Короткое надорское лето

      Изначальный план был — ехать купаться на озеро. Потому и седлаться не стали, и оделись как попало, в то, что быстрее снимать. Но не успели спуститься к воротам, как вдали раздались первые раскаты грома. А Баловник боялся грозы. Причем боялся хитрó: на территории конюшни так, умеренно, зато в полях — неудержимо. Стоило ему завидеть молнию и заслышать гром, он разворачивался и самой короткой дорогой несся в безопасное место — домой! Возьмет ли он с собой всадника — это уж как повезет. В общем, не та лошадь, с которой хочется оказаться полуголым в грозу на берегу горного озера. Рокэ, правда, ворчал, что это всего лишь вопрос контроля над лошадью, но Дик не был готов прямо сейчас выяснять, кто тут главнее, он или Баловник.       Поэтому коней поработали по-быстрому, на плацу, поставили в денники, а купаться пошли на пруд рядом с конюшней. Не успели как следует окунуться — тут-то и ливануло. Рокэ принялся было ерничать насчет того, как это логично: вылезать из воды, чтобы не промокнуть, — но Дик ткнул пальцем в нависающую над прудиком старую иву, выжженную изнутри молнией, и сказал, что своими глазами видел, как это случилось, и на ее месте быть не хочет. Они выскочили на берег, похватали вещи, босиком добежали до конюшни, по приставленной снаружи лестнице взлетели на сеновал и плюхнулись на расстеленную поверх сена старую попону — обсыхать. Поначалу хихикали и пихались, как мальчишки, но постепенно притихли и растянулись во весь рост, разглядывая ласточкины гнезда в стропилах и слушая шум дождя по крыше.       Что может быть уютней, чем дождь на чердаке? Рокэ прижмурил глаза и даже немного задремал, а когда очнулся и приоткрыл веки, обнаружил, что Дикон приподнялся на локте и пристально его разглядывает. Застигнутый врасплох, он смутился и отвел глаза. А Рокэ закинул руки за голову и беззастенчиво потянулся, выгнувшись луком, как кошка.       — Что, юноша, увидели что-нибудь новое? — поддел он.       — Ага. Мне почему-то казалось, что вы смуглый, а вы белый такой... Белее меня. Вот, смотрите!       Дик положил рядом с его рукой свою — могучую длань юного богатыря, поросшую еле заметными золотистыми волосками. Рука Дика и в самом деле была темнее — особенно там, где заканчиваются рукава футболки. Рокэ, не удержавшись, погладил сразу обе руки: свою и его. Юноша покраснел, но руки, между прочим, не отнял.       — Ну еще бы! — сварливо заметил Рокэ, нарушая очарование момента. — Пока вы тут на каникулах лошадей гоняете, я торчу в душной конторе, трачу впустую драгоценные летние деньки.       — Прямо сейчас вы торчите не в конторе, а на душном сеновале, — резонно возразил Дик.       — Ну и да, — согласился Рокэ, прислоняясь плечом к незагорелому плечу Дика — просто сравнить, а что такого? — кожа у меня действительно белая. Это у нас семейное. Старинный знатный род, редкая мутация, все такое.       — И худой вы очень, — продолжал Ричард. — Как сказала бы моя нянька — «в чем душа держится». Даже не поверишь, что такой сильный...       — Это называется «астеническое телосложение», — наставительно сказал Рокэ. — Не всем же быть кабанами. А у вас, я так понимаю, до сих пор «здоровый» значит «толстый», а разжиреть значит «поправиться»? То-то меня ваши тетушки так и норовят накормить... Так вы им передайте, что не в коня корм. Не поправлюсь.       Он еще раз потянулся и перевернулся на живот. Сквозь попону торчали и кололись сухие травинки, пахло конем и сеном: славные, привычные, утешительные запахи.       Минуту спустя до плеча осторожно дотронулись:       — Можно?       — Нужно. — Рокэ слегка повел лопатками. — Разомните плечи, что ли. Умеете?       И блаженно расслабился, отдаваясь сильным, но бережным рукам.       — А это что? — рука Окделла скользнула вдоль бугра старого шрама. Ричард изучал его тело на ощупь, как слепой, открывая для себя мельчайшие выступы, ложбинки и впадинки, невидимые глазу. Рану в свое время зашили на совесть («Аккуратней давай, красивый парень, жалко все-таки...» — в самом деле он это слышал сквозь наркоз, или потом рассказали, или вообще придумал?), и заросло как на собаке, но под кожей прощупывалось до сих пор.       — А, это... в аварию попал... — лениво ответил Рокэ, не открывая глаз. Он любил, чтобы его касались, гладили, трогали, ничего особенного не имея в виду. Не кто попало, разумеется, а отдельные избранные. Ричарду можно.       — Расскажете? — Ричард проследил пальцами продолговатый бугорок, безошибочно нащупал соседний.       — Ну... почему бы и нет? Смешная, на самом деле, история.       Хотя он ее, разумеется, никогда и никому не рассказывал. Если сейчас рассказать, то получится, что он это все наконец отпустил. История окончена, страница перевернута, можно начать с чистого листа. Ну что, Росио? Слабó?       — Я тогда был чуть постарше вас... а хотя нет, намного старше, двадцать три года мне было. И, конечно, девственником я не был, но по-настоящему, всерьез, не влюблялся ни разу. А тут встретил девицу одну — и пропал. Я, видите ли, вбил себе в голову, будто я на ком попало жениться не могу. Это пусть другие на обычных девушках женятся, ищут себе подходящих невест и все прочее. А я же такой особенный, у меня все должно быть не как у всех, и жениться мне следует не больше не меньше, как на новой святой Октавии. Ну вот, а тут как раз и Октавия подходящая нашлась. Как я определил, что это Октавия? По экстерьеру, разумеется. Как эрэа себе лошадку выбирают. У нее такие глазки, у нее такой носик... Глазки были да, красивые. И носик ничего такой. А в остальном... ну, не Октавия. На самом деле, положа руку на сердце, обычная была девица. Умненькая, дальновидная, соблюдающая свои интересы. Кандидат в спутники жизни у нее уже имелся и вполне ее устраивал, но если есть еще один, которого можно использовать с умом, то почему бы и нет? А я этого не понимал. Просто ничего не замечал, не видел в упор. Ну, дурак был, что уж.       — А потом? — спросил Дик, когда пауза слишком затянулась.       — Ну, а потом в один прекрасный день эрэа решила, что уже получила с меня все, что могла... или я сделался как-то слишком неудобен... не знаю. Она взяла и поговорила со мной начистоту. А чтобы я уж наверняка отвязался, вдобавок еще пробежалась по всем уязвимым местам и во все целенаправленно потыкала иголочкой. Дескать, не делай драму на ровном месте, не ты первый, не ты последний... И не думай, будто ты такой уж подарок и любая женщина счастлива тебя заполучить... Ерунда, по большому счету, но я расстроился. Хотя, конечно, она была по-своему права, а я был идиот. И в том, что я в свои двадцать три года по-прежнему верил в подростковые фантазии, она уж точно была не виновата.       Короче, я вышел, сел за руль и поехал. Имейте в виду на будущее, юноша: никогда не водите машину в таком состоянии. Лучше уж после бутылки касеры, чем вот так. Я сел и погнал. Не помню, о чем я думал — о чем-то думал, наверное... Вы не поверите: я даже не помню, хотел я нарочно убиться или нет. Очнулся я где-то на горном серпантине... ну, у вас тоже горы, представляете, о чем речь. Вылетел из-за поворота и очутился лоб в лоб с легковушкой. Бергер-мини, красненький такой, за рулем мужик лысый, в очках, рядом тетка и двое ребят на заднем сиденье. Вот это я хорошо запомнил, да. Глаза закрою — и как стоп-кадр в кино. Мужик, тетка и двое ребят. Они даже испугаться не успели. Я вывернул руль и вылетел за парапет, а они дальше поехали. Потом притормозили, конечно, вызвали скорую, полицию...       — А вы?       — А я разбился и умер. Шучу. А я вылетел за парапет и закувыркался вниз. И все, знаешь, так медленно-медленно, я каждое движение видел во всех подробностях. Удар... машина набок... сбоку стойка прогнулась... перекувырнулась через крышу... смялась... падает дальше... А потом ее снова подбросило, и я вижу, что уже все. Вон там край пропасти, внизу река шумит, и, в общем, после падения с такой высоты не выживал никто. И я так особенно даже не волнуюсь, просто смотрю вперед и запоминаю... интересно же... Ни кошки не интересно, на самом деле, как-то скучно даже. И вот тут стало интересно. Имей в виду, этого я никому не рассказывал. И тебе не рассказывал, если вздумаешь болтать, ничего такого не было, ты все придумал.       — Угу, понятно, — кивнул Дикон.       — Умница, мальчик, понятливый. Так вот: лечу я к краю пропасти, неторопливо так, как в кино иногда показывают неспешно пролетающую пулю. И тут подходит к машине мужик. Точь-в-точь как Леворукого описывают: высокий, зеленоглазый, волосы золотые... Подошел и машину эту остановил. Просто рукой взял и удержал на краю пропасти, вот как я тогда Баловника твоего удержал. Головой покачал и ушел. Ну, или исчез. Я не видел уже: для меня снова время пошло как обычно. И стало больно. Довольно сильно больно, я сознание потерял.       В общем, в сухом остатке: я гнал как сумасшедший, не справился с управлением, вылетел с серпантина, машина чудом застряла на краю пропасти. Потом долго лечился, полгода лежал, еще полгода корсет носил... но в целом легко отделался. Это то, что все знают. Допрыгался Росио Алва, и все дела.       — А про вашу эрэа?       — А про нее никто не знает. Ну то есть все знали, что я за ней ухаживал, это довольно шумно было... а потом она вышла замуж за другого, пока я по больницам валялся. Некрасиво, но ничего страшного, бывает. А почему я гнал как бешеный... ну, мало ли, может, пьян был. Пил-то я всегда крепко, а что пьяным я не гонял никогда... все когда-нибудь бывает в первый раз.       — А теперь с ней что?       Рокэ пожал плечами.       — Да ничего особенного. Муж, дети, карьера... Вот недавно она мне звонила, я ее младшенького в клинику на обследование устроил.       — Звонила, вам?!       — Ну да, а что? Понимаешь... — Алва сел, вытянул из сена пучок травинок и принялся плести что-то непонятное, — я так устроен, что если я кого-нибудь присвоил, то это уж навсегда. Что там человек ни делай, а все равно он мой. Ничего не могу с этим поделать. Да ты не о том вообще думаешь. Девица-то хрен с ней, мало ли на свете девиц. А вот Леворукий... Как думаешь, померещился он мне на фоне черепно-мозговой травмы или и впрямь было?       Дикон пожал плечами.       — Не знаю, вам виднее. Я в Леворукого не очень-то верю, знаете ли.       — Как же так? Ты ж эсператист, тебе положено!       — Я эсператист, — кивнул Дик. — Мне положено верить в грядущее пришествие Создателя. Я и верю. А Леворукий — это так... сказки для больших. В Эсператии про него ничего такого не сказано, это все потом понавыдумывали, чтобы людей запугивать... ну, или чтобы интереснее было, кто его знает. Вы еще скажите — верю ли я в то, что кошки ему служат!       Он рассмеялся — и Алва тоже рассмеялся в ответ. Дождь стихал, но не переставал — ровная барабанная дробь по шиферу сменилась негромким шуршаньем, и где-то шумела вода, падающая из желоба в бочку. Гром глухо ворчал, уползая на север, за горы.       — А вот про то, что если вы кого-то присвоили, то уже навсегда — вы это серьезно? — спросил Дикон. Травяная веревочка в руках у Рокэ росла и росла, сама собою загибаясь в нечто вроде браслета.       — В принципе, да, а почему вы спрашиваете?       — А... а... а я?       — А что вы?       — А почему тогда вы меня... не присвоили?       Веревочка полетела куда-то в угол, Рокэ снова растянулся на попоне и посмотрел Дику в глаза, снизу вверх.       — Вы уверены, что хотите это знать?       — Да.       