Книга Серенея

      Джули слишком устала, чтобы злиться.       Вывалившись на улицы вылизанного, щеточкой вымытого квартала Богачей, она побрела вперед, не разбирая дороги и лишь надеясь, что ноги не поведут сейчас ее тело по известному пути к дому Авалона — его хотелось видеть меньше всех. Квартал брезгливо посматривал на нее с высоты своего статуса, своей красоты; для него она, грязная, белая от соли, пыльная, как старая библиотечная полка, была незваной гостьей, которую не хватает отваги выставить за порог. Ей здесь не место, да ей вообще не место нигде; и нужно было броситься в море, в трепещущее, холодное, злобное море, и ему доверить свою судьбу, свою жизнь, свое тело...       У ворот квартала она поняла, что несет обувь в руках, забыв обуться; пришлось делать это прямо там, посреди улицы, как на арене цирка, чтобы не привлекать еще больше внимания. Боли она уже не чувствовала — от боли она тоже устала.       До чего же ужасный сегодня вышел день! Да разве ж так бывает?       Мама, Бальтазар, Ричард, Кимберли — все они в один миг превратились в полупрозрачные темные тени, оставившие глубокие раны на сердце. И сколько еще таких будет? Сколько еще предательств ей предстоит пережить? Смириться с ними? Смириться?.. Никогда!       Путанные улицы Слепого Дракона вывернулись наизнанку перед ней и позволили пройтись по своим внутренностям, вторгаясь в самые интимные закоулки. Кажется, в тот вечер она обошла все места, которые знала, и ни в одном не смогла присесть; была у школы, у Лисицы, куда не решилась зайти, у Убежища Невинных, напугавшего величием своего купола, в знакомых подворотнях, в незнакомых проездах, и ни разу, ни на мгновение не ослабли тиски, сжимавшие грудь. Такими темпами не мудрено и с ума сойти; как бешенством зараженный зверь она все ходила, ходила и ходила, вдоль, поперек, наискось, вкось; трясущееся из последних сил сердце никак не хотело дать передышку.       Наконец, ее нагнало изнеможение, и только ему удалось побороть болезненное возбуждение; Джули упала на бок, не соображая, где находится, и лишь несколько мгновений спустя смогла различить очертания вечного двигателя над собой. Значит, она на площади Бесконечности! Так близко к дому! Надо убраться, пока мама не заметила...       Но убраться не было сил.       Она осталась лежать, вытянувшись на бордюре двигателя, словно изорванный кусок грязной тряпки. Наверное, именно на этом месте сидела парочка, за поцелуем которой она наблюдала в тот день, когда жизнь еще полнилась надеждами; может быть, неслучайно тело принесло ее именно сюда? Пришла, чтобы самой себе продемонстрировать, что до конца жизни обречена прозябать в одиночестве, и никогда ей не предстоит миловаться на ограде; пришла поставить крест на всех своих девичьих наивных фантазиях и принять печальную свою судьбу. Другие будут целоваться на площади Бесконечности и обмениваться клятвами в том, что любовь их просуществует так же долго, как этот двигатель. Джули дель Драгон суждено оставаться одной — и без матери в том числе.       В изнеможении она сомкнула веки и на несколько минут провалилась в сон; мерный гул двигателя лился в уши и отключал сознание, помогая хотя бы ненадолго забыть о так осточертевшей реальности.       Сладкое забытье прервала чья-то рука, вцепившаяся в плечо и тряхнувшая его так сильно, что Джули затылком треснулась о бордюр.       — О Абети!       Она раскрыла глаза; перед взором почему-то порхали яркие, сияющие стрекозы. Что это? Ведь зима же; насекомые еще не проснулись, особенно земные...       Сморгнув остатки сна, она поняла, что стрекоза лишь одна, металлическая, и сидит на голове Соусаканы.       — Что тебе... — прохрипела Джули, с трудом двигая потрескавшимися губами.       — А ну-ка, — Соусакана выпустила плечо, которое прежде крепко сжимала, схватила за обе руки и потянула, поднимая на ноги. — Ты стоять можешь?       