Книга Серенея

      Вырвавшись на улицу, Джули в первое мгновение ощутила себя свободной, такой свободной, что чувство это вскружило голову; но затем ею овладела горечь, смешанная пополам с отчаянием, и всю радость из сердца как пламенем выжгло. Куда она собралась бежать? Что делать? К кому обратиться за помощью? Есть ли в целом Серенее хоть одна женщина, способная принять, понять и приютить девушку с выжженным сердцем?       Странно, но даже родные улицы вдруг переменились, словно она очутилась не в своем Слепом Драконе, а в совершенно ином городе, чужеродном, пугающем: дома стояли серые, блеклые, обшарпанные и до неприличия старые, и жили в этих домах не люди, а жуки, тараканы, ползающие по грязным, склизким улицам, разносящие на лапках хвори, пожирающие то немногое, что осталось здесь от природы. Эти уродливые твари прокладывали тоннели, разрывая плоть города челюстями, и пускали по этим ранам личиночные трамваи; эти чудовища окрасили голубое небо в розовый цвет ради своего эгоистичного желания покорить и небеса, и изъели земную твердь, чтобы захватить и ее. Они рождались в вонючей от хлорки больнице, выползали из кладок, покрывались толстым хитином, через который не под силу пробиться никакой правде, а уже вскоре после своего рождения занимали место в пищевой цепи и до самой смерти только и делали, что отравляли мир собой и последствиями себя. И город, разве ж это город? Он гудит, шумит, резонирует, скорее как огромный рой; в нем есть храмы, но их никто не посещает, есть милые магазинчики, но там только обманывают, и есть дворец, который на самом деле тоже храм, просто храм забытый и брошенный; и соответственно, нет в Серенее ничего, что стоило бы взгляда. Уродливый, бессмысленный, каменный струп на теле планеты; и Джули носится по этому струпу, врезается в дома, скользит по улицам, и умывается слезами, бесплотно ищет спасения, оправдания, помощи — и не находит.       Может быть, ей поможет море?       Море, оно ведь все-таки немного больше, чем каменный город, верно? Море простирается от горизонта до горизонта, море поглощает горы, точит камни; оно безгранично и бездонно, и сколько бы раз амбициозные жители суши ни пытались покорить его, строя корабли и лодки, ни разу еще им этого не удалось. Море позволяет им проплыть по себе, если ему этого хочется, разрешает доставить груз или провести битву, но стоит только как-то его обидеть, пусть даже по случайности, как оно обрушивается всей силой своего гнева, и проглатывает самые могучие и огромные корабли с ловкостью взрослого, вгрызающегося зубами в сосательную конфету. Море могучее и великое. Оно утешит.       Боль оказалась так сильна, что память услужливо стерла некоторые моменты этого дня, и Джули совсем не запомнила, как же удалось ей добраться до пляжа — наверняка ради этого пришлось забраться в трамвай и катиться в нем через весь город, деля сидение и воздух с жителями-жуками, но сама эта долгая дорога растворилась в воспоминаниях. Обнаружив себя на берегу, Джули несколько минут наблюдала за тем, как зеленые волны вздымаются друг над другом, словно соревнуясь, тянутся к небу, шипят белой пеной, а потом обрушиваются на берег, прилизывая песок, как кошка шерсть. В лицо бил холодный морской бриз, на языке осел вкус соли, пахло водорослями и весной; и оказалось, что даже всей воды всего мирового океана не хватит, чтобы погасить пламя, охватившее сердце. А что будет, если пройти два шага и окунуться в волны? Тяжелое мамино пальто сделано из шерсти, оно быстро впитает воду и утянет на дно; первые пару мгновений, может, будет страшно, захочется выбраться, станет жаль себя и всего того, что не успела сделать в жизни. Но потом-то все закончится? Потом-то недостаток кислорода возьмет свое, и на место отчаянию придет спокойствие, умиротворение, смирение; море, зеленое, ласковое, поглотит ее и пустит на свое дно, и плоть ее пойдет на корм рыбам, и морские девы сделают себе украшения из пуговиц с ее одежды...       Поджав губы, Джули развернулась и медленно побрела прочь с пляжа. Ну уж нет. Как бы плохо ей ни было, становиться кормом рыбам и морским тварям она точно не собиралась. Не для того жила шестнадцать лет, чтобы разделить судьбу мотыля.       