картинку лица сверху: мокрые пряди у лба, расширенные зрачки, приоткрытые губы. Тетта видит хреново — очков нет, солнце уже почти ушло за горизонт. Ещё и жарко, что кожу хочется содрать. — Хорошо? — спрашивает он. — Делай, — выдыхает Тетта, бросив попытку выдать что-то вразумительнее. Ритм снова ускоряется. Кисаки чувствует, как напряжение собирается внизу живота, как тело упорно перестаёт подчиняться мозгу. Пытается замедлить дыхание — не получается. Пытается думать — в голове пустота, а белый шум вместо утешительного бонуса за старание. Ханма наклоняется ниже, касается губами его ключицы, проводит языком по влажной коже. Делая ещё более влажной, оставляя линию, от которой неслабо печёт. Ведёт рукой быстрее, и Кисаки выгибается, закусывая тыльную сторону ладони. — Не надо, — шепчет Шуджи, перехватывая его руку, прижимая её к дивану. Ведёт носом выше, вдоль шеи. — Не прячься. Кисаки не отвечает, плотно сжимая челюсть. Но когда чужой большой палец проводит по головке, сбивая дыхание окончательно, с губ всё-таки срывается короткий, низкий звук. Почти стон. Почти. Но Ханма всё равно застывает, несколько секунд вообще не двигаясь. С шумным выдохом утыкается в сгиб плеча и наваливается всем телом, вжимая в диван чужое тело. Упираясь своим членом Кисаки во внутреннюю часть бедра и смазанным движением потираясь. Даже сквозь ткань белья это ощущается… слишком. Жарко от обнажённой кожи тела, что вдавливает его в диван. Жарко от чужого дыхания на его шее. Парадоксально жарко от ледяных пальцев, так и обхватывающих его кисть. Жарко от собственной пульсации, которым наполнено его тело: в висках, в глотке, где-то под рёбрами чуть-чуть левее грудины. В члене, отчего ладонь Шуджи ощущается как тиски от каждой такой пульсации. Кисаки жарко до чёртиков. Шуджи чувствует это кожей — не только своей ладонью, обхватывающей член, но всем телом. Чувствует чужой жар вместе с мелким дрожанием. Он ведёт рукой медленно, но без прежней мучительной размеренности. Ритм нарастает сам собой, как будто тело Кисаки диктует ему скорость, а он только следует. Кисаки не отводит взгляда. Глаза полуприкрыты, ресницы слиплись от влаги, но зрачки пляшут, и фокус, пусть и съехавший, остаётся. Ханма видит это. Чувствует, как ногти Кисаки царапают его плечо — не сильно, но он надеется, что достаточно, чтобы оставить следы. Пальцы Тетты сжимаются, скользят по влажной коже, зарываются в спутанные пряди на загривке Шуджи. Не контролируют, а просто держат. И это ощущается до неприличия хорошо. — Смотри на меня, — повторяет Ханма, и голос его срывается на тот хрип, который лучше всего прочего показывает, насколько человек хреново держит себя под контролем. — Не закрывай. Кисаки не закрывает. Смотрит снизу вверх, в расширенные зрачки, в тёмные пряди, прилипшие ко лбу, в приоткрытые губы. Видит, как Шуджи облизывает их, быстро, почти нервно. Видит, как дёргается кадык. Слышит собственное дыхание — частое, сбитое, с едва слышным гортанным звуком на каждом выдохе. Рука Шуджи ускоряется. Большой палец проходится по головке, смазывая выступившую влагу, и Кисаки выгибается. Лопатки отрываются от дивана на мгновение, тело напрягается дугой, и член пульсирует в чужой ладони. Ханма не останавливается. Он видит, как мышцы живота Тетты сокращаются — мелко, беспорядочно, — как тот закусывает губу, уже разбитую, и на языке, наверное, снова привкус крови. — Давай, — шепчет Шуджи. — Давай. Я здесь. Оргазм накрывает резко, почти болезненно, выдирая из горла короткий сдавленный звук. Сперма ложится тёплыми каплями на его собственный живот, на пальцы Шуджи, стекает по костяшкам. Тело бьёт крупной дрожью, и Тетта вцепляется в плечи Шуджи сильнее, держась за него как за единственную опору, пока мир плывёт белыми всполохами перед глазами. Ханма замирает, давая пережить это до конца. Смотрит, как разглаживаются брови Кисаки — недовольство уходит, остаётся что-то почти удивлённое, расслабленное. Как дыхание замедляется с хриплого до просто глубокого. Как пальцы на плечах Шуджи разжимаются и соскальзывают вниз, обессиленно ложась на диван. Несколько секунд тишины. Слышно только дыхание — одно частое, другое всё ещё тяжёлое. Потом Шуджи коротко выдыхает — почти смех — и утыкается лбом в ключицу Кисаки. Пауза, в которой он просто дышит, прижимаясь лицом к чужой влажной коже, а потом одним движением стягивает с себя бельё и выдыхает громче, когда освобождённый член соприкасается с прохладным воздухом и сразу же — с горячей кожей бедра Тетты. Он приподнимается, опираясь на одну