Искаженное отражение

      Махито стал последним, чью жизнь я оборвал. Его смерть, как и все прочие устранения в рамках «контролируемого кризиса», являлась сугубо технической задачей — средством достижения конкретной цели: моей инсценированной гибели.       Ничего личного. Чистая инженерия.       Чего не скажешь о Юте. Оккоцу стал жертвой иного порядка: моей патологии.       Патологии, которую годами отказывался признавать и которую доктор Фогель позже назовет «обсессивной привязанностью с элементами бредовой ревности». Красивая формулировка для того, что на деле было примитивным, животным импульсом: устранить любого, кто приблизится к ней слишком близко.       Юта приблизился — Юта поплатился.       С годами терапии, с тем, что принято именовать «семейной жизнью» — хотя наша версия этого института едва ли соответствовала общепринятым нормам, — это желание никуда не делось. Притупилось, да. Ушло в тень, задвинутое за ненадобностью, как инструмент, который пока не нужен, но и не выброшен. Я научился его игнорировать. Научился обходить. Но оно было там — всегда.       Сиори, разумеется, не давала прямого повода. Еще бы. Она слишком хорошо знала, чем это может закончиться, и ее инстинкт самосохранения, отточенный годами жизни со мной, работал безупречно. Когда она была в норме — в той самой, которую мы оба научились ценить, — она выражала недовольство изощренно, но относительно безопасно. Могла спрятать мои вещи и наблюдать, как я «беспомощно» обыскиваю квартиру. Могла пересолить ужин настолько, чтобы есть его было невозможно, и с невинным видом предложить заказать пиццу. Это все происходило не из вредности, как она утверждала, а «случайно», хотя случайность эта повторялась с подозрительной регулярностью.       Но когда баланс ее нейрохимии нарушался — а это редко, но случалось, несмотря на все наши усилия, — игра заканчивалась. В фазе гипомании Сиори становилась неуправляемой. Могла запустить в меня чашкой или банкой крема. Чем угодно, что подвернется под руку. Могла орать так, что Кайто, к счастью, в такие моменты был в школе или у няни, — и соседи стучали в стену. Могла толкать меня в грудь, прекрасно зная, что я не отвечу, и именно поэтому позволяя себе эту роскошь.       Однажды, в пике смешанного эпизода, в приступе незамутненной ярости, расцарапала мне щеку в кровь, потому что я, по ее мнению, «снова смотрел на нее как на уравнение». Уже через час она рыдала у меня на плече, а я сидел с пластырем на лице и думал, что ни на что другое я бы все равно не согласился.       Таким образом она выпускала пар — и одновременно давала мне понять, что недовольна, не переступая той черты, за которой начиналась уже не ссора, а нечто, что потребовало бы другой реакции.       И самой опасной чертой была — ревность.       Она не заигрывала с мужским полом. Никогда. Не говорила со мной о других мужчинах — ни с одобрением, ни с осуждением, словно их вовсе не существовало. Не оставляла пространства для интерпретаций.       Иными словами, она делала все, чтобы я чувствовал уверенность в ней.       Но моя психопатическая натура все равно находила повод…       В один из таких дней — а их, к слову, было не так много — Сиори случайно отправила мой телефон в стиральную машину вместе с джинсами. Я потратил сорок минут на разборку устройства и просушку микросхем, после чего уехал за Кайто в клинику. Телефон после экзекуции так и не ожил, оставшись лежать на моем столе в окружении отверток и спиртовых салфеток. Не стал его брать с собой и именно эта деталь покажется мне позже символичной.       Кайто, как обычно после занятий, пребывал в фазе вербальной разрядки. Пока мы шли к машине, он уже рассказывал как решил простейший тест за семь минут. Я слушал. Кивал в нужных местах.       