Маленькими жертвами

Not to turn into a wildfire

To light up your night

With only my smile and nothing that hurts

Baby, I run like a wildflower

I live on sheer willpower

I promise that nothing will burn you

      Он влюбился, да. Это ужасные новости, а Роберт привык их встречать с ухмылкой и саркастичным прищуром, типа «ну, чем ещё порадуешь?» Но сейчас — сейчас даже язвить не хочется. Это ужасные новости, и он ещё никогда не чувствовал себя лучше.       Прикуривает, смачно затягивается, ведёт пальцами по липкой от пота переносице. Тут же роняет ладонь с сигаретой на столешницу, и хмурится от перебитой мысли.       — Э-ээй, принцесса-а! Принцесса, покажись, хочу увидеть твоё красивое личико!       Ах, так вот какое оно… развитие отношений. Он уже не «сучка», а «принцесса». Правда, пока не уверен что лучше.       — Бобби, если ты думаешь, что я заткнусь, то тебя ждёт охуенное, блядь, разочарование! Я не заткнусь, пока ты не выйдешь!       Сегодня ночью в Калифорнии зверские семьдесят семь градусов, новенькая дверь на балкон широко открыта. Не то чтобы сильно помогает, зато ему всё отлично слышно… Да иду уже, иду.       Сухой ветерок забирается под тёмно-синюю и помятую льняную рубашку, когда Роберт вываливается наружу. Упирается животом, перегибаясь через ограждение.       Внизу — чёрный от жары асфальт, бледный круг света под уличным фонарём, и Фламбе в его центре, как артист на сцене.       А детка любит внимание. Ещё бы.       Прибыл, оказывается, не в единственном числе. Ровный прямоугольник его несчастной тачки белеет за спиной. И он сам тоже в чём-то белом, так что нынче они одной степени светлости.       Роберт курит напоказ медленно. На секунду-другую укрывает громкую фигуру в сигаретном дыму, лыбится, когда кричит в ответ:       — Поднимайся уже, Ромео! И перестань орать на всю улицу!       — Это я ещё даже не начинал!       Об этом как-то не подумал. Как вообще потом соседям в глаза смотреть?       С гордостью, Роберт Робертсон. С гордостью.       Фламбе поднимается — ногами и по лестнице, и заходит через дверь. В принципе, это хорошо, потому что выпускать в этот воздух ещё больше огня звучит как самый душный суицид. Роберт упирается ладонями в тумбу, чуть отклонившись. Поворачивает голову, с жадным интересом разглядывая, как он одним толчком мощных бёдер захлопывает дверь и скидывает кроссовки. На нём светло-серые спортивные штаны на резинке, кажется, приспущенные чуть ниже, чем надо (кому надо? точно никому из присутствующих), и белый топ, прикрывающий грудь и… и всё. Небольшая надпись на нём строчными буквами гласит: «сожги траву, потрогай себя». На широком запястье чёрно-оранжевая фенечка из мулине, волосы небрежно собранные сзади заколкой-крабом. Выглядит вроде только с тренировки, но сам чистый, светлый и сухой, как будто спустился с орбиты.       — Кто-то в хорошем настроении.       Фламбе подскакивает вплотную, отнимает сигарету и, привалившись задницей к тумбе, делает затяжку своими гигантскими лёгкими, откинув голову. Роберт просто думает, что на том фильтре только что были собственные губы, и просто смотрит на его два целых пальца, сжимающих короткий окурок, примерно сто часов.       — Сегодня пятница, пришла зарплата, и мы собираемся переспать. С чего у меня может быть плохое? — бесстыдно склабится, выпуская клубы пушистого дыма через зубы и ноздри. — Фу, такая духота, а ты ещё и дымишь.       Действительно.       Роберт усмехается, стекая плавным движением влево. Встаёт перед ним, сгружая ладони на тумбу по обе стороны. Совсем не то же самое, когда наоборот (например, потому что тебя никто не пытается вкрутить в мебель), но Фламбе словно на автомате сгибает колено и отводит ногу в сторону, впуская. Приятно поджимается и сразу расслабляется, чтобы между — меньше ненужной пустоты и больше себя. Его лицо слишком близко и слишком непохоже на все те выражения, что были до, чтобы что-то думать и говорить. Но, наверно, в этом и есть прелесть прелюдии.       Если быть до конца честным, он уже немного подзабыл.       — А тебе-то чего? — ни за что не поверит, что ходячей гипертермии есть хоть какое-то дело до жары.       — Страшно за тебя волнуюсь.       Слишком легко ему даётся, так что, ирония, без сомнений. Но ирония — не ложь.       — Страшно это ценю.       Не видит нового выражения на лице после, так как не встречает сопротивлений и заканчивает предложение уже шарясь губами под челюстью. Здесь — сплошные жгуты тугих мышц, щекотно покалывает тёмная щетина и, словно ответно прислушиваясь, бьётся разбуженная сонная. Здесь — всё гораздо проще. И секунды не нужно задумываться над истинностью реакций, ведь когда у тебя по венам бежит огонь — язык тела невозможно заставить лгать.       Кожа под языком солоноватая, почти шёлковая, и греется в геометрической прогрессии, моментально высушивая влажные дорожки слюны. Но не то чтобы Роберт привык сдаваться. Втянув поглубже носом, не чувствует явного, оформленного парфюма — ни привычного, ни нового. Только горечь и сладость из ничего, запах натурального хлопка и тёплой молочной крови.       Не уверен, видит ли это прикрытыми глазами и на периферии, или ему только кажется, но — острый кадык крупно вздрагивает. Мышцы под губами перекатываются, нервно сокращаясь. Рядом с ухом шипит втянутый сквозь зубы воздух, и резкий выдох, в котором многовато звука, чтобы быть просто выдохом.       Большое и твёрдое тело, пойманное между ним и тумбой, натягивается струной, податливо дёргается, извлекая ещё один звук. Врезается в Роберта, как самая нежная катастрофа. Он не использует руки — по правде говоря, забыл, что они вообще у него есть; вылизывает чужую шею, как твердолобый ученик, выдрачивающий инструмент до крови на пальцах, и не прекратит, пока насильно не вытащит из него чистейший звук — самый протяжный, самый красивый.       Параллельно с этим задыхается от накатывающих чувств. Ощущение, словно слишком долго пробыл в кромешной темноте, и теперь сверху ему выжигает сетчатку кипенно белый свет. Божья благодать, может быть, в конце концов её легко спутать с карой.       Кто был тот мужчина, что не испытал ровным счётом ничего, зная, что умрёт? Роберт не видел его в зеркале, но доподлинно знает, что тот существовал, и не то чтобы давно. Кто-то привычный, кто-то удобный, просто-напросто правильный. Куда он делся?       Если это он оказался следующим на жертвенном алтаре?       И если да, какую цену придётся за это заплатить?       — Э, всё нормально?       Из реальности проступает обеспокоенный голос, серебрится по краям. Фламбе прижимается ладонью к его щеке, оттаскивает от себя, как котёнка за шкирку, держит немного на расстоянии. Глаза из размягчённого металла ввинчиваются в самую душу, с концами прогоняют синие тени из его разума, как раскалённым крестом. Ну и разве он не инквизитор после этого?       Сигареты в пальцах уже нет, видимо, та сгорела.       — Тебе ещё хреново становится?       — Нормально, — Роберт фокусируется, опускается взглядом к его шее, подмечая с обеих сторон слюнявые бархатные следы, расцветающие розовым и красным. Когда успел-то?.. — Не доёбывай.       — Хорошо, — он сразу верит, потому что ему хочется верить. Не ломается и не пасует (только улыбается слегка дёргано), когда произносит: — Не хочу, чтоб ты вырубился, пока трахаешь меня.       Роберт смаргивает. А он вокруг да около не ходит, а? Да нет, это он ещё долго тянул.       