Ноги пронзила боль от пятки до бедра, и не осталось выбора: пришлось повалиться в сторону и позволить Соусакане держать себя.       — Ясно, — тихо фыркнула та, впиваясь пальцами в талию, — ну, ничего.       И не успела Джули ахнуть, как оказалась животом на ее плече, пока рука Соусаканы довольно бесстыдно придержала груз за ягодицы.       — Эй! — даже в своей усталости груз не лишился возможности возмущаться. — Не!..       — Ну-ка цыц, — отрезала Соусакана строго. — А то уроню.       Перспектива полететь лицом в каменную кладку площади не прельщала; и Джули смущенно затихла, болтая в воздухе руками.       Соусакана, убедившись, что ее ноша не станет выделываться, зашагала вперед, к одному из домов, плотно прижимавшихся друг к другу и окружавших площадь. Джули всегда было очень интересно увидеть, как выглядит жилье в этих зданиях, но сегодня усталость поборола даже любопытство; оставалось лишь равнодушно наблюдать за тем, как Соусакана вставила в замок подъезда внушительный ключ, больше пригодный для запирания амбаров, повернула несколько раз и с ноги открыла дверь, совсем не церемонясь с казенным имуществом. Они оказались в узком фойе, где с одной стороны шел ряд почтовых ящиков, а с другой уже начиналась узкая лестница на верхние этажи. Соусакана привычным жестом проверила почту, затем шагнула на первую ступеньку; Джули уже начала думать, что про ее присутствие могли забыть, и решала, не стоит ли обидеться. Лежать животом на плече было больно, но Соусакана все равно не отпустила бы...       Искомая квартира оказалась на четвертом этаже, и эта могучая женщина даже не запыхалась при подъеме; возле одной из четырех одинаковых дверей она спустила Джули на пол, но сразу, как только отперла замок, попыталась поднять снова.       — Нет! — запротестовала Джули. — Не надо, перестань! Я и сама справлюсь!       — Точно? — сощурилась Соусакана. — Обмороков больше не будет?       — А их не было! Я уснула.       — Уснула? На улице?       — Там так приятно шумел двигатель... — на Джули снова навалилась меланхолия, еще более тяжелая и тягучая, чем прежде. — А я так устала...       — Могу себе представить, — усмехнулась Соусакана, пропуская ее в квартиру, — я вообще-то за тобой полдня ходила.       Джули замерла на пороге и почему-то очень внимательно уставилась на лежавший у ног коврик: прямоугольничек с твердой щетиной и надписью: "Иди к наи".       — Ты ходила за мной?..       — Это же моя работа. Я приглядываю, — заметила Соусакана и пихнула в спину, заставляя освободить дорогу. — Что здесь такого?       — Почему тогда ты мне не помогла?       — Так вот, помогаю.       — Нет, прежде! Когда я плакала ходила, или когда на берегу хотела... в море прыгнуть?       — Ну если бы прыгнула, тогда я бы, может, и вмешалась, — Соусакана разулась и пинком направила ботинки в направлении кучи обуви, высившейся в углу прихожей. — А так... я, знаешь, думаю, что свою первую личную драму каждая юная девушка должна пережить и прочувствовать сама.       — Это жестоко! — возмутилась Джули, а затем и испугалась: — В смысле, первую? Хочешь сказать, их будет много?!       — После ста перестанешь считать, — успокоила ее Соусакана, скидывая куртку на ближайший пустой кусочек пола. — Ну, все, достаточно. Снимай одежду, затем в душ. А я пока что-нибудь приготовлю.       — Соусакана, — Джули строго нахмурилась, — зачем я здесь?       — Мне показалось, тебе нужна помощь.       — Да, но... но я не знаю, какая! — воскликнула Джули, а ее руки почти сами собой начали расстегивать пуговицы маминого пальто. — И ты тоже не знаешь!       — Эй, ну я же следопытка, — она встала в дверном проеме, широко разведя ноги и уперев руки в бока. — Я знаю все!       