По дороге домой заехали в его любимую игровую с лабиринтом и сухим бассейном, которую он перерос уже как минимум на полголовы, но все еще требовал туда заходить. Пока он скатывался с горки в сотый раз, я сидел на скамейке и думал о том, что Сиори решила насолить мне сознательно, потому что я забыл про какую-то дату, которую отмечала только она, а я всякий раз забывал, чем подтверждал ее теорию о моей избирательной амнезии на все, что касается сантиментов.       Я их не мог понять…       Обратно ехали молча. Кайто устал и задремал в детском кресле. Вел машину, наслаждаясь тишиной, которая как всегда продлится ровно до дома. И, как и предполагалось, сын проснулся на парковке, встряхнулся и первым взбежал по ступенькам.       — Сегодня ты долго парковался, — заметил он, обернувшись через плечо.       — Обдумывал.       — Что?       — Почему твоя мать считает, что стиральная машина — подходящее место для моего телефона.       Кайто хмыкнул с таким видом, будто это было самым обычным делом — а в нашей семье, по правде говоря, так оно и было.       — Это потому что ты забыл про ваш день, — сообщил он, выходя из лифта. — Она сказала утром: «Твой папа забыл». И включила стирку.       — Я помню про наш официальный день.       — Есть еще неофициальные, пап. Мама говорит, ты их игнорируешь. Сегодня день, когда наша семья «родилась». И ты забыл, как и в прошлом году…       Я не успел ответить. Кайто замер перед дверью квартиры, которая была распахнута настежь. Отодвинул сына за спину раньше, чем он успел сделать шаг вперед.       Внутри слышались голоса — ее смех — и чей-то еще. Незнакомый. Мужской смех. Как трещина на стекле.       — Мама не одна, — заметил Кай шепотом. — У нее гость.       — Сам слышу.       — Ты напрягся.       — Нет.       — У тебя желваки задвигались.       Бросил на него короткий взгляд. На секунду задумался, откуда шестилетний ребенок знает слово «желваки»? И тут же вспомнил, что у него был период увлечения анатомией, когда он неделями не выпускал из рук иллюстрированный атлас, и мог с уверенностью указать, где находится грудино-ключично-сосцевидная мышца. Но сейчас был не лучший момент для анатомического ликбеза.       — …мама говорит, ты так делаешь, когда ревнуешь.       — Мама слишком много говорит.       — Ну, она любит разговаривать обо всем…       Не стал продолжать дискуссию и зашел внутрь. Кайто просочился мимо и побежал на звук — детская, безошибочная навигация на голос матери. Последовал за ним, уже понимая, что ничего страшного не произошло, но где-то на уровне спинного мозга, в обход всех терапевтических надстроек, уже запустился старый протокол: оценить угрозу, идентифицировать объект, принять решение.       Толкнул дверь ванной.       Сиори сидела на полу, поджав под себя ноги, с тряпкой в одной руке и пластиковым тазиком в другой. Волосы выбились из небрежного пучка и прилипли к мокрому лбу. Рядом, на корточках, с такой же тряпкой, расположился молодой мужчина — определенно моложе меня.       Красивый. Наверно… Я не эксперт в этой области. Отметил это мгновенно — не потому что любовался, а потому что это был факт: высокий блондин с голубыми глазами, с белоснежной улыбкой. Рубашка с закатанными до локтя рукавами, обнажавшими предплечья. Ничего особенного, обычные предплечья, но я зачем-то отметил и их.       Да, и в конце концов, он сидел слишком близко к моей жене. И, судя по остаткам воды на полу, находился здесь уже какое-то время.       — Господин Танака! — он поднялся и шагнул ко мне, протягивая руку. — Я ваш сосед снизу, Марко. Простите за вторжение… У вас небольшой потоп, и я решил помочь вашей супруге.       «Супруге»… Слово, отчего-то, резануло ухо.       Он был моего роста. Моей комплекции. Одет в деловые брюки и рубашку. Вернулся с работы, и сразу к Сиори…       — Как благородно, — губы сами растянулись в искусственной улыбке. — Рыцарь с ведром и тряпкой.       