7.10
24 июня 2026 г., 21:49
Дома мамы не оказалось; она пришла только после полуночи, причем долго стояла внизу, у входной двери, а затем бесшумно, как ей самой казалось, поднялась и заглянула сначала в комнату Адрианы, а затем и к Джули, нагнулась над ее постелью и впечатала холодный, любящий поцелуй ей в висок.
Джули усиленно делала вид, что спит.
От Эжени несло сигаретами.
***
Настроение портилось с каждым днем, с каждой мыслью, с каждым подозрением; скоро ей уже совсем не хотелось вставать с постели, и только настойчивость матери не позволяла окончательно забить на школу. Вот что за несправедливость? Адриана продолжала валяться в кровати, пока Джулиана тряслась в трамвае; а что, если они с мамой в сговоре, и сестра покрывает ее любовника? На мысль о том, кто этим любовником является, Джули подтолкнул запах сигарет. А с другой стороны, но с другой стороны, разве мало на свете мужчин, которые курят? Да их тысячи, если не десятки тысяч, даже в маленьком Слепом Драконе! Ну точно! Не меньше тысяч! С чего она взяла, что это именно он? Есть ведь столько других вариантов! Думай о других вариантах, Джули! Но никак не получалось. Авалон смиренно ждал ее в зеленеющей оранжерее на каждом обеденном перерыве. Джули вообще-то не планировала нарушать молчания, но теперь у нее появились очень веские причины на это пойти — мама. — Авалон. Он вздрогнул и выронил свою коробку с едой; по плитке рассыпались маленькие зеленые горошины, вывалилось горкой мясо в густом соусе, сильно запахла специями разлившаяся каша... — Что? Тебе стало легче? — Авалон, это вопрос жизни и смерти! — воскликнула Джули горячечно. — Скажи, пожалуйста, ты видел дядю?! Друг уставился на нее с опаской, словно на сорвавшегося с цепи прирученного циркового зверя. — Уточни вопрос, пожалуйста, у меня два дяди. — Бальтазара! — Все равно не совсем понимаю. Видел ли я его в принципе? Конечно, и много раз. — Да зачем же ты издеваешься надо мной?! Она взмахнула руками и схватилась за голову; крик пронесся по душной оранжерее и резонировал в стеклянном куполе, как колокол. — Прекращай орать! — заорал Авалон, и его мощный голос заставил ее колени подкоситься; но в следующее же мгновение он зазвучал куда спокойнее, более походя на знакомого ей Лони. — Пожалуйста, Джули, успокойся и объясни все нормально. Ты хочешь знать, видел ли я Бальтазара в последнее время? Она кивнула, онемев от страха и усталости. — Отвечаю: не видел, — он подманил ее к себе рукой, но ноги словно приросли к влажной из-за регулярного полива плитке. — Он сейчас должен быть в Морани. Он не может часто отлучаться. — А в понедельник? — спросила она шепотом. — В понедельник?.. — В этом месяце он в Слепом Драконе не появлялся. — Ты точно можешь это гарантировать? — с облегчением спросила она. — Точно-преточно?.. — Ну, нет, — признался Лони. — Если хочешь, попроси своего друга Первородного позвать Бальтазара. Если он дома, то придет на зов очень быстро. — Погоди, а что, Первородный находится в Верхней Морани? — удивилась Джули. — Я думала, он в Нижней, как и вы. Авалон закусил губу: — Н-нет, там, там немного другая ситуация... Впрочем, сейчас размышлять на эту тему не было ни сил, ни времени; Джули села рядом с другом и закрыла глаза, мысленно проваливаясь в темноту. В этот раз голос Первородного зазвучал сразу, но его лицо не показалось: "Ты зря тратишь время. Бальтазара здесь нет". — Как нет?! — воскликнула она, и ощутила, как в реальности кто-то взял ее за руку. "Когда он далеко, его магия немного ослабевает, — пояснил Первородный. — Поэтому я чувствую его отсутствие во дворце. И вот тебе твой ответ, девочка: Бальтазара нет в Морани". О Абети... "Думаешь, он трахается с твоей матерью, да?" Джули распахнула глаза и несколько долгих мгновений смотрела в освещенный холодным Нами потолок оранжереи, чувствуя, как болезненно стучит сердце. — Если это правда, — робко