Уточняет:       — Это ты в целом говоришь или?..       Или.       — А сам как думаешь?       А я ебу?       Нет, так-то ничего бедственного — он подготовился, просто думал с запасом на будущее, и как-то даже мысли не возникло… Хотя, стоило понять, что если не ничего — значит всё и сразу. Как будто когда-то было иначе.       Поварившись в ожидании ответа, и так его и не дождавшись, Фламбе вздыхает, сопит рассерженно, как маленький дракончик, который только учится дышать огнём как взрослый. Проглатывает гордость, будто она — выпустивший шипы стальной шар в горле.       Будь его воля, вообще нихуя бы не сказал и молча подставил задницу. И, наверняка, так уже делал, с кем-то случайным, промежуточным, неважным. Спасибо за воспоминания, и всё такое. Роберт, в какую сторону их отношения ни поверни, не подходит ни под один из пунктов. Надо как-то крутиться, использовать слова, от которых в такой обстановке пробивает даже самых искушённых.       Выкладывает всё, перед тем, как станет невыносимо смотреть в глаза.       — Блядь, Роберт, конечно, я этого хочу. Я не для того последние пару дней клетчаткой закидывался, чтобы сейчас ничего не случилось.       Последние пару дней? То есть ещё до того, как?.. Ясно. Мысли о твоём члене были причиной сто-ольким бессонным ночам, помяни моё слово.       Роберт незаметно хмурится, заталкивая внутренний голос на задворки сознания, как лезущего в тарелку пса. С тех пор, как Мидас ударил его по голове, тот совсем оборзел. Или ты наконец-то перестал оттягивать неизбежное и сошёл с ума.       Роберт нарочно не торопится говорить, позволяя неудобному признанию поворочаться в пропитанном зноем воздухе, и Фламбе вместе с ним. Отрывает приклеенные к столешнице руки, кладёт на обнажённую талию, привычно напоминающую отточенные солёными волнами и согретые солнцем океанские скалы. Ведёт выше, задирая топ, к выступающим нижним рёбрам: не столько защищающим то, что внутри, сколько защищающим от того, что внутри. Перебирает по ним ласковыми, слегка дразнящими прикосновениями, и они заходятся шквальным движением, становятся похожи на дышащие клавиши адского оргáна. Слишком большие и горячие для твоих слабых человеческих пальцев, так что музыка будет не такой идеальной, какой могла бы быть, но — им не нужны ничьи другие.       — Надо было мне раньше сказать, — знает, что произнесёт намерено несерьёзное, и всё равно сбрасывает голос до томно-интимного, вызывая на продавленной руками пояснице уйму голодных мурашек. Ему говорили, что его голос — страшное оружие, и сейчас он чувствует это как нельзя явно. — У меня было бы время достойно оценить твою жертвенность.       — Да пошёл ты.       Под ладонями чувствуется колючее и недовольное, будто единственная искорка от импульса, после которого привык эффектно давать по съёбам. Но только не в этот раз.       Роберт перехватывает уже поджившее от осколочных царапин предплечье, смыкает пальцы сначала кольцом, но длинны всё равно не хватает, чтобы обхватить хотя бы больше половины. Гладит вдоль и смотрит, как тёмные чёрточки густых волосков приподнимаются уязвимо электрическим, тянутся за его рукой. Отступает чуть назад, наблюдает поблёскивающую и распаренную от жары и касаний кожу, поджавшиеся мышцы рельефного живота и тёмную дорожку от пупка. Перекошенный его же усилиями топ довольно-таки критично натянут в области груди, и под ним виднеются очертания твёрдых сосков.       У Фламбе такое лицо, словно не сомневается, что Роберт собирается протащить его через жемчужные врата. Но знает, что туда его не пустят даже за компанию.       Сплетаясь пальцами, Роберт утягивает его за собой.       Идти недалеко, а сколько усилий нужно.       Он включает зелёную лампу, присобаченную его инженерным гением к стене над кроватью, проливая плотный свет на белые простыни. Заваливается поплавленными, как карамель, костьми в ворох подушек и покрывал. Фламбе первые несколько секунд смотрит на всё это дело сверху вниз, как изнеженная барышня на огромную лужу из грязи и слякоти на дороге (и кто из них двоих тут ещё принцесса?), уже хочет отбросить эту эмоцию и поменять выражение лица, но Роберт успевает за неё зацепиться.       — Ты заслуживаешь гораздо большего, — это чистая правда, и произнести её легче, чем ложь, — но пока ничего другого предложить не могу.       Учитывая, куда направлен взгляд сверху, это выглядит так, будто имеет в виду и себя тоже, помимо всего прочего. Ну, может быть, так и есть.       «Ты заслуживаешь лучше, чем я» и «я не заслуживаю тебя» не всегда об одном и том же и не всегда присутствуют в равной мере, но это два острия одного меча и он в крови.       Роберт точно не альтруист до мозга костей, и точно не отказался бы, если бы Вселенная для баланса преподнесла ему что-нибудь классное за то, что больше пятнадцати лет не щадил живота своего и не требовал ничего взамен. Но Фламбе — здесь не при чём. Он не награда, и не наказание. Скорее, бесконечное испытание, преодолевая которое ты спасёшь себя от болезни, которым страдает само мироздание — скуки. И Роберт честно не уверен, что заслужил даже это.       Ну, хотя бы уныние ему теперь не грозит, а значит, есть шанс встретиться на следующем адском круге.       Фламбе не улыбается, только озадаченно поднимает брови в недоверчивом «ты же прикалываешься, да?» Колеблясь, переминается с ноги на ногу.       — Я не понимаю, ты это серьёзно или ты шутишь.       По лицу видно, хочет, чтобы серьёзно. Идея показаться капризной неженкой (коей не является) хоть ему и не по вкусу, но сказанное всё равно чешет эго в нужном месте. Да и не то чтобы оно что-то действительно изменит, ведь он никуда отсюда не уйдёт. Да, атласные простыни и вид на бульвар Санта-Моника и сорока двух процентная влажность воздуха звучит замечательно, но — чёрт возьми, ты жив, ты всё ещё способен улыбаться и ты выглядишь так хорошо в эту ночь — о чём ещё просить?       Роберт подтягивается повыше на подушках, возвращает то ублюдски загадочное:       — А сам как думаешь?       Фламбе вытягивает ухмылку из своего наиредчайшего арсенала, признавая поражение, но не сдаваясь. «Сучка» — высвечивается на порозовевшем лице большими буквами.       Он опускается следом одним цельным движением, толкающим массу жирного от духоты воздуха, закрывая спиной добрую половину комнаты, и это похоже на тот самый камнепад, который уже упоминал. Продавливая матрас коленями до самого пола, сначала убеждается, что с него не спускают глаз (как можно), и только после — тянется руками за спину, прихватывая края топа и, с тихим треском ткани, протягивает его через голову. Движение оказывается таким брутальным и по-мужски красивым, что у Роберта совсем нет желания подшучивать. В ответ на такое все хорошие мальчики закусывают губу и смущённо сводят ноги.       Роберт не делает ничего из этого.       Медленно стекает взглядом по раскрытым крыльям широченных ключиц, округлым грудным мышцам и одинокой капле пота, подрагивающей и путающейся в волосках во впадине между. По острым тёмным соскам, натягивающей кожу клетке рёбер и сбитым в идеальную симметрию кубикам пресса. Всматривается, чуть-чуть дорисовывая — ломаные линии отчётливых, как на статуе, подвздошных борозд, и узкая полоса жёстких волосков, уходящая под резинку штанов. Пока не уверен, но, кажется, под ними из одежды больше ничего нет.       