Море не смогло помочь! Что дальше? Кто дальше? Соусакана! Нет, она еще в школе. Деми-Наг! В самом деле, Джули? Сдались ей твои проблемы? Вы не настолько близки!       А может, Бальтазар?       Мысль эта сперва пришла на полном серьезе, ведь они дружили; но затем, вспомнив обстоятельства, Джули осознала всю ее нелепость и хохотала так долго, что начала икать. Бальтазар, Бальтазар! О, глупая девочка! Даже имя его тебе лучше забыть.       Улицы вились и крутились перед глазами, а выстланная камнями земля иногда оказывалась сверху; Джули понимала, что ей нужно остановиться, перевести дух и выпить воды, но ноги продолжали нести ее вперед, не важно, куда, не важно, за кем; лишь бы вперед!..       Увидев, как Нами клонится к закату, она поняла, что провела на ногах весь день, и вместе с этим пониманием накатила боль, начинавшаяся у кончиков пальцев ног и поднимавшаяся почти до колена. А скоро тебе выступать на празднике, Джули! Танцевать перед всеми! Как ты объяснишь это учительнице? Как справишься с программой с такими-то стоптанными ногами? Уж который раз!       Если бы ты бросилась в море, всего этого не было бы...       Да кого она обманывает? Нет в ней столько решимости, чтобы совершить что-то подобное!       Перед глазами выросли ворота квартала Богачей, и в выжженном сердце зажглась искра счастья. Хоть бы увидеть ее! Пускай одним глазком, пускай исподтишка! Увидеть ее! Прикоснуться к ней... поговорить! Да один только вид ее нежно-голубых волос залечит раны, один лишь взгляд на ее улыбку исцелит душу; увидеть Кимберли — и умереть!..       По чистеньким и красивым улицам квартала она шла, как сомнамбула, спотыкаясь на ровном месте и пугая прохожих, сворачивала на другую сторону всякий раз, когда встречалась с кем-то взглядом — боялась наткнуться на Авалона, Лилит или Даниэля, показаться им в своем подорванном состоянии и быть спасенной их руками, а не с помощью Кимберли; но стоило высокому дому принцессы возникнуть посреди улицы, как пришло почти полное отрезвление. Не станет же она пугать Кимберли нетвердой походкой и кривым лицом, верно? И волосы стоит пригладить, и щеки утереть от слез; Кимберли ни за что не должна понять, что что-то случилось! Кимберли нужно беречь. Ох, Кимберли, Кимберли...       Вход в подъезд этого дома запирался на замок, особенно прочный и стойкий, ведь предполагалось, что все апартаменты снимут богатые и благородные гости города, а это требовало определенных мер безопасности; но не создали еще такой замок, который не сумела бы взломать искренняя любовь!..       Подумав об этом, Джули встала у подъезда и простояла столбом добрых несколько часов, дожидаясь, пока кто-нибудь выйдет или решит войти — других идей, как поступить, у нее не было.       Наконец, спасение пришло в лице незнакомой горничной: женщина, наряженная в форменное платье, вышла, неся в руке мешок с мусором, и пока медлительный доводчик на двери подтягивал ее к раме, Джули успела проскользнуть в щель, а горничная даже не обратила внимания — видимо, за время своего стояния бледная девочка достаточно слилась со стеной.       Оказавшись внутри, она несколько раз шумно вдохнула, впитывая в себя запах дома Кимберли, а затем побежала вверх по лестнице. Одного посещения хватило, чтобы она навсегда запомнила дорогу и наизусть выучила, где находится нужная квартира. Еще один поворот, и они встретятся! Еще один шаг, и придет спасение!..       У нужной двери Джули остановилась, замерла и очень постаралась постучать так, чтобы никого не напугать и не вызвать никаких подозрений. Ей казалось, что от ее одежды пахнет морем, а в ушах раздавался шум волн, разбивающихся о берег; и наверное, именно так, в образе морской девы, она и хотела бы увидеться с Кимберли в последний раз. Перед тем, как...       Кимберли открыла дверь сама — она не держала слуг, только одна девушка приходила к ней раз в три дня, чтобы провести влажную уборку.       На ней была надета пижама, удивительно обыкновенная, не подходящая для принцессы: кофта с рукавом три четверти, открывавшим острые локти, расписанная розами, широкие брюки с кулиской, на ногах — мягкие тапочки, обшитые выкрашенным в розовый цвет мехом, а на голове — немного неопрятный узел, из которого во все стороны торчали кончики голубых прядей. Сколько же сейчас времени, если она в пижаме? Неужели уже ночь? Но были ли на небе видны планеты?       