заговорил Авалон, — то тебе все равно нет причин переживать. Дядя Бальтазар очень хороший... наи. Она скосила глаза в его сторону, не в силах даже спросить, как же он узнал. Авалон верно понял взгляд и постучал себя по виску: — Подслушал. Нельзя было? Джули осознала, что ей уже все равно, и вяло махнула рукой. — Так ты из-за этого так сильно переживала, да?.. Есть ли вообще смысл пытаться ему объяснить хоть что-то? — Я тебя понимаю, — добавил Лони задумчиво. — Отец Кимберли. Это больно. — Правда?.. — сорвалось с губ. — Понимаешь? Авалон нежно обнял ее за локоть и доверительно прижался к ее боку. — Если бы я знал, что из-за моей матери может пострадать мой возлюбленный, мне бы тоже было горько. Из-за моей матери. Может пострадать. Сформулированные вслух чувства, которые Джули прежде лишь носила в себе, вдруг оказались куда ядовитее, чем еще не облаченные в слова; к глазам подступили слезы, горло сжалось, но она чувствовала, что не решится заплакать перед Авалоном, и скрипела зубами в бессильной ярости. Ужасно. — Но ты ничего не можешь с этим сделать, — поспешил добавить он. — Не стоит и переживать! Взрослые люди, разберутся сами... — Ничего... — Джули скрипнула зубами. — Ничего они не разберутся! Только причинят всем боль... — В конце концов, это касается только Абигейл и Бальтазара, — Авалон ощутимо сжал ее руки. — Пожалуйста, Джули. Пообещай, что не станешь в это лезть. Ты маленькая еще. Хотелось солгать, бросить ему в лицо лживое обещание и порадоваться тому, что он поверит; но она не смогла так поступить. Не глядя в глаза лучшего друга. Не чувствуя его руки на своих запястьях... — Я вмешаюсь, Авалон. Он страдальчески вздохнул, отпустил ее, но не отстранился, а его непривычно красивое лицо рассекла кривая усмешка. — И чему я удивляюсь? — спросил он в пустоту, не ожидая ответа. — Я ведь знал, с кем дружу. И почему-то на сердце стало немного легче, хотя будущее сделалось ужасно тревожным.***
Вмешается, но для чего? Что это принесет? Какого итога она ждет, на что рассчитывает? Неужели и правда решила, что сможет отговорить влюбленную пару от встреч? Особенно если один из них — король, привыкший получать на тарелочке с каемочкой все, что ему захочется? Решимость не таяла, однако и ком сомнений в сердце рос, лишая теперь не только аппетита, но и сна. Эжени давно должна была заметить ее состояние и оставить Джули дома, разрешить пропустить ненавистную школу; но она не замечала. Или из вредности не хотела уступать? Собираясь утром на уроки, Джули с удивлением обнаружила в прихожей Адриану, обычно в это время еще спавшую — вернее, обычным это стало с тех пор, как она объявила себя смертельно больной. — Ты со мной пойдешь? — спросила Джули, тщетно пытаясь скрыть воодушевление. Бледная и страдающая, Адриана окинула сестру взглядом мученицы, прикованной к плахе, и возвела глаза в потолок. — Нет. Я иду к врачу. — К врачу? Да неужели? — Мама сказала, что моя болезнь слишком затянулась, — Адриана развела руками. — И что в целом я выгляжу весьма здоровой! Джули тоже так думала, просто не решалась давить на сестру, оставляя неприятную обязанность матери; Адриана несколько мгновений сверлила ее взглядом, ожидая, видимо, бурных возражений против такой несправедливости, а, не получив их, вновь возвела глаза к потолку, причем умудрилась выглядеть еще более патетично, и шумно вздохнула, демонстрируя актерский талант, достойный лучшей сцены. — Ну и вот. В больницу еду. — А мама тебя не проводит? Эжени появилась на верхней ступеньке; на ней было привычное и скучное серое платье, но все равно Джули показалось, что она выглядит как-то странно. — Не провожу, потому что у меня уйма работы, — заявила Эжени. — И я больше не могу позволить себе тратить время на Адрианины хвори. — Что ты за мать после этого?! — довольно прямолинейно спросила Адриана; у Джули сердце упало в пятки от страха, пусть