руку. Смотрит на Кисаки, который всё ещё ловит ртом воздух, с раскрасневшимся лицом и затуманенными глазами — и в этом взгляде Шуджи находит то, что ищет. Не слова, не команду, а наконец-то разрешение. — Не смотри так, — сбито говорит Шуджи, но уголок губ дёргается в слабой улыбке. — А то я… бля. Он не договаривает. Обхватывает себя ладонью, всё ещё влажной от чужой спермы, и ведёт быстро, сбито, без всякой техники. Глаза не закрывает. Смотрит на Тетту — на его разбитую губу, на синяк под глазом, на ключицы, на влажную дорожку от своего языка на шее. Смотрит и чувствует, как внутри закручивается пружина, которую он сдерживал последние несколько месяцев. Сейчас — не сдерживает. Свободной рукой тянется к Кисаки, кладёт ладонь поверх его пальцев на диване, не переплетая, просто накрывая сверху. Тот не отдёргивает, смотря в ответ устало, но осознанно. И Шуджи кончает с низким, долгим стоном, утыкаясь лбом в плечо Кисаки. Сперма ложится тому на бедро и на живот, смешиваясь с его собственной. Тишина. Ни скрипа пружин, ни шума за окном, ни гудения холодильника. Только два тела, мокрых, горячих, всё ещё прижатых друг к другу, и дыхание, которое постепенно выравнивается. Шуджи не двигается. Он лежит, уткнувшись носом в изгиб между плечом и шеей Тетты, и чувствует, как тот медленно, почти неуверенно, кладёт ладонь ему на затылок. Просто оставляет так, давая ощущить тепло. Проходит минута. Может, две. Потом Кисаки произносит, не открывая глаз: — Ты тяжёлый. Шуджи беззвучно смеётся — чувствуется по тому, как дрожит его грудная клетка, — но не шевелится. — Потерпишь. — Приходится, — голос Тетты уже ровнее, хотя всё ещё с лёгкой хрипотцой. Он сглатывает. — Пакет вольности… — пауза. — пересмотрен. После получения новых данных. — И? — Шуджи приподнимает голову и заглядывает в лицо Кисаки с явным интересом. — К какому выводу пришёл многоуважаемый аналитический отдел? Кисаки открывает глаза. Смотрит на него радужками, в которых всё ещё нет голубого — только монолитный серый. Но сейчас, в сумерках комнаты, они кажутся теплее обычного. — Я пересчитал, — говорит он тихо. — Ты не функция. Ты… Он делает паузу. Не подбирает слово — он уже знает, какое. Просто даёт ему повиснуть на секунду. — Переменная. Ключевая. Удаление которой обрушивает всю систему. Шуджи несколько раз моргает, а затем его лицо ломается в той самой широкой, дикой улыбке, которую сам на себе не увидишь, но которую чувствуешь до самых кончиков пальцев. — Ахуеть, Кисаки. Ты только что признался мне в любви своим ебучим языком. — Это не признание. Это констатация, — Тетта чуть морщится, но уголок губ всё-таки дёргивается. — То, что ты проецируешь эмоциональные категории на сухие данные, — твоя личная проблема. — «Ключевая переменная», — тянет Шуджи, смакуя. — «Удаление обрушивает». Да ты, блять, романтик. — Заткнись, Ханма. — Слушаюсь, — и он снова опускает голову Кисаки на плечо, теперь уже тихо посмеиваясь сквозь нос. Тишина возвращается. И вот теперь она другая — не та, что перед грозой, а та, что после. Когда буря ушла, оставив после себя умытое небо и запах озона. Где-то за окном всё-таки завывает февральский ветер: он никуда не делся, он так и будет долбиться в стекло, пока зима окончательно не отступит. Но здесь, внутри, — тепло. — Кисаки. — Что? — А зависимость — она теперь у тебя тоже есть? Молчание долгое, но не напряжённое. Потом — тихо, почти неразборчиво: — Интеграция. — Чего? — удивлённо уточняет Шуджи, чуть приподняв голову. — Это называется интеграция, — голос Кисаки звучит сонно, но ровно. — Когда элемент не удаляется и не ломает систему. А встраивается в неё. Становится её частью. Шуджи на мгновение замирает, а затем смеётся — тихо, глубоко, почти беззвучно. — И-н-т-е-г-р-а-ц-и-я, — по слогам и с оттяжкой, будто конфету по рту перекатывает. — М-м… И как, успешно? — В процессе. — В процессе он, бля-а-ать, — срывается с глухим смехом, который Шуджи даже не пытается скрыть. И со страдальческим выдохом после. — Реально ёбнутый. Кисаки молчит. Закрывает глаза и позволяет себе тонкую, едва заметную улыбку, которую Шуджи не видит, но чувствует — по тому, как чуть расслабляются мышцы его плеча под щекой. Сквозняк от окна наконец стихает. В комнате темно, тепло, и пахнет двоими.
Примечания:
Спасибо всем и каждому, кто дочитал до конца.
Неважно, какой год на дворе, но эти ребята всегда будут в сердечке и всегда в статусе "актуально", а потому надеюсь, что эта работа принесла свою порцию радости всякому, кто разделяет это мнение.
Всех чмок в темечко.🤍
