Отхода

Глеб бежит по мокрому асфальту со скоростью света, ведь опаздывает уже минут на двадцать так точно. Куда? К Саше разумеется. К бывшему. Вот знаете, среди всех когда-то значимых людей, всегда есть тот самый главный бывший. Вот у Глеба это Саша. И когда Саша вдруг спустя месяц затишья пишет: «Адрес знаешь, приезжай в восемь.», у Викторова не возникает и доли сомнений, чтоб натянуть кеды, и с развязанными шнурками побежать на автобус до конечной остановки. Ясюкевич что-то задумал, но Глеба это не волнует. Он готов отдаться этому наркоману полностью. Кстати об этом. Причина, по которой им пришлось разойтись, это пристрастие Саши к амфетамину. Не то чтобы Викторов святой, да нет же, употребляли вместе и употребляли долго, да осенило в какой-то момент. Открыв дверь, Глеб даже не удивляется, найдя на кухне на вид в хлам обдолбанного Ясюкевича, с красными глазами, огромными зрачками, трясущимися ладонями, истощенного и беспокойного. — Чо, вставило? — смеется Глеб, скидывая кожаную куртку на стулья. Саша вздрагивает и поднимает глаза, только сейчас заметив перед собой парня. — Хуй бы там. Отхода. — Пиздец. — только озадаченно шепчет Викторов, присаживаясь рядом с ним. — Присоединяйся, родной. — доставая откуда-то со шкафа аж три таблетки амфетамина, улыбается Ясюкевич, и обнимает рукой плечи Глеба. — Ты знаешь, я завязал. — четко отсекает Викторов и вдруг подмечает. — три за раз много даже для тебя. — Не указывай, блять. — злобно цедит в ответ Саша. Зато предложение выпить чего-нибудь крепкого Глеб оценил, на том и сошлись, сидя за круглым столом с парой стаканов виски. Только вот отойдя в туалет Викторов не подумает об оставленном стакане, что приводит к растворению тех самых трёх таблеток в напитке. Саша давит довольную лыбу, чекаясь в очередной раз. А дальше всё замедляется, будто в фильме. Улыбка Ясюкевича коварная медленно сползает, также медленно на стол летит рука со стаканом, все вокруг вроде такое же, привычное, но при этом совсем другое. Саша вдруг оказывается близко. Гладит подбородок. Нежно-нежно улыбается. Тишина давит, но при этом дыхание оглушает. Как в старые добрые. Рука наркомана ласково гладит бедро. — Мне не хорошо. — говорит резко Глеб и тут же собирается вскочить со стула, но рука давит на ногу сильнее. — Сиди-сиди. Тяжело после долгого перерыва, да? — наконец сознается Саша, прекрасно понимая, что тот не употреблял года два точно. — Потерпи немного, станет лучше. Но смутное сознание Викторова не понимает его слов. Мир вокруг вдруг становится громче и ярче, изредка мигающая настольная лампа уже готова прожечь глаза, хотя на деле, даже не освещает трети комнаты, а руки Ясюкевича по ощущениям шуршат по коже, как будто это целлофановый пакет. И чëрная рубашка, вдруг почему-то кем-то расстегивается на две верхних пуговицы. Дыхание Саши становится ближе, упирается в шею, сильным звоном бегает по ушам. Глеб каждый ебаный раз обещает не стелиться под него, и каждый раз, как приезжает, это делает. Он знает, что и этот раз не будет исключением. Хотелось невероятно и внезапно, будто в голове что-то щелкнуло. Странно? Да какая в общем разница, это потом, эти проблемы, какой-то там мир, какие-то глупости, неважно. Это не имеет никакого значения. Зачем держать этот груз на своей душе? — Родной, пойдём на кроватку. На нашу любимую кровать. И ведь действительно. С момента их двухлетнего расставания Ясюкевич не сменил положение когда-то их общей кровати, более того к приездам Глеба всегда заправлял одно и тоже постельное, на котором когда-то тронул его впервые. Глебу слова режут слух побольше, чем дыхание, он аж затыкает уши, чем делает только хуже, хотя Саша, зная действие амфетамина, говорил шёпотом. Тревога растёт с космической скоростью, что прям ноги подкашиваются и трясёт все конечности. Ясюкевич осторожно встаёт со стула, стараясь не шуметь лишний раз и аккуратно ведёт его за талию в соседнюю комнату. Викторов в секунду оказывается на мягком сером покрывале, которое сам же когда-то покупал, и видит фигуру над собой. Саша не сжимает запястий, не стягивает штаны, Саша просто долго смотрит и нависает сверху. Саша ласково гладит кудрявую голову и заглядывает в увеличившиеся карие глаза. Саша припадает к шее и вдыхает такой знакомый запах сигарет. — Я так скучал, Глебушка. Тот только начинает неистово дрожать. Ему хочется этих прикосновений здесь и сейчас, но что-то в голове невероятно громко и отчаянно пытается выкрикнуть «не надо, я не хочу этого». Ясюкевич глядит долго, медленно-медленно расстегивает оставшиеся пуговицы на трясущемся, но таком податливом теле. Викторов отзывается парой мычаний, руками активно бродя где-то около его ладоней. «Быстрее». Похоже его накрыла та самая энергия, что заставляет амфетаминовых наркоманов делать сотню дел одновременно. — Не торопись, Родной, дай насладиться тобой. Глеб вымученно стонет, но поделать ничего не может расслабившиеся конечности совсем не слушаются его и он послушно кладёт их на постель, когда Саша тихо командует: «Положи свои ручки, они нам ни к чему», а сам наконец освобождает подкаченное тело от одежды. Минуты с две наслаждается видом, а затем припадает к губам и наконец целует, целует глубоко и собственнически, языком проникает по самое горло, стараясь запомнить все частички такого