и не она сама это сказала. Лицо Эжени покрылось пятнами: — Адриана! — Я приду к врачу, и он выпишет мне справку, — строго сказала та, поправляя фальшивый меховой воротник на плечах. — И ты тогда все поймешь! — Он отправит тебя в школу, — заметила Джули, полностью убежденная в своей правоте. — Ты не больна. Если бы взглядом можно было убить, ей уже стоило бы заказать панихиду. — Ты ничего не понимаешь! Вы обе ничего не понимаете! — в сердцах воскликнула Адриана, бросаясь к выходу из дома. — Я вам докажу! Вам обеим! Джули хотела еще что-то сказать, но дверь громогласно хлопнула; и сразу за этим настала болезненная тишина. — Абети, — выдохнула Джули. — У твоей сестры непростой характер, — заметила Эжени. — В этом вы похожи. — Мы вообще не похожи!.. — она вспыхнула, полная негодования, почти повторила побег Адрианы; но быстро остыла. — Мне стоит сходить с ней, госпожа Пурус? Эжени задумалась над этим, но на принятие решения ушло не больше секунды. — Нет, езжай в школу, — последовал холодный приказ. — Ты выпускница. Не хватало еще, чтобы у тебя из-за придури Адрианы сильно просела успеваемость. Успеваемости Джули, в общем-то, некуда было проседать; но сообщать такое маме она по понятным причинам не стала. — А почему вы раньше не обеспокоились этим вопросом? Она же уже второй месяц сидит дома! Эжени закусила губу, и на ее лице проступил румянец ярости; однако не последовало ни крика, ни удара. Эжени словно решила разговаривать со старшей дочерью как со взрослой, и это было столь же приятно, сколь и тревожно. — Надеялась, что пройдет само. Понимаешь? У всех в юности бывают причуды. А тут стало понятно: не пройдет. Врач скажет ей, что она здорова, и у меня появится веская причина отправить ее в школу. — Но лучше бы вы все-таки с ней сходили, — заметила Джули. — Мало ли что. — Ах дочка, — выдохнула Эжени, — если бы я поехала, Адриана всю дорогу ныла бы и ругалась, действуя мне на нервы. А такое ни один человек не выдержит! Даже мать. Она была, безусловно, права, и самой Джули тоже не хотелось бы застрять даже на несколько часов в одном трамвае с огорченной Адрианой. Однако послевкусие разговора осталось горькое, и, выйдя на крыльцо своего дома, она еще несколько мгновений простояла на месте, насыщаясь прохладным воздухом и приводя в порядок мысли. А потом вздрогнула, поняв, отчего же мама этим утром показалась ей странной. На Эжени были новые бриллиантовые серьги.***
В трамвае к ней подсела Соусакана — Джули уже по привычке держала ей место, хотя сегодня не особо горела желанием разговаривать. — Доброе утро! — на Соусакане была зеленая шапка с огромной металлической стрекозой, искрящейся всеми цветами радуги, и довольно стильное фиолетовое пальто с вышивкой; Джули гадала, откуда у недавно переехавшей женщины столько разнообразной одежды. — Что-то ты какая-то смурная сегодня. Стрекоза сияла так сильно, что хотелось отвести глаза. — Мама отправила Адриану к врачу, — говорила так тихо, что Соусакане пришлось наклониться, чтобы расслышать. — Вот как? И успешно? — Пока не знаю... Они взглянули друг на друга, пристально, серьезно, и Соусакана без слов все поняла. — Но ты огорчена не из-за этого, девочка. Нужно ли рассказать ей? Джули уже совсем запуталась, перед кем можно раскрываться, а с кем — не стоит. В окне отражалось ее бледное лицо с беспокойно горящими глазами и плотно стиснутые губы, а еще стрекоза Соусаканы; по другую сторону окна мимо медленно тек город, напоминающий реку, полупрозрачный, пестрый, переполненный жизнью; сливались в одну массу волн домовые знаки и фигуры, украшавшие входы, высокие стрельчатые окна старой архитектуры и маленькие пятна более современной, фасады с искусными узорами, немногочисленные памятные таблички, редкие фонари. Город умел совмещать в себе резкую индивидуальность каждого отдельного строения и удивительно стройную общность архитектуры, и