Рокэ вдохнул, выдохнул — и принялся рассказывать. Про надорскую металлургию и кэналлийское машиностроение. Про политические расклады и международную напряженность. Про планы соберано и почему его младший сын внезапно очутился представителем Кэналлоа в Надоре.       Дик выслушал все это молча, потом спросил:       — А почему вы мне это сразу не рассказали?       — Интересно, как вы себе это представляете? Знаете, юноша, нам очень нужен ваш чугуний и алюминий, поэтому мой папочка решил подложить меня вам в постель?       — Ага, конечно, а лучше было рассказывать про любовь с лапками!       — Ну, я надеялся, что вы все поймете правильно и отвернетесь от меня раз и навсегда. Любой нормальный человек отвернулся бы. Тем более, между нами ничего и не было.       — Было, — твердо сказал Дик.       — Один лишь поцелуй? Не смешите меня. Не настолько же вы персонаж Дидериха.       — Один лишь поцелуй — и... Знаете, я вас сразу заметил. Еще тогда, во время кадрили. Серьезно. Я вас увидел — и сразу понял... Нет, я не понял, кто вы такой, и что вы мужчина, и... Я просто понял, что это мне. Именно вы. Вы так смотрели...       — Глазки и носик! — насмешливо заметил Рокэ.       — Ну да, глазки и носик. А что такого? Вам, значит, можно, а мне нельзя?!       — Вы же знаете, чем это для меня кончилось. Хотите повторить?       — А вы? Вы готовы это повторить — уже с другой стороны? «Не делай драму на ровном месте, не ты первый — не ты последний»?       Рокэ медленно, молча протянул руку — и неожиданно опрокинул Дикона на себя. И сказал:       — Ну, юноша, вы сами напросились.

 

* * *

      — Тебе не тяжело?       — Не тяжело. Я крепче, чем выгляжу. И я люблю, когда на мне лежит тяжелое и горячее. А тебе не жестко? Кости не упираются в нежные места?       — Жестковато, но я перетерплю.       Дик приподнялся на локтях и завозился, устраиваясь поудобнее. Где-то в сене зазвонил телефон Алвы.       — Ну кому я там еще понадобился? — недовольно проворчал Рокэ.       — Карлосу какому-то, — доложил Дикон, вытянув шею и заглянув в экран. — Вообще тебе шестой раз уже звонят.       — Да? Ничего не помню... Дай сюда, а? Это мой братец, я его знаю, он не уймется. Лучше я его сразу пошлю... с гор в долину. Ола, Карлос! Чего тебе? Мурильо меня ищет? А ему что? Не знаешь, но что-то срочное? Рабочий день еще не кончился? А у меня выходной! Все равно? Нет, я не могу встать. Потому что. У меня производственная травма. Меня кабаном придавило. Каким-каким, диким!       Дикон хотел было возмущенно фыркнуть, но вместо этого нечаянно хрюкнул — и вскочил, отпихнув Алву. У того соскочила рука, включилась громкая связь, и на весь чердак раздался ехидный голос Карлоса:       — Не валяй дурака, птенчик! Я скажу рэю Мурильо, что ты сейчас вне зоны доступа, но через пятнадцать минут перезвонишь. Четверти часа тебе хватит, чтобы выбраться из-под кабана? Поцелуй там хорошенько своего дикого вепря и пожелай ему много-много терпения. Теперь ты — его проблема!       Алва рявкнул нечто нечленораздельное и разорвал связь. Дик смотрел на него так, что если бы взглядом можно было поджигать, сеновал бы уже загорелся.       — Ты... вы... ты ему все про меня разболтал?!       — Не говорил ни слова. Могу поклясться чем хотите.       — А откуда тогда?..       — Он сам все вычислил. Он у нас в семье самый умный и проницательный. Весь в папочку.       Дик поднялся на ноги — на рыхлом сене это само по себе было непросто, — и, пошатываясь, принялся обирать с себя налипшие соломинки.       — Если вас это утешит, он никому не проболтается. Все свои открытия он обычно оставляет при себе.       — Еще не знаю, утешит или нет, — буркнул Дик.       — И если что, он обещал нам еще пятнадцать минут. Уже четырнадцать. Вы уверены, что не хотите воспользоваться?       — А почему мы до сих пор на вы?       — Потому что ты до сих пор не решил, как ты хочешь, на ты или на вы. Иди сюда, наконец!       И Дик с высоты собственного роста рухнул обратно в душистое сено.