— Ты понимаешь, что это значит, «глючить»? Это значит, что команда приходит, а мой процессор зависает. Я должен ударить — а я смотрю, как у тебя дёргается губа, когда ты эту команду отдаёшь. Я должен запугать — а я слушаю, как у тебя меняется тембр голоса, когда ты объясняешь, кого и зачем. Меня глючит на тебя, Кисаки. На каждый чих. На каждую твою чёртову привычку, которую я по одной собирал три года, как психастеник.

Голубой пожар за мутной чернотой зрачков по ощущениям выжигает собственные внутренние органы. До металлического напряжения внутри живота, которое ощущается как угодно, но точно не порхающими бабочками; до гипоксии от спазма за грудиной, где лёгкие сгорают с каждой новой секундой до горького послевкусия; до бешеной пульсации где-то в глотке, потому что кровь сердце гоняет с какой-то животной скоростью. И так каждый сраный раз.

– Знаешь, я смог увидеть все оттенки цветового спектра благодаря тебе, Кисаки Тетта.

Хочется ответить, что не один ты, Тетта, в своих фиксациях с пометкой «одержимо» гниёшь уже не первый год, но мужчина лишь пожимает плечами. – Просто тебе не идёт это, – Кисаки сжимает челюсть до проступающих желваков, но продолжает молча слушать. – Ну, знаешь, эта погоня за принцесской с чистой душой и светлыми помыслами. Не вяжется. Потому что ты не принц, Кисаки, и принцесса рядом – это не про тебя.

Кисаки делает глубокие вдох-выдох. Спускает руку с головы на подбородок, сжимает, приподнимая, ведёт большим пальцем по губе, которая растягивается в улыбке сильнее по мере движения пальца, и тянет на себя. Шуджи упирается локтями в кровать, послушно целуя. Послушно, мокро и абсолютно по-блядски.