Он медленно моргнул. Улыбка на его лице чуть осела. Наверно, не понял, шутка это или нет. Сиори, которая знала меня достаточно, чтобы не сомневаться, замерла у стены.       — Милый, — так она называла меня только в моменты, когда ее охватывала тревога. Тревога из-за меня. — Если бы не Марко, мы бы затопили три этажа.       Перевел взгляд на нее, кажется, продолжая держать на лице ту самую улыбку, которую она называла «жуткой», а я предпочитал считать «функциональной».       Она едва заметно вздрогнула.       — Признателен, Марко. — сказал, возвращаясь взглядом к соседу. — Сантехника не входит в перечень талантов моей «супруги».       Протянул ему руку, и он ответил на рукопожатие и тут же отдернул ладонь. Это инстинктивное движение меня нисколько не удивило: видел его сотни раз.       В прошлой жизни.       Даже будучи «исправившимся» — я еще вызывал у людей эту реакцию. Но меня это не волновало.       — Что ж, — он бросил тряпку в тазик, и отступил к входной двери, продолжая пытаться сохранить на лице остатки приветливости, — Я, пожалуй, пойду. Если что зовите, живу прямо под вами.       — Я запомню, — сказал, не отрывая от него взгляда. — Буквально.       Дверь за ним закрылась. В прихожей повисла тишина, а я остался стоять, глядя на то место, где только что находился посторонний мужчина.       Сиори что-то говорила — кажется, про трубу, про то, что она не справилась бы одна, про то, что я зря. Я слышал ее сбивчивый голос, но не разбирал слов.       Потому что в этот момент внутри меня шла совершенно другая работа, которую доктор Фогель называл «протоколом деэскалации»:       — Идентифицировать триггер: мужчина, физически привлекательный, в моем доме, в мое отсутствие. Нарушение границ территории.       — Назвать эмоцию: примитивная, не подкрепленная ни единым фактом, ревность. Сиори не сделала ничего предосудительного.       — Оценить реальность угрозы: угрозы нет. Сосед помог с трубой. Сиори не флиртовала. Он ушел. Ситуация исчерпана.       — И самое важное: отделить импульс от действия. Я отделил: мой импульс требовал догнать его в подъезде, прижать к стене и объяснить на доступном языке, который он бы точно понял, — почему не стоит приближаться к моей жене. А действие… Действие требовало остаться на месте и дышать.       И я — остался.       Я — дышал.       — Чосо, — позвала Сиори.       А куда делся «милый»?       «Чосо» означало, что тревога сменилась раздражением. Я предпочитал тревогу. С ней было проще. Повернулся к ней. Сиори уже стояла в двух шагах, прижимая к груди мокрую тряпку, и смотрела на меня с осторожным ожиданием. Она ждала, что я сорвусь. И, кажется, была готова к этому.       — Я в порядке, — сказал ровно.       Она не поверила, но ничего не сказала. Просто кивнула и пошла на кухню — включать чайник. Потому что чай решал все. Даже когда не решал ничего.       Я остался в прихожей. Сердце все еще билось выше нормы. Прижал ладонь к стене и стоял так, считая вдохи, пока пульс не вернулся к стандарту. Получилось не сразу. Но получилось.       И это уже было победой.       После ужина была ее очередь читать одну и ту же книжку, которую читали ему уже, наверно, сотни раз. Слышал ее спокойный голос из детской и, устроившись на краю кровати, достал ноутбук. Открыл рабочий проект. Смотрел на экран и не видел кода. Вместо этого перед глазами стояла картинка: сосед и его идиотская, открытая улыбка.       А я…       Я же знал, что делать с такими, как он. Знал в деталях. Семь лет без практики не стерли эти навыки — они просто лежали под слоем терапии, как законсервированное оружие в сейфе, готовое к использованию. Я мог бы:       Мог бы спуститься на этаж ниже.       Мог бы войти.       Мог бы сделать так, что он исчезнет — тихо и без единой зацепки.       