его неповторимый юный лик умел привлечь к себе туристов, садящихся каждую среду на экспресс лишь затем, чтобы увидеть его. Город готовился принять их страдания, их слезы, их счастье, надежды, и ничто из этого не поколебало его уверенности в своем величии и безграничной жизни. Слепой Дракон всегда оставался себе на уме. Джули осознала, что глубоко в душе ненавидит этот каменный мир, так далекий от воздушных улиц ее родной империи Элементов; империи, которую Эжени у нее отобрала. Эжени надела бриллиантовые сережки. — Соусакана, — она обернулась на женщину, мирно ждавшую, когда Джули самой захочется поговорить, — если кто-то с утра надевает бриллианты, о чем это может говорить? Та немного удивилась вопросу — ждала, наверное, чего-то более тривиального — но после коротких раздумий дала ответ: — Может, просто настроение такое? А может, ждет какой-то встречи, и заранее начала готовиться. Но я больше думаю на настроение. Джули пожала плечами, однако совсем не поверила в ее слова. Что это за настроение, возникающее один-единственный раз за жизнь? Трамвай звякнул, подъезжая к остановке, и она поднялась с места, протиснулась между Соусаканой и спинкой сидения впереди, хотела сойти, но та поймала ее за руку: — Что такое? Еще не школа! — Я вдруг вспомнила об очень важном деле. — Джули! Надо в школу. Глянув в окно, она увидела бок городской больницы, и резко выдернула руку: — Разве я не сказала тебе, что моя сестра в больнице? Я должна ее забрать! Взгляд Соусаканы говорил, что она ни капельки не повелась на эту ложь, но сдалась. — Нельзя пропускать учебу, — добавила на всякий случай. — Ты же в выпускном классе, Джулиана. — Знаешь, а тебе надо завязывать с этой работой, — фыркнула Джули. — Плохо на тебя влияет. Ты стала занудой. Двери трамвая уже начали закрываться, и она успела протиснуться в них, обтершись о створки боками; кондуктор выкрикнул ей вслед несколько неприятных слов и остался очень недоволен. Мрачные, усталые, измученные хворями люди брели к больнице, матери несли на руках или катили в колясках маленьких детей, детки постарше ступали за руку с родителями, пожилые люди стучали тростями по камням улиц и обсуждали насущные дела; Джули стояла в сердце этой толпы и глядела вслед уезжающему трамваю, разделившему ее жизнь на до и после этого решения. А затем повернулась на пятках и уверенно зашагала по улице. Вдаль от больницы и вдаль от Адрианы.***
Дом У Виверны выглядел так, словно в нем ничего не происходило, и это вселяло надежду. С другой стороны, в окне Эжени не горел свет, а работой при сумрачном дневном освещении она бы заниматься не стала — берегла глаза и часто ругалась на цены у изготовителей очков. Быть может, она вообще ушла, в лавку, за материалами, на телеграф? Ну какова вероятность, что мама все это время сидела дома, да еще и с любовником? И даже если так, ведь не обязательно это будет... Он? Джули достала из кармана пальто связку ключей и нарочито долго искала нужный, словно давая пойманным с поличным время на то, чтобы замести улики. Она шла домой пешком, решив, что немного времени на разбор своих чувств не повредит; однако так ни к чему и не пришла. Никак не выходило понять, как она относится к тому, что происходит, и почему это так важно. Кимберли? Дело в Кимберли? Наверное, той будет больно узнать о неверности отца, но в то же время, виноват ведь во всем сам отец, а Джули нет никакого смысла вовлекать себя в заварушку! Двое взрослых людей приняли решение и поступают, как хотят, так о чем еще говорить? Зачем совать туда свой нос? Не лучше ли смириться, забить и пойти дальше? Вставляя ключ в замочную скважину, Джули ругала себя за несдержанность, за любопытство, за привычку лезть не в свое дело, но прекрасно знала, что не существует слов, способных заставить ее передумать и отступить. Авалон верно сказал: каждому ясно, что она бы влезла. И маме должно