Раньше думалось, ну вот чего там ещё не разглядел? Как будто его костюм оставляет хоть какое-то пространство для фантазии. Оказалось, да. Много чего. Фрагменты и детали могут быть прекрасны, но цельная картина существует не зря. Другой свет, другая температура, другое направление, упавшая по-другому тень, невидимые ранее штрихи и линии — все вместе складываются в античное совершенство. Или что-то очень его напоминающее.       Роберт не старается изображать нечто чрезмерное, знает, что его искреннего восхищения достаточно. И принимающий взгляд Фламбе на него — прогретый и довольный — привычно балансирует между уверенностью в неоспоримости своей красоты и регулярной потребностью в обожании. «Да, я знаю, что я охуенный, но ты только попробуй, блядь, не смотреть на меня, как на самое лучшее что случалось в твоей жизни». Роберт смотрит.       Это имеет смысл, но и довольно забавно, если подумать — как если бы картина теряла краски, если бы ею никто не любовался. Но он не картина, и ты это знаешь. Даже наоборот, он то, что может поглотить её целиком за считанные минуты, и если туда не подбрасывать чего-нибудь приятного — начнёт меркнуть. Или черпать силу изнутри, но тогда и ничего хорошего ждать не стоит.       Фламбе наклоняется, садится боком, полностью перекрывая доступ к свежему воздуху из открытого балкона. Несколько выбившихся из заколки прядей спадают на плечи. Не смотрит на лицо, тянется к пуговицам льняной рубашки, но получает звучный шлепок по ладони. Зыркает раздражённо, тут же фыркает, как большой щенок. Не очень-то и хотелось. Падает плашмя на матрас, заставляя его чуть подпрыгнуть, упирается подбородком в сложенные предплечья. Локоть тычется под рёбра, как складной нож-сюрприз, хотя по размерам больше напоминает топор. Глаза оказываются у Роберта на уровне живота, так что его очень удобно можно гладить по голове. Бекон тоже обычно устраивается где-то там.       Роберт бы ещё немного потянул, но, опять же — пожаробезопасность. Всего дома сейчас зависит от него одного. Так что принимается расстёгивать пуговицы, начиная с верхней. Сам путается взглядом в присобранных волосах, как в расплавленном шоколаде, замечает закованный в глянце рисунок огня на заколке. Ведёт чуть ниже, к мощным лопаткам и перекатывающимся от малейших движений трапециевидным мышцам. Дальше, к потрясающе выгнутой спине, похожей на вышедший из берегов Флегетон. Ноги почти целиком не вмещаются на матрас, поэтому свисают с края на пол.       Теперь понимает, зачем он надел именно эти штаны. В них его задница выглядит ещё больше.       Роберт возвращается к внимательно следящим за его действиями глазам, как к паре любопытных светлячков. Зрачки в них такие огромные, словно расширялись с каждой расстёгнутой пуговицей, и теперь одного с ней размера. Как раз осталась последняя.       Стягивает рубашку с плеч, открывая подсвеченный лампой торс, будто карту боевых действий, изрытую метками: что, где, когда и как. Правда, не каждому дано их прочитать. Его постыдная гордость, ведь хвастаться особо нечем, кроме того, что все оставшиеся здесь шрамы — настойчивые и весьма соблазнительные поцелуи мрачного жнеца, а он до сих пор не поддался. Но с поцелуями, которые можно сорвать с губ напротив не сравнятся, конечно.       Фламбе аж слегка приподымается, когда его взору предстаёт это разъёбанное поле боя, то есть, тело Роберта. Вряд ли сможет удивить остроумным комментарием, ведь чего уже только не слышал. Может будет что-то наподобие «ты всем подряд позволяешь в себя тыкать?» или «ты где-то подрабатывал манекеном для оттачивания приёмов ножевого?» Но Фламбе выдаёт удивлённое и плохо скрываемое восхищённое:       — Чем ты вообще занимался, Тайлер Дёрден?       Да чтоб я знал.       — Сражался со злом, — Роберт не сдерживает улыбки. — Уже забыл?       Фламбе зачарованно качает головой, вроде всерьёз отвечает на этот вопрос. От этого взгляда, мажущего поверх, как лекарственный мёд, все кости и все мышцы разом начинают ныть. Наверно, так и надо.       — Не ожидал?       Снова качает головой, но теперь едва заметно. Неуверенный голос царапает плотный душный воздух, внезапно надламывается как ещё никогда.       — Да нет… я помню, Визи говорила, что у тебя… шрамы… я часто, думал… агх, блядь.       Роберт успевает заметить, как буквально всё его лицо мгновенно вспыхивает румянцем за долю секунды до того, как он прячется целиком в сгибе локтя, завешиваясь волосами.       … вау. Нет. Вау.       Если через минуту произойдёт ЧП мирового масштаба и все супергерои Земли будут обязаны встать против этой угрозы плечом к плечу — Роберт всё равно с уверенностью сможет сказать, что видел всё.       Фламбе показывается по частям, как спугнутое животное. Сначала глаза — бурлящие огненными гейзерами, не столько от сказанного, сколько от своей реакции после, — и только потом всё остальное. Замирает с вытянутой рукой, бросая обугленную тень от ладони ему на живот. Если раскроет её полностью, с лёгкостью закроет больше половины, как ужасающая гематома. Ждёт, то ли условного кивка, то ли когда снова ударят.       Роберт выбирает первое. Судя по реакции, детка слишком долго ждала конкретно этого, а он не жадный. Да и в том, как Фламбе просит (не умеет, а всё равно) — столько душераздирающе настоящего, столько всего, что одной с ним породы, что отказать просто невозможно.       Фламбе примешивает к взгляду прикосновение той же масти. Согревающее, изучающее. Сразу цельной ладонью ложится на тот, что ближе — разлапистый и уродливый рубец, пересекающий левую грудь. Ведёт пальцами к небольшому и хорошо зажившему под рёбрами, и тонкому, раздвоенному рогаткой по обе стороны от пупка. Хмурится вдумчиво. Не задаёт вопросов «откуда?» или «как?» или «кто?», как делало абсолютное большинство, по разным причинам. От боязливой вежливости до настойчивого желания послушать кровавые истории (да, было время в его жизни, когда казалось, что в этом нет ничего такого).       Фламбе ничего не спрашивает, потому что ему, в отличие от абсолютного большинства, действительно дано их читать. Он гладит всё старое и свежее, бесцветное и желтовато-лиловое, складчатое и шершавое. Когда открывает рот, словно озвучивает продолжение мысли. В ней нет разочарования, только лёгкое неудовлетворение.       — … и ни один из них не мой.       И не говори. Даже ожоги на рёбрах — и те, падла, залечил.       Роберт смеётся, замечая азартно блеснувший огонёк в зрачках.       — Что за расстройство в голосе? Твоя возможность наверстать упущенное никуда не делась.       Это опасная территория, и он заходит на неё, как к себе домой. Этому только волю дай, и ты не заметишь, как на тебе уже пальцем выжигают букву F, как паяльником по дереву.       Фламбе поражённо моргает: «у меня что сегодня, день рождения?» В глазах рассыпается целый сноп игривых искр, щекочет Роберта под сердцем и закостенелой кожей.       — Я… подумаю над твоим предложением.       Чёртов фрик, зависает в счастливой ухмылке.       Тут же перестаёт улыбаться. Резко замирает, смотрит заворожённым на пальцы, с железным бряцанием начавшие отстёгивать пряжку ремня, как кот на палочку с пёрышками.       Что поделать, ото всех этих разговоров, и взглядов, и поглаживаний вдоль его покрытой гадкими клеймами души, Роберт совсем поплыл, и стояк стал больно упираться в ширинку.       