Короткое надорское лето

      Неприступными и непроходимыми скалы позади Надорского замка только казались. На самом деле недалеко от ворот замка было небольшое озеро, а за озером начинался городской парк, незаметно переходящий в городской лес. Собственно, изначально там были охотничьи угодья герцогов Окделлов, но потом дичь в них кончилась, а времена настали более демократичные, и лес передали в публичное пользование. Ближняя его часть, куда можно дойти неспешным шагом от метро, была благоустроена, освещена, снабжена лавочками, ларьками, клумбами, аттракционами, громкоговорителями и прочими приметами культурного отдыха, но если проехать подальше, фонари, тротуары, ларьки и лавочки постепенно сходили на нет, и можно было бы подумать, будто ты в настоящем диком лесу, если бы не внезапно попадающиеся навстречу гигантские мусорницы. Периодически их даже кто-то опорожнял.       В общем, это было самое подходящее место для верховых прогулок, особенно если выехать часов в шесть утра, когда в лесу еще вообще никого нет. Окделл, правда, ныл, что у него каникулы и он имеет право выспаться, на что Рокэ ему безапелляционно ответил: «В гробу выспитесь!» и добавил, что летом надо вставать на рассвете. Дик возразил, что в Кэналлоа, может, и надо, а у них в Надоре летом светает в четыре, и ни один нормальный человек в такую рань не встает, на что получил «Нормальных послали к нормальным, а меня к вам!» Конюшня просыпается рано, а прочих обитателей замка Рокэ не тревожил: в спальню Окделла, обнаруженную путем нехитрых расчетов и недолгих поисков, он попадал через окно, умело используя все завитушечки, карнизы и пилястры, которыми разукрасил фасад архитектор эпохи Франциска Четвертого. В первые два раза Дик ныл и отбрыкивался, но после стакана ледяной воды, бестрепетной рукой вылитого прямо на подушку («Вы не посмеете»? Ха!), вставал без понуканий, практически добровольно и с песнями. Сам Окделл уверял, будто это «исключительно ради того, чтобы вы не свернули себе шею!» В конюшню он выползал смурной и сонный, и Рокэ сам чистил и седлал Баловника, исключительно затем, чтобы не смотреть, как Дик копошится, словно осенняя муха; но, оказавшись в седле, Окделл быстро просыпался и веселел, и к тому времени, как они проезжали озеро, был уже почти похож на человека. Оно и к лучшему: Баловник, закатная тварь, был совсем не та лошадь, на которой можно спать в седле.

* * *

      "Все-таки он ужасно непредсказуемый!" — сказал себе Дикон, глядя вслед Алве. Они мирно ехали по лесной тропе, довольно широкой, как вдруг Алва остановил коня, спрыгнул наземь и с воплем "Малина!" нырнул в кусты у дороги. Будто велик у обочины бросил. Ну нельзя же так с лошадью! А впрочем, свирепый мориск явно был привычен к таким выходкам хозяина: он невозмутимо дернул головой, отпуская подлиннее повод, зацепленный за луку седла, и потянулся к мохнатым белым шапкам какой-то болотной травы, что росла у дороги.       — А вы чего ждете? — осведомился Рокэ из кустов. — Слезайте, тут на двоих хватит!       Вот еще не хватало! Последний раз Дик собирал ягоды в лесу, из-под ног, кажется, лет в семь. И то оттого, что нянька недоглядела. Матушка узнала, увела к себе и серьезно поговорила с ним. Не в первый раз напомнив, что Дикон не просто мальчишка, а будущий герцог. И ему не к лицу ползать на четвереньках, лопать чернику немытыми руками прямо с куста и ходить потом перемазанным, как поросенок. И все, как отрезало. Уж больно не хотелось выглядеть чумазым поросенком. С матушкиных слов это казалось таким позором!.. Но вот ведь, Рокэ тоже герцогский сын, а совершенно не стесняется! Да и малина — не черника, за нею даже наклоняться не придется...       