Мозг работал так всегда, сколько я себя помнил. Он просчитывал варианты устранения. Абсолютно автоматически, как другие просчитывают маршрут до работы.       Дверь скрипнула. Поднял голову от ноутбука. Сиори прошла мимо, не сказав ни слова, и скрылась в ванной. Зашумела вода. Отметил это — молчание вместо привычного «спокойной ночи» — и сделал вывод: теперь она злится. Или считает, что злюсь я. А может — и то, и другое.       Через двадцать минут вышла в одном полотенце, с уже высушенными волосами, снова не удостоив меня взглядом. Плюхнулась на кровать, достала баночку с кремом и принялась втирать его в колени, в локти, в плечи. Полотенце едва держалось на груди.       — Ты снова сканировал меня, — произнесла она, не поднимая глаз. — Когда вернулся и увидел его здесь. Меня. Его. Пространство.       — Привычка…       — Нет. — отставила крем и наконец посмотрела на меня. — Ты проверял, не было ли между нами чего-то. Того, чего…       — Знаю, что не было.       — Тогда зачем эта улыбка?! — голос задрожал. — Чосо, я знаю, что означает эта твоя улыбка!       — Ничего она не означает. Я был вежлив.       — Ты был жутким. Я это почувствовала. Снова.       Отложил ноутбук на тумбочку и повернулся к ней всем корпусом.       — Он был здесь с тобой в мое отсутствие. И он смотрел на тебя.       — Он смотрел на трубу!       — Он смотрел на тебя.       Сиори резко выдохнула и откинулась на подушки, прижав ладони к лицу.       — Так устала, — глухо прозвучало сквозь пальцы. — Реально устала… Ты хоть понимаешь, каково это — жить с человеком, который видит угрозу в каждом, кто ко мне приближается?       — Понимаю. Поэтому я и здесь. В спальне, с тобой. А не этажом ниже.       При этих словах она резко убрала руки от лица и повернулась ко мне.       — Чего-о?       Я промолчал. Сиори медленно села, придерживая полотенце у груди, и уставилась на меня.       — Чосо… То есть… ты сидел тут и думал об этом? — произнесла она медленно. — Думал о том, чтобы спуститься к нему. Я права?       — Я много о чем думаю. Это не значит, что я начинаю исполнять то, о чем думаю.       — Но ты думал. — она угрожающе ткнула в меня пальцем.       — Да. Думал.       — Бесишь…       Она зажмурилась и снова медленно выдохнула. Потом легла обратно, натянула одеяло до подбородка, отвернувшись к стене. А я смотрел на ее взъерошенный затылок и на то, как одеяло обрисовывает изгиб бедра, — и не чувствовал ровным счетом ничего похожего на раскаяние.       Она злилась. Причем, имела на это полное право. Но где-то в самой глубине моей натуры, — мне это нравилось. Такая — колючая Сиори, с этим ее «я устала» и «бесишь» — вызывала во мне нечто противоположное сочувствию.       Придвинулся ближе.       — Даже не смей. — послышалось предупреждение, приглушенное одеялом.       Я замер на полпути, но губы уже растянулись в усмешку, которую она не видела, но наверняка предугадала.       Рука скользнула под одеяло.       — Слышишь? Я серьезно.       И я серьезно…       Взял ее за плечо и, невзирая на сопротивление, с уверенностью, которая всегда бесила ее сильнее любого крика, развернул к себе. Ладони уперлись в мою грудь, пытаясь оттолкнуть, но я перехватил ее запястья одной рукой, а второй обхватил затылок и накрыл ее губы своими. Она ответила не сразу. Сперва сжалась, замерла, — но я знал что делать. Углубил поцелуй без тени сомнения. И через секунду ее губы впустили меня.       Потом отстранился ровно настолько, чтобы видеть глаза, и придавил ее всем телом к матрасу. Она замерла, тяжело дыша.       — Можешь злиться, — прошептал ей в губы — Мне это не мешает. Наоборот…       Она затихла. Дышала часто, сбивчиво, и я знал этот ритм. Знал, что он означает. Губами коснулся ее шеи. Поцеловал, она вздрогнула.       