Фламбе шумно сглатывает, дышит чуть чаще и закусывает изнутри щёку — быть наблюдателем с его-то несуществующим терпением весьма тяжко, но он принял правила игры с похвальной скоростью. Обтекает глазами сгибающиеся под всевозможными углами гибкие фаланги, будто ещё не уверен, хочет облизать их, или сломать каждую. Хер его знает, о чём в этот момент думает: как эти пальцы забирали его руку в свою, чтобы прижаться к ней губами, или как хладнокровно нажимали на кнопки и дёргали за рычаг, чтобы обнажить плазменный клинок.       И если бы Роберт не следил за ним, не отрываясь, то точно бы пропустил, как янтарные глаза расширились и сверкнули неясно ровно вполовину удара сердца. Это как повисшая на дереве капелька смолы — ты моргнул, а её больше нет. Потому что она уже в тебе, выжигает внутренности кислотой.       — Да ты, сука, издеваешься…       Так на него ещё никогда не смотрели. Отражающихся в зрачках эмоций настолько много, что они вот-вот начнут жрать молекулы воздуха. Это глаза человека, который чудовищно ошибся, и эта ошибка — одновременно самая лучшая и самая худшая в его жизни.       — Что, уже передумал?       Фламбе переводит горящий взгляд исподлобья, усмехается так пошло и вульгарно, что желание схватить его за загривок и вжать лицом в пах затмевает рассудок на пару мгновений.       — Я что, целка, по-твоему, чтобы члена испугаться?       — На секунду ты выглядел напуганным, да.       — Нет, не выглядел, иди на хер.       Роберт усмехается так, будто поверил. Нависает ладонью над его головой, легко разжимает заколку и любуется, как освобождённые тёмные волосы рассыпаются по плечам, сведённым лопаткам и белой простыне, похожие на стремительно разрастающееся пятно густой артериальной крови. Откидывается немного назад и поднимает руку, чтобы прицепить заколку на выгнутую под жутким углом тонкую шею лампы.       Стоит лишь на миг отвлечься, прекратить постоянное наблюдение — Фламбе тут же вскакивает. Разводит самодеятельность, хватается за пояс, рывками стаскивая с него штаны вместе с бельём. Движения рваные и дикие, словно его пытаются вытряхнуть заодно и из кожи.       Твою мать, ещё и здесь, ругается яростное выражение, когда он рассеянно мажет по схожим отметинам на ногах и лодыжках.       А это он ещё спину не видел.       Роберт смеётся, но не сопротивляется. Так я и думал, что не удержишься, щурится иронично и наставнически недовольно.       Заебал, отвечает коротко брошенный на лицо взгляд.       Его пальцы решительно цепляются за резинку собственных штанов, но отчего-то медлят — и Роберт твёрдо перехватывает запястье с фенечкой. Успокаивающе массирует подушечкой большого пальца выпирающую косточку, нащупывает захлёбывающуюся пульсом и жидким огнём лучевую вену. Это невероятно привлекает, и это только начало.       Я всегда позволял тебе гореть, когда это было нужно, передаёт без слов, нажимая на артерию, напрямую в его сущность.       Ты можешь доверить это мне.       И Фламбе слышит и прислушивается. Смотрит на свою руку, и на руку Роберта. Кусает губы, кивает осторожно, как будто шёпотом, словно только одна его часть согласна, и он не хочет, чтобы об этом решении узнала вторая.       О том, чтобы силой перевернуть его на спину не может идти и речи, но он ложится сам. По-кошачьи прогибается, продавливая матрас, сгибает и удобно разводит колени.       Роберт поднимается, мягко вклинивается между расставленных ног, но медлит уже сам. На самом деле, мощно так притормаживает, потому что —       ебануться, на это не должно быть разрешено смотреть без предварительной молитвы Церкви Чистого Пламени. Всё-таки подле него сейчас их избранный и самый злобный святой.       Густые шелковистые пряди разбросаны по подушкам, лоб блестит от испарины и к нему липнет тонкий пух волос, грудь натужно и грохочуще вздымается, лоснясь от влаги. Пальцы нетерпеливо сжимаются под ним на простынях, и очертание сильного возбуждения виднеется сквозь ткань серых штанов. В пылающих на лице глазах — клянётся, ещё не видел их такого цвета — беспорядочно лопаются солнечные вспышки.       Любимый ребёнок, теперь уже точно и без «как». Не знает, много ли ещё тех, кого выбрало пламя, но точно таких же больше нет. И тебе оно просто так его не отдаст.       Роберт не может заставить себя это сделать хотя бы без какого-то порядка. Личного ритуала, который, даёт слово, будет соблюдать и впредь. Поэтому наклоняется, прикрывает веки, когда держать глаза открытыми уже невозможно. Оставляет насколько сам может жаркий — чтобы точно почувствовал — поцелуй между грудей, ниже на солнечном сплетении, ещё ниже, и ещё немного ниже, спуская резинку штанов. Кожа под его губами оживает пересыпающимся светом, как очередной безусловный — и безусловно удивительный — рефлекс.       Salamandra salamandra, огненная саламандра. Самая редкая, самая красивая. И сейчас вся его, без остатка.       Когда между ними не остаётся ни дюйма лишней ткани, дел, требующих абсолютной вовлечённости, становится в два раза больше. Собраться с силами, чтобы подтянуть на себя тяжёлые широкие бёдра, огладить обеими руками внутренние стороны, понять, что те вздрагивания в архиве — были детской игрой в сравнении. Обвести острый коленный сустав, вероломно приласкать самую тонкую и чувствительную кожу в сгибе, посмотреть, как в ответ на это он конвульсивно толкается вперёд и поджимает мышцы живота, словно от ударов током. Не прикасаясь лишний раз, играючи стереть прозрачную капельку предэякулята с крупной головки, до белого сжать пальцы на шикарной упругой заднице, попробовать не сойти с ума.       Сначала Мехамен, теперь Фламбе. И что? Как они связаны? Просто признайся, что любишь большие игрушки.       Ну, когда ты умеешь с ними управляться...       Роберт не успевает снова заткнуть внутренний голос, ведь тот затыкается сам, когда звучит другой — выдавленный из самых невозможных оттенков мольбы, приглушённый и похожий на выстрел в висок.       — Роб…       Что?.. Твою мать.       Фламбе правда… Если назовёт так ещё раз — Роберт за себя не ручается.       — Я помню, — давит непреложным тоном из стали и льда.       Видит, как на звук этого голоса Фламбе в очередной раз вскидывается, потому что с его стихией контрастирует слишком явно; тут же растягивается пожаром по площади, тлеет послушно.       Роберт наконец заставляет себя приступить к делу. Сука, да почему так сложно-то.       Он даже не сразу замечает. Ведёт свободной рукой в нескольких дюймах от кожи, беззаботно ловит закручивающийся светлый дымок. Честно не обращает внимания, что двум пальцам внутри гораздо горячее, чем должно быть, учитывая, что смазка без согревающего эффекта. И только когда плечо вспыхивает — натурально вспыхивает огнём — опасно близко к простыням, до него доходит.       Что-то расслабился дохуя.       — Слушай, я совсем не против, чтобы ты отпустил себя, но давай ты хотя бы огонь будешь контролировать, — говорит мягко, мягче, прекрасно зная, что в такой ситуации неверно выбранный тон может подействовать бензином. — Мне нравится моя квартира, я не хочу, чтобы она сгорела.       Сейчас на Фламбе можно смотреть, как можно смотреть только на солнце.       У него потрясающе изломанное в наслаждении лицо, и все его мимические штрихи, шепчущие об удовольствии, хочется зацеловать. Приоткрытые губы, морщинки у бровей и глаз, вздрагивающие ресницы, чутко реагирующие на каждое движение. Влажная от пота кожа вызывающе искрит, едино с короткими, неудержимыми вздохами — или делает это нарочно, или — кто на самом деле кем управляет? Он смотрит из-под полуприкрытых век на Роберта, словно не знает за что ему всё происходящее (и в самом лучшем и худшем из смыслов), и говорит, как человек, у которого два пальца внутри… А, ну да.       — Что тебе, блядь, в ней может нравиться? — звучит по-настоящему обиженно, вроде «тебе реально эта бетонная коробка важнее моего удовольствия?»       Ну, как тебе сказать, детка. Как тебе сказать.       — Например то, что она есть.       — Ха…       Фламбе насмехается, но слушается. Снова. Старается.       Откидывает голову на подушки, открывая на свет уже взявшиеся киноварью отметины на шее, сжимает челюсть до желваков; от напряжения в крупных венах бурлит и пульсирует. Водит руками по собственным бокам и животу, царапая кожу, моментально вспенивающуюся красным. Похоже на рельефный дермографизм, или будто кто-то пытается выцарапаться и изнутри тоже. Он немо двигает губами, артикулируя буквы нечеловеческого алфавита. Кажется, если сейчас приложить ухо к широкой груди, можно услышать, что ему отвечают.       Его глаза плотно закрыты и, слава богу.       Это было бы действительно страшно, если бы не было так умопомрачительно красиво.       И Роберт не может удержаться, как не удержится ни один зависимый от чего-то прекрасного и в корне деструктивного. Делает шаг смертника навстречу — позволяет себе скользнуть ещё глубже, растягивая, развести пальцы и свести снова, развести и свести (сам виноват, если вытащит одни обугленные косточки).       Наклониться, устойчиво упереться ладонью, нависнуть сверху. Если огонь сам к нему так мучительно тянется, то это грубо — не поздороваться. Он спас ему жизнь, в конце-то концов.       — Так вот почему у меня ожог на руке, — говорит дразняще спокойно в разбитое экстазом лицо, использует свою самую недооценённую сверхспособность — изъясняться ровно, даже когда внутри расхерачивает вдребезги. Смотрит на собственное предплечье, болючая тень чужой ладони на нём почти сошла. — Потерял контроль из-за эмоций?       Не хочет представлять, как это могло быть, и точно не сейчас. Уверен, ничего хорошего там не было, как и не было на побитой записи с соседней крыши. Ему достаточно знать, что в тот момент его крепко и отчаянно держали за руку. Что уже разительно расходится с тем, как он обычно представлял собственную смерть.       — Я уже… всё тебе… сказал.       Ну, как тебе сказать, детка. Нихуя ты мне не сказал, в общем.       И Фламбе должно быть в разы хуже. Он обязан полыхнуть от злости на Роберта за то, что тот с завидным рвением и бесстрашием, граничащим с безумием, лезет в пасть его дикой души в такой момент, и каким-то образом продолжает выходить невредимым. Это жутко, это нечестно, и ставит их на равные в априори неравной игре. Но — и Роберт уверен, что ему не кажется, — Фламбе от этой тяжёлой, как и сама смерть, правды, и насильно вытащенной наружу слабости окончательно размазывает.       — Прости, — и Роберт продолжает; выжимает из него то, что и самого распарывает по шву жертвенным ножом. — Так сильно испугался?       За меня. Ты так сильно испугался за меня?       Это простой вопрос, и он по-простому выбивает стёкла в самой сердцевине пожара, впускает изголодавшийся кислород, и пламя взвивается выше закоптившихся небес.       Это простой вопрос, и он ломает до основания.       — Да, — у него глаза из обожжённого янтаря и капелька пота дрожит под челюстью. В ней фрактал невидимого зарева, отражающийся в себя и в бесконечность. — Так… сильно.       Звучит прекрасно и правильно. Потому что правда. Потому что огонь может быть сразу о многом, даже о рождении и смерти, но не о лжи. Никогда не о лжи. Идеально вторит его природе, его истинной сущности так, что этот фонтан освободившейся самопроизвольной честности скоро невозможно будет заткнуть.       Роберт осознаёт, что ему явственно не хватает свободных рук для всего, что хочется делать. Глазеет с намёком на Фламбе — тот сначала морщится, нападающе кривит губы, мол, сам не в состоянии понять? Потом — сглатывает, отводит взгляд, мягко кивает. Пламя раздувается и тухнет, дышит само чёрно-белыми лёгкими.       Роберт вытирает пальцы (к счастью, целые) о его внутреннее бедро, подбирает поблёскивающую рядом со смазкой упаковку презерватива, раздвигает ему ноги, почти взваливая их на себя. Хрустит суставами, расправляя спину и плечи, откидывает со лба вымокшую насквозь чёлку и утирает истекающее испариной лицо.       А помнишь, как ты в восемьдесят шесть градусов на солнце валялся в раскалённом гараже, приваривая Мехамену назад плечевую пластину? Ты тогда в таком же состоянии был, только ещё голова кружилась. Так всё ещё впереди.       Фламбе наблюдает за всем этим с садистским удовольствием, тягучим взглядом облизывает вскипающие от натуги жилы, дрожащие под исполосованной кожей мышцы и раскрасневшееся лицо. Прикусывает кончик языка, глушит в происходящем перед собой — происходящем с ним, — жгучее нетерпение. Не мешает, но и помогать не торопится, ведь любишь большие игрушки — люби и рваться в попытках с ними сладить.       Веселится он, правда, не долго.       Сорвавшееся в чёрную пропасть дыхание, широко распахнувшиеся кипящие глаза, наконец, взгляд — потерянно и беспомощно посмотревший вниз, будто не до конца и не сразу понял что с ним сделали, и почему… откуда…       У него ведь было такое же лицо, когда ты ему пальцы от Нет. Нет. Просто заткнись.       Он… Это просто…       Блядь.       — Чего ты уже пыхтишь?       Роберт собирает рассудок по частям. Вспоминает как думать и разговаривать, но главное, что как язвить он никогда не забудет. Смешивает стон и смех, и от этих звуков Фламбе коротит, как уже в тысячный раз перепаянный провод. Сейчас он куда больше выгоревшая, заклинившая, полностью зависящая от умелых рук деталь простого механизма, чем многозадачная бессмертная машина.       — Не можешь даже два дюйма принять, большой мальчик?       И сказанное, закономерно, раскрывает для него портал в ад.       — Заткнись нахуй, Роберт, завали ебало, — да, именно такие вещи обычно говорят голосом, раздробленным жадными всхлипами и горячими вздохами. И это если ещё член в заднице не считать. — Я тебя ненавижу.       Это, кстати, тоже правда. Уже давно понял, что Фламбе из того типа людей, что могут любить и пиздиться до кровавых соплей, и ненавидеть с членом в заднице. Повторил этот простой, но приятный факт про себя уже дважды, и прекращать не собирается. Ничего из того, что сейчас делает.       — Во-от, так лучше.       — С-сука, убери этот… этот диспетчерский тон.       Роберт усмехается украдкой, будто так и задумывал, хотя понятия не имеет, что это за диспетчерский тон. Но он обязательно нащупает эту грань. Иметь возможность одинаково изводить его в постели и на работе звучит слишком сладко, чтобы не баловать себя этим зрелищем время от времени.       — Что, совсем не заводит?       Наоборот.       Фламбе отворачивает глаза, трётся щекой о подушку, упрямо смыкает подрагивающие губы, но — неконтролируемая честность. Она выдирается из мыслей и срывается с языка, словно против его воли. Вытесняется сердитым огнём изнутри и заполняющими толчками снаружи. У него ноль шансов, и падают.       — Наоборот…       Я же говорил.       Даже интересно, каково ему было вчера и позавчера, когда голос Роберта без предупреждения врывался прямо в голову? Вздрагивал ли, точно так же отводил взгляд от бесплотных речей, что делало ситуацию только хуже, или смело смотрел в глаза сорвавшимся с цепи фантазиям? Хотя, судя по всей имеющейся информации, собранной из таких же случайных правд и неаккуратных преждевременных реакций, это началось гораздо, гораздо раньше. И что творилось у детки в голове в том начале — страшно даже представить.       