Дикон нехотя спешился, аккуратно привязал Баловника к ближайшему дереву и принялся по одной неторопливо обирать ягоды с куста, нависающего над тропой. Ягоды были по большей части неспелые. Примерно в десятой Дику попался клоп. Про клопа ему объяснил Алва, услышав, как Дик отчаянно отплевывается. Сказал, что это сюрприз, и посоветовал скорее заесть хорошими ягодами.       — Спасибо, я уже наелся, — мрачно ответил Дикон. Рокэ недовольно фыркнул и наконец-то выбрался из груды поросшего малинником бурелома, на ходу закидывая в рот последнюю пригоршню ягод.       — Для меня эта ваша малина — экзотика, роскошь, — рассказывал он, усевшись в седле боком и свеся обе ноги с одной стороны, чтобы удобней было беседовать. — У нас ее в садах выращивают и продают по чуть-чуть, маленькими стаканчиками. Я когда в Торке очутился и впервые увидел лесную малину, поначалу думал, будто это сады какие-то заброшенные, чье-нибудь бывшее именье. А она сама по себе растет, можете такое представить? Все равно как у нас апельсины какие-нибудь!       — Апельсины сами растут? Даже не верится! — Дик мечтательно зажмурился.       — Да они несъедобные, дичка! — пренебрежительно махнул рукой Рокэ. — Даже на джем не годятся, слишком горькие. То ли дело малина! Помните: «О игры детские! О милые картины! Как обирали мы кусты лесной малины...»       — «Для острых шпаг своих срезали вы тростник...» — охотно подхватил Дик.       — «А золотой маис шел кукле на парик...»*       — А я думал, вы не любите Дидериха, — растерянно сказал Дик.       — Терпеть не могу! — кивнул Рокэ. — Но мы его ставили в Лаик, и я играл в этой пьесе.       — Главного героя?       — Ну разумеется! Как лучший фехтовальщик.       — Вас, должно быть, сильно гримировать пришлось, — задумчиво заметил Дикон. — Он ведь должен быть уродом...       — Вовсе нет! — возразил Рокэ. — Ну разве что самую малость.       — Но как же?..       — Достаточно как следует поверить, что ты урод, — наставительно сказал Рокэ, — и никто даже не заметит, что ты красивый.       Дик недоверчиво покачал головой.       — Я бы скорее подумал, что вы играли Армиду, возлюбленную героя, — сказал он. — У вас так хорошо получается...       «Играть девушек» он не договорил: постеснялся.       — Меня и пытались запихнуть в Армиды, — ухмыльнулся Рокэ, — но я уперся всеми четырьмя копытами! И отбрыкался. Армиду играл Манрик. Я ему читал «Письмо к рыжей эрэа».       И Рокэ, зажмурясь, заговорил нараспев:       — «Кудри ваши сияют золотом и медью, вобрав в себя самый дорогой из металлов и одновременно самый дешевый, как бы обнимая собою все сущее в мире, ничего не оставляя презренным и незамеченным. Само Солнце лишь подражает вашим волосам, глядясь на вас с небес, точно в зеркало. И думается мне, что когда, в предначертанный срок, в мир явится Создатель, волосы его будут рыжими, дабы в полной мере привлечь внимание к сиянию его мудрости и праведности. И в то же время ваши кудри напоминают и Закатное пламя, ибо всякий, узревший вас, еще при жизни чувствует себя сжигаемым страстью, подобно грешникам в Закате».       — А в пьесе этого не было! — растерянно сказал Дик.       — Не было, — кивнул Рокэ. — Но вы же знаете, что герой пьесы существовал на самом деле? Он правда был поэтом и писал вот такие письма. Это его. Когда я в первый раз это прочел на репетиции, Манрик полез в драку. Подумал, будто я издеваюсь. Но я, разумеется, вышел победителем! А потом я его уговорил.       — Как? — с интересом спросил Дикон. Задача выглядела практически невыполнимой.       — Я ему предложил сказать преподу словески, будто это он отыскал письма. И перевел с дриксен. Сказал, что тогда ему «отлично» по литературе гарантировано. Манрику всегда плохо давалась словеска...       — И что, — спросил Дик, — там в самом деле такие письма? «О, если б мы могли пересылать письмом все ласки нежные, все страстные лобзанья, объятия и пылкие желанья, что душу нам томят и сердце жгут огнем, — я их послал бы вам вот с этими строками, и вы мое письмо читали бы устами!»       — Ну, почти, — фыркнул Рокэ. — Во-первых, это было написано прозой...       — Ну, это понятно...       — А во-вторых, это письмо адресовано врагу, — продолжал Рокэ. — Точнее, человеку, который нашему поэту чем-то насолил. Чем именно — история умалчивает. Так что на самом деле там сказано: «Если бы пинки можно было доверить бумаге, мое письмо вы читали бы задницей!» Но такого Дидерих, конечно, не напишет...       Дик залился хохотом так, что чуть не сверзился с коня. Нервный Баловник шарахнулся было в сторону, но Рокэ осадил своего мориска и успел перехватить желтого за повод.       — А еще говорят, — задумчиво продолжал он, — будто дамами этот поэт интересовался лишь на словах, на самом же деле предпочитал любовь по-гайифски. Но я думаю, — добавил он, как бы не замечая скривившейся физиономии Дика, — судя по тому, что о нем известно, что гайифцем он не был. А просто предавался любви со всеми, с кем хотел. Жизнь слишком коротка, чтобы отказываться от радостей лишь потому, что у человека, видите ли, разъем не той формы! И вообще, нормальный был мужик, циничный, жизнь повидал, дерьма хлебнул большой-пребольшой ложкой… Думаю, мы бы с ним сошлись на почве нелюбви к Дидериху. Например, он бы сразу сказал, что тот, кто думает, будто сотню озверевших от голода мужиков можно утихомирить сентиментальными воспоминаниями о родине, никогда не был по-настоящему голоден. Особенно учитывая, что они с той родины сбежали без оглядки, чтобы никогда в жизни туда не возвращаться.       — Ну я не знаю, — застенчиво возразил Дикон. — Я, наверно, тоже никогда не был голоден по-настоящему… но, по-моему, человек вообще сложнее, чем кажется циникам. Можно, например, сбежать с родины без оглядки и потом всю жизнь по ней тосковать. И… и я думаю, что вот у вас бы получилось. Утихомирить. Ну, мне так кажется.       — Человек — он, конечно, штука сложная и многомерная, — задумчиво сказал Рокэ, — но, уверяю вас, когда ты по какой-либо причине опускаешься на уровень примитивных физиологических реакций, все заметно упрощается и уплощается. Когда воешь от боли, например, сложно думать о высоких материях.       — Это вы на личном опыте?..       — Да. Не спрашивайте.       — Хорошо, не буду. А можно спросить?       — Что с вами сделаешь… Ну?       — А вот когда вы выли от боли, вы были готовы на все? Вот прямо на все-на все-на все? Если вы понимаете, что я имею в виду…       — Еще бы вы сами понимали, что имеете в виду… — проворчал Рокэ.        — Но вы-то меня поняли?       — Понял, понял… Нет, не на все. Но… как бы вам сказать, юноша… в том-то и дело, что на такое можно сподвигнуть только одного человека. Себя самого.       — Ну да, но… Ведь других людей можно же вдохновить на то, чтобы и они сподвигли себя сами, разве нет? Об этом, в сущности, и весь Дидерих, не только эта сцена?       Рокэ усмехнулся, потряс головой.        — Туше, юноша! Я бы нашел что возразить, но будем считать, что этот поединок вы выиграли.       Он подмигнул Дику, в мгновение ока перекинул ногу через луку и пустил мориска вскачь, крикнув: "Догоняйте!" Баловника, впрочем, уговаривать не пришлось: он увидел, что мориск удаляется, и без понуканий рванул карьером. Дик чудом усидел в седле.