Провел языком от мочки уха до выступающей ключицы. Она не отвечала, но дыхание сбилось сильнее. Грудь вздымалась под моими пальцами, и я накрыл ее ладонью, чувствуя, как твердеет сосок. Наклонился. Провел языком. Опустился ниже.       — Не надо… — выдохнула она. — Все равно злюсь.       Злится…       Ниже.       Одеяло накрыло с головой, и в этом теплом замкнутом пространстве не осталось ничего, кроме ее тела и моего желания. Сопротивление сходило на нет — я чувствовал это по тому, как расслабились мышцы на бедрах, как перестали упираться колени. Она раздвинулась передо мной не сразу — но я никогда не торопился, когда дело касалось ее. Спешка была для тех, кто не знал, чего хочет, а я знал.       Знал ее вкус, который каждый раз сводил с ума. Знал, как она реагирует на каждое прикосновение языка, на каждое мое движение. Знал тот самый момент, когда ее рука, только что упиравшаяся в мое плечо, вдруг зарывается в волосы и сжимает. Притягивая. Ближе. Еще.       В этом не было нежности. Я не умел ее проявлять. Но была одержимость — та самая, которую Фогель называл «фиксацией», а я называл проще: она. Вся она. Стоны, которые упорно пыталась сдерживать из упрямства, но тело уже не слушалось. Я не верил ее «злюсь». Я верил тому, как она выгибалась мне навстречу.       И я продолжал пока она не выгнулась в последний раз и не захлебнулась собственным криком. Только тогда позволил себе остановиться и вынырнул из-под одеяла.       — Все еще злюсь, — прошептала она.       — Но уже меньше.       И я не собирался останавливаться. Потому что когда несколько минут спустя она выгнулась подо мной во второй раз уже без сопротивления, только пальцы сжались на моей спине, — я знал, что ее злость окончательно растворилась кое в чем другом.       Позже, когда дыхание выровнялось, она легла рядом, повернулась на бок и молча обняла меня в ответ — одну руку положила на грудь, туда, где все еще колотилось сердце. Я накрыл ее ладонь своей и рассеянно провел большим пальцем по костяшкам. Она смотрела на меня. Долго. Я не отводил взгляда.       — Такой тепленький, — пробормотала она. — И весь мой. И хватит уже…       А потом тяжело вздохнув, прикрыла глаза.       Я прекрасно понимал, о чем этот вздох… Ей было сложно. Сложнее, чем она показывала. Сиори могла бы выбрать кого-то, с кем не нужно каждую чертову неделю заново доказывать, что терапия работает. Могла бы. Но не выбрала.       И иногда я задавался вопросом: а может это не любовь, а банальное упрямство, помноженное на ее биполярную неспособность вовремя отступить?       Впрочем, я никогда не спрашивал.       Боялся услышать ответ.       Ночью лежал без сна и прокручивал в голове события этого дня, чтобы зафиксировать: я справился. Представил себе одобрительный, сдержанный кивок доктора Фогеля и мысленно усмехнулся.       Себе. И это было почти смешно.       Я — идиот…       Спустя, наверно, несколько недель, летний Цюрих раскинулся над озером бледным, выцветшим от жары небом. Мы отправились в парк рядом с домом, где Кайто когда-то впервые встал на велосипед, но теперь не нуждался в поддержке.       Сиори натянула бледно-розовые велосипедки и короткую белую майку, собрала волосы в высокий хвост и заявила, что хочет пробежаться в одиночестве. Не стал возражать. Ей нужно было личное пространство, в котором она отчаянно нуждалась, выйдя замуж за такого как я.       Она нацепила наушники и убежала по аллее — сначала быстрым шагом, потом легкой трусцой. Я смотрел, как ее хвост качается в такт движению, пока ее светлая фигура не превратилась в цветное пятно на фоне зелени.       Кайто тем временем выписывал восьмерки на велосипеде, с каждым кругом становясь все увереннее. Я следил за ним и за ней — попеременно, как маятник.       А потом, у опушки леса, куда уходила аллея, из-за деревьев показался он. Тот самый сосед. Марко. В спортивных шортах и футболке, вспотевший после пробежки. Он заметил мою издалека — и его лицо преобразилось. Он широко улыбнулся.       