Роберт задаёт тот же ритм, в котором у него железно стучит, грозящая вот-вот отъехать с концами, многострадальная крыша. Ни слишком быстро, ни слишком медленно. Тогда и сорваться окончательно получится насколько возможно одновременно, взлететь на совместный уровень безумия.       Занимает теперь свободные руки — сжимает ягодицы и бёдра до отпечатков, задевает и ласкает круговыми движениями твёрдые соски, вдавливает пальцы и ногти в талию, бока и живот, оставляя свои царапины поверх его собственных. Кожа под ладонями скользкая от пота и ощущается как разогретый воск, кажется, при желании вылепить можно что угодно. Но Роберт не стал бы даже гипотетически. Стихия первородна и её нельзя улучшить, как ни крути. Только найти разные применения и посмотреть в разных ситуациях; правда, голову теряешь ото всех одинаково.       Роберт ведёт по выступающим крупным венам на тяжёлом, пульсирующем от притока крови члене, сдвигая бархатную крайнюю плоть, но всякий раз отвлекается на что-нибудь ещё, требующее внимание. Не даёт достаточно, чтобы не вырвать предохранители раньше времени. Опускает ладонь на грудь, в размякшие мышцы и жёсткий тёмный волос, и чуть ниже на солнечное, и вдруг чувствует нечто чрезвычайно нечеловеческое, круче всего, на что уже смотрел. Бурное и необузданное, древнее всего, что можно представить. Оно ворочается внутри, в ответ на прикосновение вскидывается осязаемым светом, и тянется и тянется, и…       — Ты что, мурлычешь?       Роберт не знает, как ещё назвать эту вибрацию, отдающуюся ему в ладонь, и это… просто пиздец.       Он внутри даже не на всю длину, а ты уже с катушек съезжаешь, серьёзно, Фламбе?       Соблазн поддаться внутреннему голосу и озвучить это самым невозмутимым тоном, на который только способен — окутывает здравомыслие слюдяной дымкой. Снова ткнуть Фламбе в то, как же сильно его торкает со всего происходящего, наглядно показать, где он головокружительно мягкий, где твёрдый как камень, а где мокрый от пота и смазки, заставить томиться в собственной жажде и слабости, как в кипящем масле. Но ещё не до конца отбитая часть подсознания подсказывает, что это нельзя описать так просто.       Этот симбиоз укреплялся много лет, он доведён до блистательного мастерства, до абсолютного понимания, до безусловного рефлекса, и — тут внезапно вылез Роберт. И где-то эта связь, видимо, надорвалась, раз уже не впервые огонь своего хозяина на хер посылает в самые неудобные моменты.       Фламбе издаёт странный полусмешок-полустон, вытирает испарину с лица предплечьем, и его заливает красочнее любого июньского заката, которым ты не захочешь ни с кем делиться. Невероятно, но ему действительно стыдно. Так же, как бывает стыдно, когда лучший друг палит перед крашем. Детский сад, а сжечь тебя могут по-настоящему.       — Я здесь не при чём, — бурчит и отворачивается.       И всё равно стонет с закушенной губой, непокорно сцепляет зубы, но стоит Роберту поднести руку, повернуть обратно к себе за подбородок — срывается, прижимает щёку к его пальцам, трётся об них в ритм толчков, и засветившийся огонь в глазах просвечивает насквозь тоненькие корневища капилляр под закрытыми веками.       — Это становится всё интереснее, — шепчет Роберт.       А тебе что, сука, скучно было?       Становится действительно интереснее, когда пламя снова показывается наружу, словно вырываясь из очень-неприятного-заточения, беспорядочно и играючи вспыхивает на большом теле.       И Роберт снова должен просить сосредоточиться, и принудительно замедлиться, чтобы заставить успокоиться (на Фламбе, правда, это оказывает противоположный эффект), и осторожно поддержать под поясницу, и, рискуя опалить себе ресницы или чёлку — наклониться, выгнуться под невозможным углом, чтобы поцеловать живот, грудь, шею, губы.       Фламбе прогибается в спине, сводит колени от каждого поцелуя, морщится, потому что чёртов огонь слушается на отъебись, срывается с поводка контроля, который уже весьма давно больше продолжение единой воли, чем поводок; вытягивает из него порядочно сил, которые могли уйти на вещи намного приятнее. Он елозит на мятых и пронизанных потом простынях, рикошетит злым взглядом в Роберта — из-за тебя всё! — дёргается ему навстречу, насаживаясь на член с влажными и звонкими шлепками. Больше не молчит на несуществующем языке, и никто не отвечает ему невидимым светом, но — всё резко заканчивается.       Роберт даже озадаченно смотрит вниз, и тем не менее — это был не оргазм. Хотя очень его напомнил на одно яркое мгновение.       — Ты всем своим любовникам ожоги на членах оставляешь? — выдаёт первое, что приходит в голову, заинтригованный тем, куда ещё заведёт их его мерзкий и сегодня особенно словоохотливый язык. — На память?       Вечную память, скорей всего.       — Этого… не происходило… раньше.       Роберт теперь старается быть ближе, насколько возможно. Соприкоснуться грудью и животом, ловить каждую новую чёрточку на лице, каждый блик мокрой солёной кожи и новый круг ада, прокручивающийся в глазах калейдоскопом, каждый следующий страшнее предыдущего. Слизывать с губ слова, вяжущие во рту и в клетках мозга, выпивать горячие, трепетные стоны, прерываться на поцелуй, и начинать сначала.       Их обоих точно сорвёт, и теперь это дело времени. От полминуты до нескольких секунд.       — Да-а?       Роберт наматывает влажную прядь волос на палец, оставляет очень длинную вереницу из поцелуев вдоль очень длинной линии плеча. Возвращается к тому, с чего начал, прикусывая чувствительную кожу под челюстью, оттягивает зубами мочку, параллельно вжимаясь в него во всю длину.       Шепчет на ухо так, что Фламбе на эти мгновения перестаёт двигаться, стонать, дышать, кажется, даже жить.       — И что такого особенного во мне?       Роберт, ты монстр. Как можно, сейчас…       — Я могу… убить тебя… в любую секунду… ты в курсе?       Разве что вот этим вот голосом, красавчик.       Но, кажется, это не ответ на его вопрос. А может и да. В любом случае —       — Мне это нравится.       Фламбе в ответ разражается, давится смехом, тёплым и дробным, как летний солнечный дождь.       Шанс того, что этот дождь через секунду превратится в разъедающую кожу кислоту, смешно мал.       Но — никогда не равен нулю.       Роберт отталкивается руками, приподымается, когда понимает: что-то не так. Глаза Фламбе закрыты, а когда он их открывает — там очередной адский круг, на который он методично опускался всё это время, самый жуткий из всех. Огненные болота бесконечной вины. Они могли бы на нём встретиться, ведь Роберт тоже там был. Но, кажется, это не его конечная остановка.       — Я проебался, Роб. Я… так сильно… проебался, — говорит тихо, разъёбываясь только на гласных. И это — тоже мелодия, которой ещё не слышал. Но в этот раз не получается предвосхитить ноту, на которой у него разбивается сердце.       — О чём…       Но Фламбе не слушает и не слышит, как и тогда. Тонет и тонет.       — Не надо было зажаривать того... парня. Блядь.       — Что?..       Нет, правда. Что.       У него порозовевшие щёки и скулы, растрёпанные волосы, обкусанные губы, а в охрипшем от стонов голосе затягивается такой ужас, что волосы на загривке дыбом встают.       