Tes larmes étaient ma lumière

Отель Хазбин гудел, как разворошенный улей. После всей истории с Воксом, а главное – после победы, в него хлынули души. Не толпами, нет, но достаточно, чтобы коридоры больше не зияли пустотой, а в столовой по утрам слышался не только голос Чарли, пытающейся всех сплотить в хоровом пении. В этой новой, бодрой суматохе Люцифер Морнингстар чувствовал себя одновременно и на своем месте, и абсолютно лишним. Он был королем, отцом основательницы, победителем… и чем-то вроде яркой, шумной погремушки, на которую сначала смотрят с интересом, а потом стараются отложить подальше, чтобы не мешала. Он расхаживал по главному залу, поправляя свой цилиндр. Его костюм – ослепительно белый с красными акцентами – был полной противоположностью господствующей здесь цветовой гамме. Он щелкнул пальцами, и из воздуха материализовалась небольшая резиновая уточка. Она жалобно закрякала, пролетев по параболе, прежде чем Люцифер поймал ее и с грустью убрал в карман. — Пап! — Чарли, сияющая, подбежала к нему, держа за руку Вэгги. — Ты видел новый распорядок дня? У нас сегодня сеанс групповой терапии в полдень, а потом репетиция маленького спектакля! Я написала сценарий! — Видел, солнышко, видел! — Люцифер расцвел улыбкой, вся его меланхолия мгновенно испарилась при виде дочери. — Это гениально! Позволь папе помочь? Я могу создать несколько костюмов! Или оживить декорации! Или… — Все в порядке, папа, — мягко, но твердо прервала его Чарли. — Пока просто… понаблюдай, хорошо? Вэгги мне поможет. Именно в этот момент в зале изменилось давление. Не физически, но… атмосферно. Веселый, немного нервный свет, исходивший от Люцифера, вдруг столкнулся с чем-то плотным, вязким и невероятно старым. Из тени у высокой лестницы вышел Аластор. Он не просто появился. Он занял место в воздухе. Его вечная, до жути широкая улыбка казалась вырезанной на лице. Высокий, в своем потрепанном, но безупречно сидящем красном пиджаке, он был воплощением контролируемой, хищной элегантности. Его глаза, суженные от постоянной улыбки, медленно обвели зал, пока не остановились на Люцифере. И в них не было ни капли тепла. Лишь холодный, аналитический интерес. Как у коллекционера, рассматривающего новый, странный экспонат. — Король, — голос Аластора был медовым, но с отчетливым статическим шипением на заднем плане, как плохо настроенное радио. — Как я рад видеть, что вы продолжаете… украшать наше скромное заведение своим присутствием. Люцифер почувствовал, как у него по спине пробежали мурашки. Не страх. Никогда страх. Но раздражение. Горячее, колючее раздражение. Этот выскочка, этот тщеславный грешник с манерами радиоведущего позволял себе смотреть на него свысока. В прямом и переносном смысле. — Аластор! — воскликнул он, раскинув руки, его голос зазвенел фальшивой, нарочитой радостью. — Не перестаю работать! А ты.. Все такой же тенью крадешься по углам? Должен же быть у тебя перерыв на… не знаю… на поедание душ? Или что ты там предпочитаешь на завтрак? Шипение, исходящее от радиодемона стало чуть громче. Аластор плавно приблизился, его трость мягко постукивала по полу. — Мои привычки в еде, уверяю вас, куда менее экстравагантны, чем ваши попытки развлечь публику, — он кивнул в сторону кармана Люцифера, откуда торчала голова резиновой уточки. — А что до работы… Кто-то же должен следить за порядком. Пока другие заняты… более легкомысленными занятиями. Напряжение между ними стало почти осязаемым. Чарли забеспокоилась, переминаясь с ноги на ногу. Вэгги положила ей руку на плечо, словно готовая в любой момент оттащить подальше. — Легкомысленными? — Люцифер фальцетно рассмеялся. — Дорогой мой, я сею радость! Свет! Веселье! Это и есть суть искупления, не так ли, Чарли? — Ну, в общем… — начала Чарли, но Аластор ее перебил. — Искупление — это дисциплина, контроль и осознание своей природы, — произнес он, и его голос на секунду потерял медовые нотки, став металлическим. — А не цирковое представление. Но, конечно, кто я такой, чтобы спорить с… королем. Он сделал легкий, насмешливый полупоклон. Люциферу захотелось тут же, на месте, превратить его в кучку сверчков. Но он обещал Чарли не устраивать апокалипсисов в ее отеле. По крайней мере, не масштабных. Из-за дивана появилась маленькая фигурка в розовом передничке и с метлой в руках. Ниффти. Ее большие, пустые глаза смотрели то на Люцифера, то на Аластора. — Аластор, — ее голосок звучал как сломанная музыкальная шкатулка. — Пыль в углу библиотеки снова шепчет плохие слова. Стереть? Аластор не отрывал взгляда от Люцифера. — Конечно, моя дорогая. Очисти это гнездо скверны. — Он повернулся к ней, и его улыбка на мгновение стала… почти человеческой. Почти. — И напомни Хаску, что он сегодня дежурит на кухне. У нас пополнение в запасах. Он имел в виду несколько особенно буйных душ, которые прибыли накануне. Люцифер поморщился. Ему не нравились эти намеки, этот полумрак, в котором существовал Аластор и его «подопечные». Ниффти, это жалкое, искусственно созданное существо, и тот, Хаск, продавший свою свободу, — все они были частью сложной, мрачной сети, которую Аластор плел вокруг отеля. Не вокруг Чарли. Вокруг отеля. Как паук. — Как трогательно, — проворчал Люцифер. — Своя маленькая семья. Папочка-радиоведущий, доченька-уборщица и