Но она пробежала мимо, коротко взмахнув рукой, кажется, даже не замедлившись.       Но парню было мало…       Он обернулся. Проводил ее взглядом, явно задержав его там, где велосипедки обтягивали то, что принадлежало мне. И… побежал в том же направлении.       Пульс моментально участился. Нет… Я конкретно сжал пальцы в кулак — рефлекторно, помимо воли. Но не мог сдвинуться с места. Вернее, мог. Я мог сорваться с места. Мог бы догнать его за несколько секунд. Но я заставил себя — стоять на месте.       Контроль.       Контроль…       И именно в этот момент, и ни в какой другой, Кайто, увлекшись маневром, врезался передним колесом в девочку на роликах. Та рухнула на асфальт, заливаясь громкими слезами. Машинально перевел взгляд с опушки леса на сына. С сына — на опушку, но они уже скрылись за поворотом.       Без суеты опустился на корточки перед девочкой. Ссадина была поверхностной — даже кровь не выступила, только покраснение и пара песчинок, прилипших к коже. «Ничего серьезного», — подумал про себя и собирался подняться, когда услышал приближающийся топот.       Отец девочки уже спешил к нам с другого конца площадки — грузный, раскрасневший, с выражением праведного гнева на лице, которое я распознал мгновенно. Этот тип мужчин всегда сначала кричит, а потом думает. Если думает вообще.       — Боже мой, Лина! — он схватил дочь за плечи и тут же развернулся ко мне. — Вы вообще следите за своим сыном?!       — Прошу прощения, — произнес я, не поднимаясь с корточек. — Сын только учится. С девочкой все в порядке, колени целы.       — В порядке?! Она плачет!       — Это естественная реакция на испуг, — выпрямился, оказавшись на полголовы выше него. — Вам не помешало бы пересмотреть защитную экипировку. Ролики без наколенников — это, знаете ли, русская рулетка.       Он отшатнулся. Наверно, от того, как я на него смотрел. Я же не делал ничего угрожающего. Просто стоял. Просто говорил. Но он уже сглотнул, отвел глаза первым и подхватил дочь на руки, отступая, бормоча что-то про «безответственных родителей». Я не стал его задерживать. У страха, как известно, глаза велики, а у этого мужчины они были просто огромны. Я был способен вызывать эту реакцию даже с ребенком на руках.       Полезная способность в сложившихся обстоятельствах.       Кайто молча смотрел им вслед.       — Пап, — сказал он наконец, — А почему дядя испугался? Ты же ничего ему не сделал.       — Возможно, это его и напугало.       Впрочем, Кайто не нуждался в подробностях. Он просто хмыкнул, а я подобрал велосипед и поправил шлем на его голове.       — Еще круг?       Он кивнул. И мы продолжили.       Сиори вернулась через двадцать минут. Запыхавшаяся, с выбившимися из хвоста прядями и висящими на шее наушниками. Да и в целом, бежала быстрее обычного, словно пытаясь оторваться. От кого не спросил, потому что Сиори сама сказала, как только поравнялась с нами:       — Там Марко… пристал как банный лист. Хотел бежать вместе. Я сказала, что у меня интервальная тренировка и я не могу разговаривать.       — Поверил?       — Ну, он не сразу отстал. Пришлось ускориться. Но в итоге — да. Понял намек. — пролепетала она чуть быстрее обычного, пока пальцы нервно теребили наушник.       Сглаживание углов: «смотри, я все уже решила, тебе не о чем волноваться».       — Понятно.       Ни один мускул на моем лице не дрогнул, когда Сиори посмотрела на меня слишком пристально. Кажется, поверила. В ее глазах мелькнуло облегчение. Она расслабилась ровно настолько, чтобы поверить, что этот эпизод исчерпан.       Расслабилась.       Я — нет. И не собирался.       