Да Джули же совсем не смотрела на небо...       — Джули?! — ахнула Кимберли при виде гостьи. — О Абети, что с тобой произошло?!       Видимо, попытки изобразить нормальное состояние не возымели успеха. Ну вот, теперь принцесса напугана до полусмерти, протягивает руки; не поздно ли еще развернуться и убежать?       Да нет, поздно.       — Ты и в школе сегодня не была, — заметила Кимберли, хватая ее за руки, отрезвляя и успокаивая холодным прикосновением. — На тебя напали, Джули?!       — Не-а... — ответила она не своим голосом и сконфуженно замолчала, недоумевая, что это случилось с ее горлом, что из него полились настолько незнакомые и чужеродные звуки.       Кимберли усилила хватку, что оказалось ужасно приятно.       — Ты заболела? Тогда ты должна быть дома, в постели!       — О, Кимберли...       Кто-то зашагал по лестнице подъезда — возвращалась та горничная? — и, бросив туда короткий, испуганный взгляд, Кимберли втянула Джули в квартиру.       — Сейчас мы умоемся, и ты мне все расскажешь, договорились? — она нежно поправила волосы Джули, и та ощутила приятный холодок на спине. — Да ты вся промокла... на пляже была?       Оказалось, что одежда и обувь на ней и в самом деле вымокли, только прежде пламя души не давало это заметить; на рукавах пальто остались разводы, волосы слиплись от соли... волны не просто лизали берег, волны моря набрасывались на Джули, а она ослепла от отчаяния и не сумела заметить...       Кимберли помогла снять пальто и подтолкнула к ближайшей двери, но Джули не пошла туда, согнулась и принялась нарочито медленно расшнуровывать мокрые ботинки. Кимберли хочет помочь, и это такая приятная мысль; а если Джули умоется и придет в себя, момент закончится!..       Прихожая была просторная, светлая и по-королевски красивая. Напротив входа в стене было несколько дверей, чистых и белых, с легкой позолотой, только в тех местах, где нужно; справа стоял большой шкаф с зеркалом, на выгнутых ножках, похожих на львиные, слева — стойка для обуви, заполненная самыми очаровательными туфельками и ботиночками, какие Джули только видела в своей жизни, а рядом — вешалка, усыпанная, как лоза виноградом, разнообразными шарфами, платками и мантиями, шелковыми, вышитыми, шерстяными, тканными, даже из лунного сукна. Выпрямляясь, Джули постаралась случайно задеть один из этих шарфов, и по телу разлились волны удовольствия — прозрачное лунное сукно шарфа прежде касалось шеи Кимберли, а теперь — кожи Джули...       — Здесь очень красиво, — произнесла она, глянув на Кимберли искоса. — У тебя красиво.       — Джули, — выдохнула та, сцепив в замок руки перед грудью, — ты меня пугаешь. Что случилось?       Не отвечая, она шагнула к указанной ей прежде двери, но в спину ей прилетело:       — Это связано с тем, что произошло между нами?       Зачем, ну зачем ей понадобилось сказать это, особенно в момент, кажется, почти удалось взять себя в руки?       — Ты здесь ни при чем! — вскричала Джули, резко обернувшись. — Ни при чем совсем!       И сама же ощутила, насколько неискренне звучали эти слова.       — Кимберли, дело... речь не о тебе.       — Тогда расскажи мне, — она не поверила, но приняла эту ложь и с тревожным видом сократила дистанцию между ними до минимума, заставив колени Джули подкоситься, — может, если ты поделишься, нам всем станет легче       Нам всем, сказала Кимберли.       Кому всем? Ей и... кому? Джули-то точно уже не помочь!       — Дело в моей маме.       — Она о чем-то догадалась? — испугалась Кимберли. — Ты ей рассказала, а она не приняла?       Джули чувствовала себя приговоренной к расстрелу, прижатой к стенке; ей чудилось, что Кимберли просто издевается над ней, заставляя из раза в раз возвращаться к вопросу, от которого она с таким усилием пыталась сбежать. Ведь сказала уже, что дело не в этом! Что Ким ни при чем! Зачем она продолжает топтаться по этой ране?       — Нет же! Совсем нет! — слишком громко воскликнула Джули. — Моя мама нашла себе мужчину. Проблема в этом. В нем. В том, что...       