Это страшно, это красиво, и от этого башню сносит напрочь. В принципе обычный Фламбе в пятницу, и в понедельник, и в любой другой день недели, — но только вот сейчас он нихуя не обычный.       — Когда я увидел тебя… там… кажется, сошёл с ума. Ничего не видел, ничего не слышал. Только…       Огонь. Да, хочет сказать Роберт, но не может выдавить ни слова. Ты не сумасшедший, ведь я тоже его слышал.       Потрясающе. А он ведь ждал, думал, когда же это произойдёт. Когда сжатая пружина защитного механизма ради его же блага наконец разожмётся, вылетевшая пуля из металла осознания разорвётся на мелкие кусочки в «что я наделал, ты знаешь, что я наделал?» и поставленная на паузу катастрофа лопнет наоборот светом и звуком.       Даже примерно представлял себе это: обычный вечер, или день, или утро, и они вдвоём, и их голоса чуть спокойнее, и взгляды продолжительнее, и прикосновения осторожнее, — а в следующую секунду он уже уворачивается от летящих во все стороны… тарелок и чашек? Не, скорее маленьких метеоритов и пламенных сгустков.       Конечно, этот осколок под сердцем надо было вытащить, прежде чем он начнёт гнить; просто даже не мог предположить, что Фламбе решит вытащить его, блядь, сейчас. Истечь кровью, когда Роберту нечем закрывать эту рану, кроме собственных губ.       Сейчас, на грани с оргазмом, когда в любую секунду готов свалиться на ту сторону. Сорваться сразу во всех смыслах. Подставить мягкое и уязвимое и внутри, и снаружи. Это так волнительно, и это снова про «всё или ничего».       И это так на него похоже.       — Только потом понял… что сделал.       От прогретого ломаной исповедью голоса в дюйме над губами растаивает горький дым, но граница между ним и пламенем ещё никогда не была проведена настолько чётко.       — Хах. Я так долго хотел, чтобы ты стал моим первым.       Прошу прощения?       — Твоим… первым?       — Убийством.       А.       Ну да, у этого куда больше смысла.       — И что получилось… ха-х, — Фламбе не позволяет себе отступить, сфальшивить хоть на одной ноте, упрямо смотрит в глаза.       Это могло бы быть жестом неисправимого грешника, который ни о чём не жалеет, но он спустился в этот ад самостоятельно.       — Я убил… впервые, — продолжает, задыхаясь, и этим голосом даже леденящее кровь признание, терзающее самую яркую душу, звучит чувственнейшей из тайн. — Ради тебя.       Ты, упирается в Роберта раскалённый взгляд и пронзает насквозь. Главный герой моих самых страшных кошмаров и самых жарких снов. Это всё был ты, ты, ты.       Ты увидел изнанку солнца, Роберт. Ты доволен?       — Сука, — то ли умирает, то ли воскресает, но, так или иначе, выдыхается окончательно, — ещё и так паскудно…       Да, это было просто ужасно, но —       Руки пироманта. С недавних пор ещё и руки убийцы. Огонь, табак и специи. Он будет целовать их всё равно.       — Не могу обещать не пытаться умереть, чтобы не ставить тебя в такое положение, сам понимаешь.       Говорит, загоняя за грань восприимчивости всё, что может сейчас помешать вытравить из пылкого сердца гадкую боль и тёплые, живые сомнения — хотя бы на время. Между слов свято прижимается губами к начавшей вздрагивать ладони, словно сам пустил ему по венам синий ток. В прошлый раз, когда целовал руку — обещал. В этот раз всё наоборот, но ответственности становится только больше.       — Но нет ничего, с чем бы ни справился самый сильный мужчина, которого я знаю.       Как ни странно, Фламбе не раздувается довольно и напыщенно, не закатывает глаза в своём «кончай это», и даже не злится откровенной лести. Вместо этого сдвигает брови и щурится в настороженном.       — И много с-сильных мужчин ты знаешь?       Ну вот и как с ним… Невозможный.       Роберт вспоминает про своё абсолютное преимущество.       — Достаточно.       И резко качает бёдрами, выходя полностью и врываясь обратно во всю длину. Огромное горячее тело под ним от возобновившихся движений почти подбрасывает на месте.       — … вот сука.       Чудом не сбивается с дыхания.       — Ты возьмёшь свои эмоции под контроль, научишься держать силы в узде, чтобы такого больше не происходило. — И это не совет и не предложение. — А я буду помогать. И никогда не забуду твою жертву.       — Всё, — Фламбе клацает зубами, и оставшегося в нём возмущения хватает ровно на одну едкую фразу, — захлопнись, я уже не могу это слушать.       Роберт сейчас видит это как нельзя прозрачно: детка только делает вид, что раздражён, и ему эти очевидные команды и непрошеные клятвы против шерсти. На самом деле ему так хорошо, что собственная реакция на это начинает пугать. Кажется, что завёл своё чистосердечное без понимания, что хочет получить в ответ, а получил даже больше.       Роберт снова наклоняется к пышущему румянцем лицу, свободной ладонью обхватывая прижатый к животу член, согласовывая ритм, вытаскивая стон за вздохом за всхлипом, и в обратном порядке, без остановки.       — Что мне ещё для тебя сделать?       Как? — янтарные глаза изумлённо мечут искры. Как у тебя это получается?       А потом…       — Признайся…       От этого звука Роберта и правда чуть не срывает. Все нервные окончания замирают враз, беспокойно перемигиваясь жёлтым — цветом ожидания, — и он понимает, что сделает для него всё что угодно. Оба уже перешли черту и держатся только на взаимном упрямстве. Закончить на том, что обоих уничтожит, «договорить», дотянуть до верной ноты. Времени почти не осталось.       — Признайся, — наконец выговаривает, проглатывая почти вскрик, — что ревновал меня.       — Серьёзно? Это тебе нужно?       Фламбе вспыхивает, знакомо и привычно, даже пирохимический анализ не нужен. Эти оттенки Роберт уже знает наизусть.       Да почему ты не можешь просто признаться, шипит на него карминно-красное пламя, почему я должен тебя уговаривать, что с тобой, блядь, не так–       — Признайся! — обжигающие руки смыкаются у него на спине, грозясь выдавить позвоночник с другой стороны, а специально или случайно уже не разберёшь. — Сейчас!       Действительно, что с ним не так? Это ведь так просто. Не сложнее всего, что уже говорил и делал.       Усмехнуться, вжаться до самого конца, скользнуть губами к горящему уху.       Сказать — выгрызть на нём зубами — чистую правду. От первой до последней буквы.       — Ревновал, да. Страшно. И попёрся с вами только для того, чтобы эту мерзость собственными руками удавить. А потом забрать тебя всего себе, и сделать с тобой всё, что так давно хотел.       — Да.. вно?..       — Очень.       Кажется, он удивляется. Приятно или не особо. А может и не удивляется вообще. Дьявол его знает, когда обоих через мгновение выкручивает запредельный оргазм. Сильно, одновременно, до обоюдной остановки сердец. И их обоюдного запуска обратно.       Предел Роша. Что? Когда спутник планеты заходит за предел Роша, то разрушается и образует вокруг планеты кольцо изо льда и космической пыли. Похоже на то, что произошло сейчас с вами. И точно так же необратимо.       Мне кажется, или это правда имеет какой-то ебанутый смысл?       Нет, не имеет, просто ты сошёл с ума.       — Отъебись!       Поймать Фламбе оказывается довольно легко. Он не опомнился после всё ещё стонущего в мышцах оргазма: вялый, неповоротливый и такой же ловкий, как ножка от стола. А ещё очень не хочет свалиться на пол, и яростно крутиться на неподходящем ему по размеру матрасе не вариант. И, тем не менее, пытается отодвинуться, выбраться из кольца рук, но никак не может. Поэтому Роберт держит изо всех сил, осыпает быстрыми звонкими поцелуями его шею, и плечи, и лопатки, и всё, до чего способен дотянуться, пока его не додумаются очень сподручно ударить локтем.       