Джули пожала плечами, делая вид, что не верит, а затем скомкала пальто и бросила его в кучу какой-то одежды, испытав при этом удивительное облегчение.       — Ванная там, — Соусакана неопределенно махнула рукой куда-то в сторону и скрылась за стеклянной дверью. — Бери все, что хочешь, я все равно не знаю, что есть что.       — Постой, — окликнула ее Джули, — а можно мне что-то из чистой одежды? Моя вся в соли.       Высунув голову в коридор, Соусакана окинула ее оценивающим взглядом, признала, что в настолько промоченных шмотках ходить нельзя, и махнула так же неопределенно, но в другую сторону.       — Я серьезно, бери все, что хочешь, детка. Чувствуй себя как дома. Но как только я разведу огонь, перестань отвлекать, если не хочешь есть на ужин угольки!       Она скрылась; Джули помялась, но все же заставила себя пойти в ту сторону, где по словам Соусаканы можно было найти одежду.       За стеклянной дверью оказалась спальня, впитавшая в себя хаотичный дух хозяйки: кровать стояла не заправленная, на письменном столе присохли разлитые чернила, причем рядом с местом аварии лежала стопка писчей бумаги, так что у всех листов почернел уголок; из приоткрытого платяного шкафа торчали вываленные наружу вещи, некоторые висели, перекинутые через дверцы, другие комками валялись на полках, причем над этой кучей, словно посмеиваясь, блестела перекладина с ровным рядком совершенно пустых вешалок, к которым, видимо, Соусакана испытывала личную неприязнь. Окинув одежду взглядом, Джули почему-то сразу приметила выдвинутый ящичек с нижним бельем и на всякий случай стыдливо его задвинула. Хотя если хозяйке все равно, почему она должна волноваться, верно?..       Выбрав из кучи одежды что-то с виду чистое и сильно не пахнущее, она отошла от шкафа и еще раз осмотрелась. Над кроватью к стене была прибита полка, как раз так, чтобы в случае оторвавшегося крепежа упасть и убить спящую; посередине этой полки гордо стояла фоторамка, ловящая на стеклянную поверхность весь слабый свет, лившийся через маленькое окошко в стене.       Заинтересовавшись, Джули решила подойти ближе; свет упал иначе, и через стекло проступило лицо мужчины, задумчиво смотревшего в объектив фотоаппарата. У него были длинные, по плечи, волосы, светло-коричневые с золотом, осторожно уложенные для фотосессии; стройная шея, к которой прилегал чистый воротничок рубашки, большие, немного глубоко посаженные зеленые глаза с полосками синяков под веками и немного излишне тонкий нос, отчего он напоминал принца со страниц книжных сказок: такой чрезмерно тщательно вырисованный образ, не позволявший себе никаких изъянов, кроме, разве что, синяков, призванных показать, как принц страдает по принцессе или ищет ее денно и нощно, не оставляя места сну. Принц улыбался обаятельно и нежно, и демонстрировал при этом ровный ряд жемчужно-белых зубов. Может, и правда дворянин? И эту фотографию Соусакана мало того, что взяла с собой в Слепой Дракон, да еще и хранила на отдельной полке в спальне...       — Все в порядке? — в дверь заглянула хозяйка, и Джули увидела на ней фартук с изображением обнаженного и безголового мужчины, шея которого заканчивалась как раз там, где начиналась голова Соусаканы. — Ты долго не выходила, я забеспокоилась.       — О Абети, что за тряпка на тебе?       Она глянула на изображение, расставила пошире ноги и покачала бедрами в стороны, словно нарисованное тело принадлежало ей.       — А что, тебе не нравится мой пресс?       Джули прыснула и отвернулась, прижала к груди вещь, вытащенную из шкафа; повернулась снова.       — Я тут осматривалась просто.       — И что, понравилось? Хотела бы так жить?       — Не-а. Очень грязно.       — Извини, я не ждала гостей, — честно отозвалась Соусакана, а затем продолжила придуриваться: — Это обитель настоящего мужчины!       И покачала бедрами.       