родного рта. Викторов пытается вырваться, но его ладони уже давно не слушаются и прижаты грубыми руками Ясюкевича. — Что ты делаешь… — шепчет Глеб, но быстро прекращает сопротивление. Мир становится четче, он замечает детали, которые бы не заметил в трезвом состоянии никогда, например, крохотную общую их фотографию на стене. — Что происходит…? — с трудом выговаривает Викторов, когда Саша тянется к соску, чтоб утащить его в свои губы. — Просто наслаждайся, милый. Я же знаю, что ты этого хочешь. — Я не понимаю… — Ничего и не надо понимать. Тише. Тише, Глебушка. Глеб дрожит сильнее, когда чужой язык ласкает его грудь, но не сопротивляется. Он испуганно-желанно стонет, когда тот кусается. Не успевает понять, когда Ясюкевич успел расстегнуть ремень его джинс и стянуть их. Всё ощущается странно, будто само сознание кричит, что нужно бежать, а Саша при этом кажется самым добрым и ласковым человеком на земле. Напряжение тает, когда Викторова уже совершенно бесцеремонно кусают, практически до синяков съедают по всему телу. Он поддаётся, хоть и постоянно беспокойно ерзает, чем мешается. А ещё периодически кричит от дискомфорта, да не так чтоб слабо вскрикнуть, у него понятие громкости сейчас очень даже искажено, так что Ясюкевича потом соседи заканают. Приходится осторожно моментами руками прикрывать столь желанные губы. — Не кричи, родной, не кричи, Глебушка. — больно… — лишь на очередной укус около ключицы, отзывается Глеб, но прервать не пытается. У него перед глазами до ужаса яркие цвета пляшут, вырвиглазными оттенками цепляют всё внимание. Пытается поднять руку, но забывает, они прижаты, так что лишь дрожит, вскрикивая вновь. Саша пугается за собственные действия и прекращает, перейдя к самому желанному. Нежно касается его органа и проводит по нему пару раз. Викторов, и без того мельтешивший по кровати, окончательно не придаёт своим движениям контроля, скуля, вертится и трется, безмолвно требуя продолжения. Ясюкевич ускоряется, а сам языком тянется к шее и губам, целует обветренные губы Глеба, врезается глубже, не давая тому издать ни единого звука. Минуту так точно не отлипает от рта, пока язык не раздерет в пух и прах, а горло доведёт до покраснения. Викторову нравится, хотя поцелуи Саши всегда до боли сухие, спасибо сниженной выработке слюны из-за наркотиков, сухие как и его губы. Он стонет прямо в поцелуй, пока не кончит в руку наркомана и Ясюкевич наконец отпустит его запястья. Потому что, то как Глеб всегда под таблетками бродит руками по кровати от удовольствия, возбуждает больше всего. Ясюкевич щекочаще пробегает по бëдрам, раздвигая ноги, а попутно ещё и бездонным взором любуясь на тело перед собой. Где-то в душе вспоминаются слова молитвы, когда руки оглаживают татуировки, а томное дыхание Викторова заставляет практически кончить. — Будет больно, Глебушка. Прости меня, глупого, пожалуйста. — отчеканивает нежно прямо на ухо Саша, банально потому что ни смазки, ни презервативов у него нет. Не подготовился, потому что идея позвать Глеба пришла на отходах, внезапно. Хотя делать ему больно не хотелось и на секунду. Глеб слов не здесь, где-то там, далеко, наблюдает за яркими огоньками в глазах и думает о чём-то абстрактно-расплывчатом. Его не волнует боль, парень тает в цепких лапах, распластавшись, пытается напрячь хоть одну мышцу, но не выходит. Податливое и мягкое тельце скорее напоминает мешок с картошкой, чем живого человека. И Саше нравится. Нравится, как до этого осуждающий его за наркоту человек обмякает, полностью отдаваясь эффекту амфетамина. Викторов лишь желанно скулит, когда ножки его осторожно разводят в разные стороны и влажный член касается зада. Ясюкевич не торопиться, действует медленно, но стоит ему только начать входить, вместо удовольствия Глеба волной накатывает страх. Он сначала неопределённо вскрикивает, пытается отодвинуться, чтоб соскочить с органа, да выходит плохо, тело не слушается. Саша останавливается, встревоженно гладит его кудряшки и лепечет опять в опасной близости к чертовому уху. — Все хорошо, родной. Не больно? — Не больно… — без доли понимания повторяет его реплику Викторов и даже не осознаёт, что вошли в него наполовину. По крайней мере его расслабленность позволила войти без всяких трудностей. Через пару минут Глеб снова отбрасывает страх, переключаясь на картинки в глазах, когда Ясюкевич начинает двигаться. Саша не торопиться, рассматривает каждый сантиметр его тела, наклоняется и целует в привычной манере долго и глубоко, не отводя взгляда от карих радужек. У Викторова от телодвижений трясется тело, он мельтешит руками по постели безостановочно и мычит. И это заводит. То как изворачивается на постели бессильное тело… Ясюкевич кусается, целуется и сам то периодически громко стонет в поцелуи, когда сверхчувствительный Глеб самым измученным голоском выстанывает бессловные просьбы об ускорении. Изливается тут же внутрь, и в последний раз окутывает шею сухими засосами. Выходит, возвращает одежду, когда ничего не понимающий Викторов лишь слабо-слабо дышит, не способный поднять даже руку. — Умничка, Глебушка. Послушный, прям как раньше. Отдыхай. И Глеб остаётся один в холодной комнате, которую наполняет тихий шёпот неизвестных голосов, а глаза видят только странные образы, круги и яркие-яркие фигуры из пятен.