быть ясно. И Бальтазару. Если бы они скрывались чуть лучше!.. Да она и тогда бы их поймала. Что почувствует Кимберли, когда Джули ей расскажет? Расскажет ли вообще? Или зароет тайну поглубже в душу и до самой смерти будет ею тяготиться? В прихожей было пусто и пыльно, как всегда; сапоги Эжени стояли на стойке, ее пальто висело на вешалке, следовательно, она была в доме. Куртки Бальтазара не было, но ведь он мог не носить верхней одежды, лишенный чувства холода? Джули прошла дальше, к лестнице, и замерла, обливаясь холодным потом. У нижней ступени сиротливо примостилась пара мужских ботинок. Его? Его?! О Абети, да ей бы в жизни не пришло в голову разглядывать его обувь!.. На вершине появилась Эжени; ее серое платье плотно облегало фигуру, значит, она одевалась не в спешке, прическа была аккуратно уложена, в ушах поблескивали бриллианты, а припудренное лицо вытянулось от удивления. — Джули? Ты почему вернулась домой? Что-то случилось? У Джули пересохло в горле. — Мама... — Дочь, ты заболела? — Эжени сошла по лестнице, но не добралась до самого низа: увидела ботинки и замерла, как вкопанная. — Джули... Все слова выветрились из головы, как будто она разучилась говорить. — Мама... Нет, еще одно есть, самое горькое, самое важное: — Кто? Эжени с силой сжала вместе ладони и глубоко вдохнула, расправляя плечи. — Послушай, Джули. Это плохо, прогуливать школу. Мне придется тебя наказать. А сейчас дуй обратно! Еще успеешь на часть уроков. Отупение спало, словно его сдуло сквозняком; вместо того по груди разлился гнев и наполнил все вены искрящейся, мощной силой. — И тебе не стыдно?! Крик прозвучал слишком оглушительно на контрасте с прежним молчанием; Эжени обомлела и даже не смогла сразу ответить. Ей и вдруг не стыдно? А чего бы ей стыдиться? — И как же тебе не стыдно!.. На языке у Джули вертелись куда более жесткие слова, те, которыми обычно называют неверных жен или женщин, отдающих свое тело за деньги; но даже в самой страшной ярости она не смогла бы назвать так Эжени. Можно ее ненавидеть, можно презирать за ее образ жизни, но безграничную любовь, которой полнится человеческое сердце при виде матери, ничем не уничтожить. Понимая, что вряд ли сможет сказать еще что-то дельное, Джули вспорхнула по лестнице, потеснив окаменевшую мать, и помчалась в комнаты. Вслед донесся какой-то крик, но топот ног о старые половицы заглушал его; сердце билось в горле и распространяло по рту прогорклый вкус желчи. Он здесь. Он где-то здесь. Здесь, здесь. Впрочем, интрига продлилась недолго. Лестница из прихожей вела сразу в гостиную, и именно там он и находился: сидел на кресле, вытянув ноги, лицо бледное, взгляд обеспокоенный, но поза все равно преисполнена изящества и грации, как полагается королю. При виде Джули он чуть подался вперед, тонкими пальцами сжал подлокотник, нахмурил брови, но заговаривать не спешил: сперва необходимо понять, пришла ли она с добром. Да с каким еще добром, не смешите!.. — Подлец... Она слышала, как Эжени поднимается следом, пыхтя из-за тяжелого платья, и чувствовала, как мать стоит за спиной, сверля взглядом затылок; но смотреть на нее стало противно. — Хм, — Бальтазар скрестил руки на груди, а говорил нарочито медленно, с удвоенной тщательностью подбирая каждое следующее слово, — полагаю, ты пришла вершить справедливость. Он будет еще смеяться! — Вы же женатый! — Думаешь, я сам об этом не знаю? Бесчестный, жалкий, ничтожный подлец! А еще королем зовется! — Я не понимаю! — Джули схватилась за голову, чувствуя, что череп вот-вот лопнет, не удержав в себе весь ворох кипящих мыслей. — Не понимаю! Как так можно? Женатый! И не просто так женатый, не просто на ком-то там, на какой-нибудь непонятной женщине — на матери Кимберли! Какой удар это ей нанесет! Как это разобьет ей сердце! И виновата во всей этой боли будет именно Эжени! Как она могла так поступить с Джули, с