Очень вероятно, что от этого удара впечатается в стенку позади себя. Очень вероятно, что у него снова встанет после этого, так что…       — Ты после секса всегда такой отвратительно тактильный? — Фламбе бурчит в медный полумрак квартиры и в воздух, на который можно вешать топор. — Хватит ко мне липнуть, Роббо, всё со мной нормально.       Роберт бы не был так уверен. Он смыкает ладони крепче, вдавливая их в поджатый и влажный живот, тянет глубже, заставляя это громадное, излучающее космический жар звёздное тело повалиться на себя, и прижаться к его груди горячей спиной. Исходящая лёгким белёсым паром кожа поблёскивает под накалённой лампой, спутанные пряди липнут к затылку, и лежащего на нём веса и температуры на пределе терпимости достаточно, чтобы чувствовать себя охренеть каким живым.       — Если захочешь поплакать, — проговаривает Роберт в едва ли не отвесный сгиб шеи с метками, которые оставил в прошлой жизни, и красиво выраженной веной; жалеет, что не видно лица, — считай, я глухой, немой и слепой, и вообще в другой комнате.       Которой здесь нет.       Фламбе съёживается, вроде от отвращения от одной этой мысли, но жмётся к его груди только плотнее. Херня какая-то происходит, но ему нравится.       — Совсем ебанулся? Не хочу я плакать.       А было бы неплохо.       Поёрзав в руках у Роберта и опёршись на его колено, как на подлокотник, пытается найти удобное положение, чтобы не давить так сильно, но, после нескольких попыток, просто сдаётся. Хрен с тобой, заваливается в него полностью, как в костлявое скрипучее кресло с выскочившими пружинами. Хочешь быть задавленным — наслаждайся.       Вертит головой, неловко натыкаясь на своих рук дело. Тёмные обугленные пятна на сбитых потом и трением простынях.       — Бля, — выдыхает, отворачивается в другую сторону, но там всё то же самое, опять чуть слышно ругается. Ага, Фламбе, вот такой ты большой мальчик. — Извини за… это.       Будь Роберт чуть посентиментальнее, оставил бы как трофей. Хотя…       И кстати…       — Ты впервые решил передо мной за что-то извиниться, и поводом выбрал испорченные простыни? — улыбается, вдавливая подбородок в широкое плечо. — Из… всего?       Можно, конечно, отсутствие извинений нивелировать уже двойным спасением его проблемной жопы, но он не согласен. Эти явления разные, и оцениваться будут по-разному.       — Да пошёл ты, больше от меня вообще нихуя хорошего не услышишь.       Фламбе резко двигает тем самым плечом, заставляя его зубы стукнуться друг об друга. Роберт тихо посмеивается, целуя выступающий позвонок сзади на шее, смешивает оставшуюся на губах соль упругой кожи, хриплый выдох из усталых лёгких и нежные мурашки на загривке в одно воспоминание. Оно тлеет, шёпотом потрескивает в голове как табак и бумага. Он снова облизывает свои губы, но вместо солёного вдруг находит отчётливый холодный металл. И невинную, смазанную красную чёрточку на чужой шее.       — Твою мать.       Фламбе оборачивается вслед за соскользнувшей с его живота рукой Роберта. Видит, как тот утирает обратной стороной ладони дорожку крови из носа.       — Не дёргайся, — Роберт надавливает второй ладонью, когда чувствует неспокойно поджавшиеся мышцы. — Это не из-за тебя.       — Серьёзно? — Фламбе скептично приподнимает уголок рта, но баночка дикого мёда уже разбилась в глазах, выдавая беспокойство.       Нет ну, из-за тебя, конечно, ответно усмехается, шмыгая подзабитым носом. Просто не в том смысле, в котором ты подумал.       — Э-э, я вообще хотел…       Фламбе начинает говорить явно о чём-то ином, но резко запинается, мешкает, цепляясь пальцами за его согнутое колено. Как оно часто бывает, уместность момента, пока раздумывал, исчезает из-под ног.       Роберт вопросительно поднимает бровь, кивает, побуждая продолжать.       — Не думай, что я себя виню.       А вот и подумаю.       — Но я должен был догадаться, что он, — Фламбе бросает прозрачный взгляд в сторону балкона, — мне не поверил. И… хотя бы предупредить тебя. Но я был очень в себе уверен.       А, так это ещё одно типа «извинение». Смутное «надо было» и «если бы», в которых, как и всегда, достаточно сожаления, но недостаточно ответственности. Что ж, мысль засчитана. Но, в любом случае, это лишнее, ведь —       — Очень мило с твоей стороны, но я кое-что забыл тебе рассказать, — Роберт чешет затылок с неловкой улыбкой. — Ты так-то здесь вообще не при чём.       — В смысле, блядь, забыл? Ты охренел?       Да, неприятно, когда ты уже почти закрыл главу, смирился со всем, что произошло, и тут тебе на голову падает действительно переломная информация, которую тебе забыл рассказать главный герой.       Виноват, да. Но наказание примет позже…       — Ну? — Фламбе непроизвольно прижимает его плечом к стене, больно вдавливает в колено пальцы, и не похоже, что специально. — Рассказывай!       Но Роберт так удачно не считает себя должным. По крайней мере, не полностью. Поэтому ему не кажется наглостью запросить в ответ ма-аленькую просьбу.       — А имя настоящее скажешь?       — Чьё? — Фламбе непонимающе моргает. — Мидаса?       — Твоё.       Он отпускает смешок, недоверчиво фыркает, но как человек, к чьей тайне подобрались слишком близко, и неискренние непринуждённые реакции остаются последней обороной.       — Ты знаешь моё имя.       Если бы был уверен, что то, которое знает — настоящее, не спрашивал бы.       — Я имею в виду, как тебя семья называет.       Только когда произнёс вслух, понял, как это звучит. Но не будет объясняться и исправлять себя, даже если сейчас Фламбе его пошлёт.       — Откуда?..       Но в широко раскрытых глазах плещется светлое удивление, как будто он не ожидал, что Роберт вообще способен задуматься о чём-то таком. Улыбается краешком губ, осторожно, вроде чтобы не выдать ответ мимикой, и успеть поменять его в последний момент, но — у него никогда не получается. Поднимает взгляд, мягко крутится в его руках, сплетаясь с ним пальцами на собственном животе.       Кажется, уже забыл, что оба всё ещё обнажены, но сейчас это так до смеха несущественно.       — Ладно, скажу.       И Роберт рассказывает. Про запрещённые шпионские приколы из чистого золота, про то, что какая-то часть банды всё ещё где-то скрывается, про нынешние цены на клининг, если не охуевать и вызывать на это дело специалистов, а не супергероев, про то, что зря сомневался в эффективности своего пиздежа, и что, в сущности, Фламбе совершенно ни в чём не виноват.       Фламбе слушает внимательно, привычно нагревается от злости, но заметно расслабляется после всего сказанного (не зря не поверил, что он совсем не винил себя). Прячет случайные вздохи в усмешках, тянется навстречу ненавязчивым прикосновениям, и даже пытается шутить про «надо было оставить квартиру нетронутой, чтобы парализованному в реанимации было не так скучно, и он мог послушать всё, чем мы здесь занимались». И Роберт не сомневается, что это самая злодейская херня, которую вообще когда-либо слышал от него.       А имя всё-таки говорит. Роберт повторяет сразу следом, пробует на вкус. В первый раз получается не очень, но у него ещё столько времени, чтобы овладеть произношением в совершенстве.       Да, всё-таки это подходит ему намного больше.