Кайто заснул прямо на моих плечах по дороге домой. Занес его наверх, уложил. Сиори тем временем приняла душ, нарядилась и сообщила, что они с Каем приглашены к ее подруге по йоге. У той, кажется, была дочь того же возраста.       — Конечно. Развлекитесь.       Она сухо поцеловала меня в щеку. Потом собрала сонного сына и ушла.       Ну а я…       Я подождал, пока хлопнет входная дверь. Потом подождал еще десять минут — для надежности, потому что они могли вернуться за забытой игрушкой или косметичкой. Не вернулись.       Ничего конкретного я не планировал.       Просто встал и вышел из квартиры. Спустился на этаж ниже. Остановился перед стандартной дверью, с цифрой «14» на матовой табличке. Позвонил.       Марко открыл через несколько секунд — видимо, не ожидал гостей. Увидел меня и широко улыбнулся, все еще не понимая, с кем имеет дело.       — О, господин Танака! Что-то случилось? Опять потоп?       — Нет, — сказал я. — На этот раз — профилактика.       Он не успел ответить. Шагнул вперед, ладонь легла на его горло. Не сжимая, просто фиксируя. Большой палец — на трахею. Остальные — по бокам. Его затылок со стуком врипечатался в стену.       Он замер. Пока не от страха… Скорее, от неожиданности.       — Сейчас я объясню тебе, как устроен мир. Точнее, моя его часть. — произнес ровно. — В моей части мира есть женщина, с которой ты сегодня бежал в парке. Это — моя жена. И у меня есть правило: никто не имеет право смотреть на нее так, как смотрел сегодня ты. Никто не бежит за ней. Никто не оказывается рядом с ней чаще, чем того требует статистическая вероятность.       Он попытался что-то сказать. Я чуть сжал пальцы, ровно перекрыв вибрацию голосовых связок.       Только лишь звук.       Дышать он мог.       — Тебе не нужно говорить. Тебе нужно слушать. — добавил тихо, как рассказывают секрет. — Не бойся, я не ударю тебя. Даже не оставлю ни единого следа, который можно было бы предъявить. Вместо этого, — свободная рука скользнула в карман штанов, — Я расскажу тебе, что я сделаю, если ты еще раз приблизишься к моей жене.       Достал телефон. Разблокировал по Face ID. Показал ему экран, где мгновенно отобразилась фотография его матери. Я знал ее имя. Знал адрес. Знал, что она живет одна в пригороде Цюриха, и что он навещает ее раз в две недели. Знал, где он работает и с кем пьет кофе в обед. Знал, каким маршрутом он передвигается. Я перечислил эти факты ровным голосом, не повышая тона, не выделяя ни одного слова.       Он перестал дышать. Кадык дернулся и замер. В глазах, еще минуту назад голубых и безмятежных, теперь стоял примитивный страх перед тем, что вторглось в его упорядоченную, безопасную жизнь.       — Я не причиню вреда ни тебе, ни ей, — продолжил я. — Марко… Я просто хочу, чтобы ты понял: я знаю. Всегда все знаю. И если ты снова окажешься в радиусе десяти метров от моей жены, я вернусь. И тогда мы поговорим иначе. Не здесь. Не сейчас. Но ты запомнишь этот разговор. Ты уже запомнил. И не будешь глупить. Правда же?       Убрал руку с его горла. Он пошатнулся и судорожно вцепился в дверной косяк. Дышал рвано, хватая воздух, хотя я не перекрывал ему дыхание — только голос.       Страх делал свое дело.       — Приятного вечера, Марко, — сказал с «функциональной» улыбкой на лице. — И спасибо за помощь с трубой.       Развернулся и поднялся к себе. За спиной хлопнула дверь.       Через две минуты я уже сидел в гостиной с чашкой зеленого чая. Сердце билось ровно. И я не испытывал ни удовлетворения, ни сожаления. Только холодную уверенность, что вопрос закрыт.       Навсегда.       Так и получилось. Марко исчез из нашего поля зрения. Даже без подвала и без единой зацепки для полиции. Хватило одного прикосновения к горлу, которое не повредило ничего кроме, разве что, его душевного равновесия.       Доктор Фогель, вероятно, счел бы это прогрессом. Я же счел это, пожалуй, благотворительностью. По моим меркам.