собственной дочерью?! — Джулиана, — Бальтазар говорил так строго, что каждое его слово пробирало до мурашек, — тебя это не касается никоим образом. Возвращайся в школу. — Да как вы смеете мне приказывать?! — А так, что я взрослый, а ты — нет, — отрезал он. — И пока что ты должна подчиняться. — Женатый! — Позволь, мы разберемся сами. Разговор окончен. Эжени молчала, но Джули расслышала ее одобрительный вздох, и немножечко сошла с ума от ненависти. А прежде она и подумать не смела, что может ненавидеть так сильно! — Какой же вы!.. Какой!.. — Кимберли будет плакать; ее красивое лицо исказится болью, слезы оставят соленые дорожки на белых щеках, грудь задрожит в рыданиях, и она взглянет на Джули, устремит в самое ее сердце полный отчаяния взгляд и спросит: "За что?". — Бесчестный!.. Бальтазар поджал губы, давая понять, что раз он назвал разговор законченным, то так и есть, и нет смысла дальше лаять; но Джули никогда не простила бы себе, если бы подчинилась. — Я вас ненавижу! — выкрикнула она, дрожа всем телом, от макушки до пяток, и потрясая в воздухе кулаками, выплескивая в космическую атмосферу всю неизмеримую ярость. — Вас обоих! Как можно было так поступить? О чем вы думали? Как можно было так обойтись с Кимберли?! Бальтазар вздрогнул: — Кимберли? А она тут при чем? И Джули ощутила радость моральной победы: разговор закончится тогда, когда она решит. — А что она почувствует, когда узнает? — визгливо и ядовито спросила она, сама дивясь, откуда в ней взялись эти неприятные нотки. — Каково ей будет? Об этом вы не думали, не так ли? Это разобьет ей сердце! Бальтазар пружинисто поднялся с кресла; Джули прежде никогда не задумывалась о том, до чего же он высокий, и насколько ужасающе глядят на мир бездушные голубые глаза, похожие на замороженные горные озера. — Незачем втягивать мою дочь, — процедил он, нависая над ней; в ледяных озерах она видела лишь ярость, холодную, безграничную, сдерживаемую из последних сил. — Не вздумай проболтаться. Если пойдет слух, пострадает вся Морань... — А об этом надо было думать раньше! — Джули взмахнула руками, словно хотела наброситься на эту ледяную глыбу и расцарапать фарфоровое лицо. — До того, как залезли на Эжени! Бальтазар отшатнулся, шокированный таким выбором термина; Эжени, напротив, вспыхнула, схватила за руку и развернула Джули к себе; лицо матери теперь было так близко, что на коже ощущалось ее разгоряченное яростью дыхание: — Замолкни, — приказала она, рыча, как зверь, — ведешь себя точь-в-точь как твоя мамаша! Едва сказав это, она тут же пожалела, Джули успела увидеть испуг и горе в ее глазах; но сказанного уже не отменить. В груди шевельнулась тьма, Первородный с интересом взглянул на мир, а на кончиках пальцев заколола сила, чужая, нечестивая. Если заполнить дом чудовищами из темнейшей тьмы, даже Леружу не поздоровится! Нужно только коснуться пола... — Вы оба мне глубоко от-вра-ти-тель-ны, — прошипела Джули, пряча руки под мышки, пытаясь так сдержать жажду мести. — Ну ч-что ж! Пойду искать свою мамашу, на которую я точ-чь-в-точь... Эмоции не позволяли ей нормально владеть языком, и Джули бросила попытки; помчала к лестнице, но на пути выросла ледяная глыба — подлец! Подлец! С разбегу ударившись об лед, застонала; за звуком своего голоса расслышала какие-то слова взрослых, но не позволила им дойти до своего сердца, вцепилась в лед, скользнула по нему ногтями, соскабливая холодную крошку, и мысленно перенеслась в темнейшую тьму, моля о помощи. Первородный ничего не сказал, не удостоил даже взгляда, лишь взмахнул головой, а затем с грохотом врезался рогом во что-то, что всегда оставалось за пределами угла зрения; и в реальности Бальтазар вскрикнул, словно от боли, а ледяная преграда перед Джули рассыпалась на множество крошечных льдинок. Путь к свободе открылся. Эжени побежала проверить, отчего кричал Бальтазар, а не за дочерью.