Кимберли смотрела на нее, обеспокоенная, нежная, прекрасная Кимберли; ее голубые, словно два аквамарина, глаза застыли, руки были протянуты вперед в неспокойном и дружеском жесте; Джули поняла, что ни за что на свете не сумела бы рассказать ей всю правду, даже если от этого по каким-то причинам зависела бы вся ее жизнь.       — И я... просто не могу принять, что это произошло. Вот и вся причина, почему я не была в школе. Я гуляла весь день... я сегодня застала их в нашем доме, и мне от этого стало больно.       — Ох, Джули... — протянутые руки легли ей на плечи, распространяя по телу прохладные волны облегчения и счастья. — Я не знала! Мне очень жаль. Такое и правда может ранить. Но может быть твой отчим сможет стать тебе хорошим отцом?       Отчим? Отчим! Да как будто Бальтазар собирался им заделаться! Да если бы он на это решился, Морань бы никогда не простила ему развод с королевой!       Нет, ничего подобного. Он максимум поиграется с Эжени месяц, может, год, а затем вернется под юбку жены, и будет и дальше позировать для журналистов, изображая из себя приличного и примерного семьянина. Какая мерзость.       — Он на моей маме не женится, — заметила Джули угрюмо. — Он уже женат.       — О, — выдохнула Кимберли, — так вот почему...       А что, если она догадается, что это Бальтазар?! Нет, Джули, не сходи с ума: она, скорее всего, даже об их знакомстве двадцать лет назад ничего не знает... нет, не паникуй, не поддавайся этому...       Пришлось прислонить ладонь к груди, чтобы успокоить начавшее колотиться в безумии сердце; Кимберли чуть сжала плечи, заметив перемену в ней, повернулась к одной из дверей и крикнула кому-то:       — Пожалуйста, поставь чайник!       А после отпустила, но лишь затем, чтобы обхватить Джули за ребра и потащить туда, прямо в мокрой одежде, в грязных носках, на дорогой, мягкий ковер серебристого цвета, устилавший короткий коридор, на конце которого оказалась скромная кухня, совмещенная со столовой, куда едва вместилось бы больше четырех человек. На белых стенах висели скромные картины, кажется, нарисованные детской рукой: горные пейзажи Морани, барышни в нарядных платьях, какие-то котики с бантиками на шеях и все такое прочее, чем обычно украшают детские сады; пол устилала крупная плитка с графическим узором, у высокого витражного окна стоял стол со стульями, посреди которого гордо возвышалась пузатая стеклянная ваза с букетом полевых цветов, а у кухонного гарнитура стоял Ричард Артцен и осторожно ставил на плиту большой металлический чайник с мутными стенками. Джули так удивилась этой встрече, что даже не смогла врезать ему в глаз, как собиралась изначально.       Кимберли заботливо усадила ее на стул, под пальцами Джули ощутила шероховатую поверхность столешницы, натертой воском для сияния; через витраж, изображавший, похоже, сон больного при высокой температуре, в кухню пробивалось немного сияния Нами, достаточного лишь чтобы не натыкаться на предметы.       Ричард скоро снял чайник с огня, и она задумалась о том, что же это за плита такая, способная нагреть воду за пару минут. О чем-то другом думать стало страшно...       Ей налили чай, поставили чашку на стол, словно ничего странного не происходило; Джули медленно подняла глаза с чая на Ричарда и прямым, внимательным взглядом не оставила и шанса сбежать от разговора.       — Хм, — Ричард скрестил руки на груди, шире расставил ноги, сполна пользуясь тем, что стоял, нависая над ней, — ну, привет, Джулиана.       — Ты... — она думала, что при встрече сразу перейдет к делу, к Адриане, ко всему; но тут вдруг обнаружила, что совершенно не владеет языком, да и всю родную речь позабыла. — Почему здесь?..       — Так мне сказали сделать чай, — прикидывался, будто не понимает вопроса. Кимберли шумно вздохнула, но пока не стала влезать в разговор.       — Я имею в виду, что ты здесь делаешь? — мрачно пояснила Джули.       Ричард развел руками, изображая недоумение:       — Я же сказал: чай.       Надо было дать ему в глаз, пока была возможность, а то теперь как-то не с руки получается.       — Хватит, — оборвала Кимберли, хотя он явно собирался еще что-то вставить. — Джули, Ричард здесь, потому что он тут живет. Ричард — мой парень.       У Джули перехватило дыхание, задрожали губы; старадальчески вздохнув, Ричард вытянул из-под стола табуретку и уселся, сложив руки на стол, совсем рядом с чашкой Джули, в нарочитой манере нарушая ее пространство.       — Такая глупая получилась ситуация, — признал он, зазвучав куда спокойнее, почти как нормальный человек, без деланного недоумения, — прости, что мне пришлось исчезнуть и никому ничего не сказать. Я боялся, что Дайя или еще кто может из ревности доложить на нас журналистам. А королю Бальтазару вряд ли понравился бы выбор его дочери.       При звуках этого имени Джули тряхнуло, словно от электрического тока; Кимберли испуганно ахнула, но истолковала произошедшее по-своему:       — Не надо сейчас о нас! — попросила она, мягко накрыв руку Ричарда своей ладонью. — У Джули проблемы, она пришла за поддержкой, а не затем, чтобы выслушивать о наших трудностях...       Нет, она лучше послушала бы о трудностях, лишь бы только они не касались Кимберли и ее "парня", лишившего ее даже надежды на взаимность!..       — Я уже все сказала, — тихо произнесла Джули, глядя в стол; а в голове промелькнула мысль: а принадлежал ли тот платок из лунного сукна, которого она с таким трепетом коснулась в коридоре, действительно Кимберли?..       Разве не был у Ричарда точно такой же?..       — Я тут немного услышал... ну, так вышло, — Ричард склонил вбок голову, и его золотые кудри пересыпались на одну сторону сияющим водопадом, — скажи, ты переживаешь в первую очередь потому, что мама нашла себе кого-то, или же проблема именно в браке этого мужчины?       Как он смеет вот так спрашивать, в такой манере, словно он — прожженный, познавший жизнь взрослый, а Джули — несмышленый ребенок?!       — Отвали, Ричард!       — Джули, не надо, — вторая рука Кимберли нашла уже ее ладонь; Джули надеялась, что та и правда не понимает, как много значат эти прикосновения, а не пользуется слабостями подруги намеренно, — мы ведь хотим тебе помочь.       — Мне помощь не нужна! — вскричала она яростно, но тут же добавила: — А что можно сделать?       — Твоя мама — взрослая, — рассудил Ричард, ненавязчиво подталкивая к Джули чай. — Пойми, она сама наверняка знает, чем чреваты отношения с женатым, как это может для нее кончиться... и для него. Если она приняла решение вот так поступить, значит, это ее дело. Тебе здесь не о чем переживать.       — Ладно, мама! Но он? Он же знает, что женатый!       — Ну, не знаю, а кольцо он носит? Вдруг подзабыл, — фыркнул Ричард, но Кимберли пнула его под столом, спровоцировав взрыв хохота. — Джули, брак — это в основном политическое и юридическое явление. К любви и верности оно имеет лишь опосредованное отношение. Все изменяют всем.       С последними словами его голос чуть дрогнул, и, склонив голову теперь на другую сторону, заставив кудри пересыпаться еще раз, он взглянул на Кимберли и добавил:       — Всем. Все. И всегда.       Она пожала плечами, совершенно не приняв услышанное на свой счет, хотя Джули, окажись на ее месте, уже начала бы искать тарелки, которые можно разбить в истерике. А что, если у такой спокойной реакции есть свои причины?       Какие, например?       Например, он говорит о себе, но не о своей измене, и она об этом знает.       — И ты судишь по своему опыту? — уточнила Джули, сощурившись, и увидела, как вопрос достиг цели: Ричард испуганно вздрогнул и повел плечом.       — Я... — он колебался, и тогда Кимберли отпустила Джули, чтобы всецело посвятить себя ему; теперь, чувствуя ее прохладу, Ричард был куда более склонен к искренности, чем прежде. — Да, признаться, тема супружеской неверности мне знакома куда лучше, чем я бы хотел. Будучи неженатым. Иногда просто так получается, Джули, что люди заключают брак не по любви, а по долгу чести, и такие браки часто заканчиваются изменами, а измены... в свою очередь...       — Бастардами, — закончила за него Джули, широко распахнув глаза. — Такими, как Роланд.       — Заметь, я его так не называл! — он даже рукой махнул, словно отталкивая от себя саму эту мысль. — Это ты сказала, не я!       