котик-повар. Идиллия. Аластор снова посмотрел на него. В его красных глазах что-то вспыхнуло – не гнев, а что-то более холодное и расчетливое. Интерес. — У каждого свой способ обустройства быта, ваше величество, — сказал он мягко. — Кто-то окружает себя безделушками, — он жестом охватил все яркие, немного нелепые украшения, которые Люцифер наклеил по стенам за последнюю неделю, — а кто-то ценит… структуру. Иерархию. Красоту хорошо отлаженного механизма. Вы ведь понимаете в механизмах? Некогда создавали целые миры, как я слышал. Это был удар ниже пояса. Тихий, изящный. Намек на его падение, на потерю былого величия. Люцифер почувствовал, как его улыбка закоченела на лице. — О, я и сейчас кое-что создаю, — прошипел он, и в его глазах на секунду вспыхнул адский огонь. — Например, терпение. И оно у меня вот-вот лопнет. — Папа! Аластор! — Чарли вклинилась между ними, ее голос дрожал от беспокойства. — Полдень! Групповая терапия! Все уже ждут в гостиной! Пожалуйста..? Аластор отступил на шаг, его трость снова легла на пол. Победа была за ним, и он это знал. Он вывел Люцифера из равновесия одной лишь фразой. — Конечно, моя дорогая Чарли, — сказал он, и его голос снова стал гладким и приятным. — Я весь внимание. В конце концов, мы все здесь ради… спасения. Он бросил последний взгляд на Люцифера и направился в гостиную, его тень, невероятно длинная и искаженная, на мгновение накрыла короля ада целиком. Люцифер же стоял, сжимая кулаки. — Пап, ты идешь? — спросила Чарли уже тише. — Иду, солнышко, иду, — он вынужденно расслабил плечи. — Просто… этот радио-гандон… Он специально… — Он помогает, папа, — сказала Чарли, но в ее голосе не было полной уверенности. — Просто… он другой. И ему нужно время, чтобы привыкнуть к тебе. Ему? Это мне нужно привыкнуть к тому, что тут по моему отелю разгуливает нечто, что смотрит на меня как на диковинную бабочку, которую хочется приколоть булавкой к витрине.  Групповая терапия проходила в той же атмосфере скрытого противостояния. Аластор сидел в кресле в углу, поза его была расслабленной, но внимательной. Он не говорил почти ничего, лишь иногда вставлял какое-нибудь замечание, от которого души-грешники напрягались, а Чарли хмурилась. Он наблюдал. За всеми. Но большую часть времени – за Люцифером, который, пытаясь «помочь», рассказывал неуместные анекдоты и создавал маленьких танцующих чудиков из пыли, что только смущало присутствующих. Люцифер чувствовал этот взгляд на своей коже. Как статическое электричество. Как прикосновение чего-то мертвого и в то же время невероятно живого. Он пытался его игнорировать, быть ярче, громче, настырнее. Но чем больше он старался, тем более жалким, по его собственным ощущениям, выглядел в сравнении с невозмутимой, холодной уверенностью Аластора. Позже, когда солнце начало садиться, Люцифер застал Аластора одного на балконе. Тот стоял, опираясь на перила, и смотрел на медленно пульсирующий невнятным светом город. Его силуэт был четким и темным на фоне кровавого горизонта. — Планируешь новые сделки? — не выдержал тишины Люцифер, останавливаясь рядом. Аластор не повернулся. — Размышляю, — ответил он просто. — О чем? — О природе власти, — сказал Аластор, наконец глядя на него. Его улыбка в полумгле казалась еще шире, еще неестественней.  — Одна — яркая, шумная, данная от рождения. Как фейерверк. Грохот, блеск… и пепел, падающий в грязь. Другая… тихая. Выросшая из страха, из отчаяния, из тонко сыгранных мелодий. Ее не видно, пока она не опутает тебя целиком. Какая, вы считаете, прочнее? Люцифер замер. Это был уже не просто намек. Это было почти что объяснение. — Ты считаешь свою силу… прочнее моей? — спросил Люцифер, и в его голосе не осталось ни шума, ни показной веселости. Только холодная сталь. Аластор мягко рассмеялся. Звук был похож на треск костей. — О, ваше величество. Я не считаю. Я знаю. Я забрал свою силу. Клочок за клочком. У смерти. У отчаяния. У таких, как вы. Вы же… получили свою по праву рождения. А то, что дается даром, редко ценят по-настоящему. И редко умеют держать крепко. Он выпрямился, возвышаясь над Люцифером. Его тень снова потянулась к королю, словно желая поглотить. — Не принимайте на свой счет. Для меня вы… бесконечно интересное явление. Самый первый проект. И самый грандиозный провал. Разве это не увлекательно? Он повернулся и пошел прочь, оставив Люцифера одного на балконе. Тот смотрел ему вслед, и в его груди бушевало странное чувство — ярость, унижение.. азарт. Этот дерзкий, самодовольный смертный с манерами и амбициями бога… он играл с ним. И Люцифер, к своему собственному ужасу, вдруг понял, что хочет играть в ответ. Не как король, пришлепнувший букашку. А как равный противник. Он посмотрел на город, на свой мир, который казался вдруг чужим и тесным. Аластор был проблемой. Опасной, сложной, ядовитой. Но Люциферу наскучила простая, прямолинейная злоба. А тут… тут была настоящая головоломка. Настоящий вызов. Хорошо, радиоведущий, посмотрим, чья мелодия окажется громче. Внизу, в тени фойе, Аластор, прислушиваясь к звукам отеля, уловил эту тишину на балконе. И его собственная, вечная улыбка стала чуть более искренней. Шаг первый был сделан. Бабочка почувствовала острие булавки. Теперь можно было начинать собирать настоящую коллекцию из чужих, скоро сломленных надежд.