Tes larmes étaient ma lumière

Он расхаживал по главному залу неделю спустя после того разговора на балконе. Из кармана его ослепительно-белого пиджака по-прежнему торчала голова резиновой уточки. Наклейки с улыбающимися яблочками, которые он в порыве вдохновения налепил на колонны, уже начинали слегка отклеиваться по краям. Отель жил своей жизнью — размеренной, немного нервной, подчиняющейся расписанию, которое Чарли с Вэгги вывешивали на доске объявлений каждое утро. И в этом расписании для Люцифера не было четкой графы. «Понаблюдай», — сказала дочь. Он и наблюдал. Видел, как Аластор, тенью скользящий по периметру, одним лишь взглядом заставляет не в меру расшумевшуюся душу притихнуть. Видел, как его призрачное присутствие нависало над групповой терапией, превращая искренние признания в выверенные, осторожные реплики. Раздражение копилось, как перегретый пар в чайнике. Оно искало выхода. И выход нашелся сам, в виде новой, сияющей идеи Чарли. Она подбежала к нему после завтрака, глаза горели, как у ребенка, нашедшего спрятанный подарок. — Пап! У меня гениальный план! Ты и Аластор! Люцифер почувствовал, как у него похолодели кончики пальцев. — Мы что, «ты и Аластор»? — переспросил он, слишком бодро. — Да! Представь! — Чарли схватила его за руки. — Твой творческий подход, твое умение видеть потенциал, и его… его организаторские способности! Его понимание дисциплины! Вместе вы сможете сделать для отеля нечто потрясающее! В голове у Люцифера пронеслось: «Вместе мы сможем устроить апокалипсис в отдельно взятой гостиной». Но он смотрел на сияющее лицо дочери и чувствовал, как его сопротивление тает, как леденец на языке. — Солнышко, это… смелая идея, — выдавил он. — Я знаю! — она и не думала сомневаться. — Я уже поговорила с Аластором. Он… согласился. Сказал, что это будет «интересным социальным экспериментом». Конечно, сказал. Потому что для него это и будет экспериментом. Над кем — вопрос второстепенный. Так началось их «сотрудничество». Первый совместный проект — заброшенный бальный зал на третьем этаже — оказался полем битвы, замаскированным под стройплощадку. Они простояли там два часа. Два часа тихого, вежливого противостояния, где каждое предложение Люцифера о золотых амурчиках разбивалось о ледяную стену «это неэффективно», а каждое упоминание о «структуре» и «дисциплине» вызывало у короля адский зуд. Если Чарли хочет, чтобы они работали вместе, они будут работать. Но каждый — на свой лад. И каждый будет стараться переиграть другого. Следующие несколько дней прошли в странном, нервном ритме. Они избегали друг друга за завтраком — Люцифер яростно строил башню из вафель, Аластор в углу стола медленно разрезал идеально прожаренный бекон. Но когда наступало время «совместной деятельности», они неизменно оказывались рядом. И проект бального зала, как по молчаливому согласию, был заморожен. Он стал символом тупика, к которому они не хотели возвращаться. Вместо этого Чарли, видя «прогресс» в виде того, что они вообще могут находиться в одной комнате, не устроив потопа, поручила им новую, более приземленную задачу. Именно поэтому Люцифер и стоял сейчас на пороге кухни отеля, чувствуя себя абсолютно не в своей тарелке. Отсюда пахло специями, жареным мясом и чем-то кисловатым — запахом греха и отчаяния, замаскированным под запах еды. За стойкой, погруженный в облако пара и ярости, копошился Хаск. Его вид при виде короля Ада и его вечного тени стал еще мрачнее. Аластор уже был там. Он не готовил, конечно. Он занимал пространство. Стоял у центрального стола, положив ладони на набалдашник трости. Его красный пиджак был единственной яркой деталью в этом царстве неряшливости и функциональности. — Ваше величество, — его голос прозвучал как скрип несмазанной двери в тишине. — Вы почти пунктуальны. Уже достижение. Люцифер фыркнул, закатывая рукава своего безупречного белого пиджака. — Не терпится начать, дорогой мой! Я слышал, у вас тут кризис меню? Скука на тарелках убивает аппетит к искуплению быстрее, чем проповедь! — Напротив, предсказуемость успокаивает. Но новые… ингредиенты требуют нового подхода. Несколько наших гостей питаются исключительно ностальгией или обидой. Это неэффективно. Он жестом указал на груду странных, пульсирующих овощей и кусков мяса сомнительной свежести, которые принес Хаск. Это были «поставки» — часть душ, которая шла на поддержание функционирования отеля. Утилитарно. Цинично. Совершенно в стиле Аластора. — И что? Будем готовить «раскаяние по-домашнему»? — Люцифер смотрел на продукты «свысока». Его брезгливая гримаса была искренней. — Будем прививать полезные привычки, — поправил его Аластор. Он сделал шаг к столу, и его тень легла на пульсирующий овощ, который тут же замер. — Через понятную им эстетику. Страх, отчаяние… но поданные в новой, дисциплинированной форме. Хаск. Хаск вздрогнул, как от удара током, тут же тяжело выдыхая.  — Да, Аластор.. — Основной бульон. Концентрированная тоска. Подаваемая холодной, с каплей ложной надежды в качестве приправы. Для начала. Хаск ступил к котлу. Люцифер наблюдал, чувствуя, как внутри него вскипает протест. Это была не кулинария. Это была алхимия и манипуляции. — Скучно! — объявил он, щелкая пальцами. На столе перед Аластором с мягким хлопком материализовалась идеальная, румяная свитка с корицей, от которой шел дивный, уютный аромат. — Вот что нужно! Тепло! Сладость! Вкус, который напоминает о чем-то хорошем, даже если этого «хорошего» никогда не было! Аластор медленно повернул голову. Его глаза, суженные вечной улыбкой, перевели взгляд с булочки на Люцифера. Ни тени удивления, только холодный, аналитический интерес. Он протянул руку в перчатке, не касаясь выпечки. Просто провел над ней пальцами. Зеленоватая искра пробежала по румяной корочке, и та мгновенно почернела, рассыпалась в горстку безвкусного пепла. — Сентиментальный мусор, — произнес он тихо, но так, что каждое слово отчеканилось в гулкой тишине кухни. — Он не питает. Он лишь создает ложную, вредную тягу. Как и ваши методы, ваше величество. Красивая мишура, за которой — пустота. Люцифер замер в воздухе. Гнев, горячий и колючий, ударил в виски. Но вместе с ним пришло и другое чувство — острое, почти болезненное понимание. Это не была просто попытка переспорить. Это была демонстрация. Аластор показывал ему разницу их мировоззрений на самом примитивном, наглядном уровне. На уровне еды. Он ломал его «конфетти» и предлагал взамен «концентрированную тоску». И что самое отвратительное — в этой демонстрации была своя, извращенная логика. Логика Ада. Логика, которую Люцифер когда-то понимал слишком хорошо. — Хорошо, — сказал Люцифер, и его голос потерял показную веселость. В нем зазвучала та самая сталь, что была слышна на балконе. — Покажи мне, радиоведущий. Покажи мне свою «эффективность». Но знай… — он подошел к столу, встал по другую сторону от Аластора, глядя на те же пульсирующие ингредиенты, — я не собираюсь просто наблюдать. Если уж играть в этот бред, то играть всерьез. Аластор наклонил голову. Его улыбка, казалось, коснулась самых мочек ушей. В его красных глазах вспыхнуло удовлетворение. Не торжество — нет. Скорее, удовольствие коллекционера, увидевшего, как редкий экземпляр наконец занимает предназначенное для него место в витрине. — Что ж, — прошипел он, и статика в его голосе зазвенела, как настройка на нужную частоту. — Давайте начнем. Хаск, нож. Его величество, кажется, желает познакомиться с процессом… поближе. Люцифер взглянул на огромный, зазубренный нож, который с неохотой протянул Хаск. Затем перевел взгляд на холодные, насмешливые глаза Аластора. В груди зашевелилось знакомое, давно забытое чувство — азарт охоты. Только теперь он и добыча, и охотник одновременно. Вечер после кухни наступил мягко, как садится пыль после взрыва. Адреналин битвы схлынул, оставив после себя странную, тягучую усталость. На кухне они так и не создали ничего съедобного — только горы испорченных продуктов и пепел от булочек. Хаск в конце концов махнул рукой и, бормоча проклятия, принялся жарить сосиски самым обычным, грешным способом — на огне и с бранью.  Люцифер, оставив белый пиджак на вешалке у входа молча поднялся в свои покои. От него несло дымом, специями и той атмосферой, что висела вокруг Аластора. Он чувствовал себя испачканным. Его апартаменты в отеле были яркой, нелепой сборкой всего, что он считал «уютным»: розовые пуфы в форме сердечек, золотые арфы и играющие сами собой. Люцифер плюхнулся на огромный диван, и из-под него с жалобным писком выкатилась резиновая уточка. Он поднял ее, сжал в ладони. Обычно этот жест успокаивал. Сейчас резина казалась холодной и мертвой. Он снова видел перед собой ту пульсирующую, отвратительную плоть «ингредиентов». Видел бесстрастное лицо Аластора, методично разрушающее его булочку. «Сентиментальный мусор». Слова жгли, как кислотный дождь. Потому что в них, в их циничной точности, была доля правды. Что такое его уточки и конфетти перед лицом настоящей, вековой скорби, которая приходила в этот отель? Мишура. Красивая, милая, бесполезная мишура. Он встал, подошел к окну. Снизу, из общего зала, доносились приглушенные звуки — кто-то пытался играть на пианино, слышался сдержанный смех. Жизнь отеля. Жизнь, которой он, король, не мог дать форму. Этой жизнью управляли другие.  Где-то внизу, он знал, Аластор тоже не отдыхал. В самом деле, Радиодемон удалился в свою радио-башню — кабинет, который он устроил в самой высокой и узкой башенке отеля. Комната была почти пуста: огромное окно, выходящее на вечно сумеречный город, массивный дубовый стол, старый, но безупречно работающий радиоприемник и одно кресло. Ни книг, ни безделушек, ни намека на личные привязанности. Аластор стоял у окна, неподвижный. Его улыбка в полумгле была не такой широкой, как прилюдно, но она все равно была — тонкая, застывшая черта. Он перебирал в памяти сегодняшний день. Неуклюжий пыл Люцифера, его вспышки поистине детского творчества, его гнев… и тот момент, когда в его глазах появилось не просто раздражение, а понимание. Когда он взял в руки нож. Это было интереснее, чем Аластор предполагал. Он ожидал капризов, высокомерных выходок, возможно, даже вспышки настоящей, божественной ярости. Но не этой… вкрадчивой настороженности. Аластор провел пальцем по холодному стеклу. Он не собирался «побеждать» Люцифера в прямом столкновении — это было бы глупо и бесперспективно. Нет. Он хотел его переформатировать. Показать тщетность его методов, разложить его яркую магию на составляющие и собрать заново — в нечто более полезное, более соответствующее строгой эстетике реальности, какой ее видел Аластор.