А ведь все логично, ведь с самого начала эта идея была на поверхности, просто Джули не хотела ее видеть! Сомневаться в благородном происхождении Ричарда нельзя: он прекрасно воспитан, знаком с этикетом, у него проколотые, как у всех дворян, уши, и перед походом на бал он даже не брал уроки танцев, очевидно, впитав это искусство с молоком матери. Грамотная речь, отработанные жесты; и в то же время его брат, кажется, даже читает с трудом. Не говоря уже о том, что они не похожи внешне. Джули же видела тот снимок, который сделала в их вторую в жизни встречу. Совсем почти не похожи!       Разве что кроме некоторые черт, очевидно, доставшихся от общего отца.       Вот так. Бастард и законный сын вместе в потерянном городе, готовом принять в свои объятия каждого подонка, оплатившего билет на экспресс.       — Но это совсем не имеет значения, никакого, — добавила Кимберли немного поспешно. — Происхождение не имеет значения! Вы оба замечательные ребята, я знаю...       — Да ты же не знакома с Роландом, — заметила Джули; была бы знакома, он бы знал, где искать брата.       — Но это же братик Ричарда, — заметила она с абсолютной уверенностью в голосе. — Значит, он замечательный.       Ричард захохотал, польщенно, влюбленно; у Джули в жилах закипела кровь. Ярость просилась наружу.       — Знаете, у меня тоже есть сестренка, — кривой смешок заставил некрасиво скривиться. — Как считаете, она тоже замечательная, раз она — моя?       Кимберли навострила уши, явно не понимая, к чему идет разговор, и опасаясь какого-то неприятного поворота.       — Ну конечно...       Ричард тоже сжал зубы, на его щеках заиграли желваки — знал вултич, чье мясо съел!       — Тогда расскажите мне, зачем некий неизвестный юноша заметил ее на балу, окружил заботой, свел с ума танцами, — Джули осознала, что Кимберли тоже там была, тоже присутствовала, и разозлилась еще сильнее, — покорил, околдовал, а затем исчез, оставив с разбитым вдребезги сердцем? Разве заслужила она такой конец?       Табуретка скрипнула; Ричард вскочил, уперся ладонями в стол и навис над Джули, будто говорить с ней на одном уровне ему не хватало отваги.       — Какой конец? Какой такой конец?! — возмутился он. — Твоя сестра сидела одна-оденешенька и плакала! Я не хотел ничего плохого. Я ей помочь хотел! Если она...       — Ну, не знаю, а ты зеркальце с собой носишь? А то может подзабыл, что ты чаровник? — она хотела отомстить за насмешку над собой, но, похоже, Ричард не запомнил ту свою фразу про кольцо и не понял намека. — Ты заколдовал ее, идиот несчастный! И она уже два месяца в школу не ходит, все о тебе вздыхает!       Он отшатнулся от стола, выставив руки ладонями перед собой.       — Я ее не околдовывал.       — Ну да, девочка просто взяла и решила избрать свою кровать смертным ложем! — возмутилась Джули. — О Абети, как же я тебя ненавижу! Я даже не знала, что можно ненавидеть так сильно, представляешь, Ричард Артцен? Не могу поверить... не могу поверить, что это все правда произошло: ты же у меня все отобрал! Отобрал у меня сестру, разбил мне сердце, а теперь, когда и моя мать меня предала, ты, вот именно ты, взял табуреточку, сел на нее аккуратненько попкой и сладенько так мне начал рассказывать, как все друг другу изменяют, улю-лю! Великий психолог, знаток человеческих душ! И это все за то, что я... за то, что я отдала тебе свой билет на Зимний бал? Вот так выглядит твоя благодарность? Вот так...       Кимберли встала, пружинисто, резко, Джули краем глаза заметила, как взметнулись ее волосы; в памяти возник образ того, как Бальтазар перекрыл льдом выход, и ей представилось, что Кимберли сейчас поступит так же. Легкие тут же словно сковала железная цепь, так что невозможно стало вздохнуть, сердце заметалось, словно птица, залетевшая в амбар; и Джули ринулась к выходу, пока дорога еще была открыта, помчалась к свободе, пока был еще хотя бы шанс выбраться и спастись. Ричард посторонился, Кимберли простерла вслед руки, но остановить ее никто не смог — горечь и гнев придали ей необычайной силы.       И правда, правда! Она хотела исполнить его мечту, а он взамен отобрал все, все разрушил, все повернул с ног на голову и вдребезги разбил.       Будь ты проклят, Ричард Артцен!