Джули фыркнула и, чтобы скрыть смущение, указала пальцем на снимок в раме:       — Его обитель?       Соусакана проследила взглядом, подошла ближе, взглянула на снимок, и по ее лицу пробежалась тень печали и меланхолии, от которой сразу защемило сердце.       — Это... не его.       — Кто он? Твой возлюбленный?       — Возлюбленный... "Возлюбленный" — это такое пошлое слово! — стянув через голову фартук, она бросила его на пол и плавно опустилась спиной на кровать, раскинув в стороны руки. — Знаешь, Джули, иногда так бывает... порой... что ты просто живешь, живешь себе свою жизнь, ни о чем не задумываясь, не заботясь. И ты счастлива, и кажется, что жизнь полна всего, чего можно желать. Но затем наступает момент... невозможно предугадать, когда это случится! Но он наступает, и ты вдруг открываешь дверь куда-то, а он — вот он! Здесь, прямо перед тобой, и он сам не ожидал; и вы смотрите друг на друга, и понимаете, что так решила судьба, и что на некоторое время вы станете частью жизни друг друга. И ты можешь даже этого не хотеть, и ты даже его не выбирала, просто так решила судьба, твоя судьба; и в такой момент лучше принять случившееся и поприветствовать, и впустить "его" в свое сердце, потому что пусть на пару месяцев, пусть на пару дней, но он привнесет в твою жизнь что-то, что сделает тебя тобой. Понимаешь?       Джули присела рядом с ней, а затем, подумав, тоже легла на спину и запрокинула голову, чтобы видеть фотографию; мужчина теперь висел вверх ногами, но оттого не утратил обаяния.       — Ничего не понимаю.       — Ох, ну, как тебе объяснить? — Соусакана повернулась на бок, и ее тяжелая коса упала, слегка ударив Джули по руке. — Ты знаешь, что такое человек?       — В смысле? Гомо сапиенс?..       — Фу-фу-фу, если ты пришла ко мне в дом с наукой, то выйди и зайди нормально! — весело потребовала Соускана. — Человек, Джули, это пазл! Это всем известно!       — Сомнительное утверждение.       — Нифига подобного! Посмотри сама. Вот, что это у тебя? — она схватила Джули за руку и ткнула пальцем в бледный, едва различимый шрамик на запястье.       Джули залилась краской, погрузившись в не самые приятные воспоминания.       — Это меня кошка...       — Кошка, — повторила Соусакана, усиленно делая вид, что поверила, и при этом не стараясь, чтобы вера выглядела искренней. — Ну хорошо. Кошка, наверное, на что-то злилась. Может, ты ее за хвост таскала или гладила как-то не так. И за это она оставила свой росчерк на твоей коже. Так поступают кошки, верно?       — Ну, если они плохие, — смутилась Джули.       — Однако сотри этот шрам, и ты сразу же перестанешь быть Джули дель Драгон, — Соусакана мягко положила руку Джули ей на грудь и повернулась спиной, задрала кофту, демонстрируя темный след от раны внизу поясницы. — А меня вот на крючок поймали, знаешь, такой, каким пользуются мясники...       — О Абети! Как так вышло?       — Я пыталась украсть вырезку, — призналась Соусакана. — Но с крючком случайно получилось. Да не в этом суть: суть в том, что без этого шрама я была бы уже не Соусакана, ясно? Может, стала бы Майонезоканой, или Кетчупоканой или Карриканой...       — Я поняла, прошу, хватит пытать меня каламбурами!       — Ладно. Но так работает не только со шрамами, ясно? Впечатления могут делать то же самое. Я не полезла бы красть вырезку, если бы не готовилась к свадьбе. Нужно же было что-то подать, понимаешь? Значит, не будь в моей жизни того мужчины, я не стала бы той девушкой, которую посадили на крюк. Можно подумать: ну и замечательно, ну и лучше бы его не было! Но ведь тогда я, что? Верно: не была бы самой собой. Пусть вся ситуация причинила мне много боли, она сделала меня мной, и я это ценю.       — Так вы сыграли свадьбу?       — Нет, к сожалению... или, может, к счастью? Пока я лежала со швами на спине, он нашел себе другую. Ту, которая могла купить себе вырезку, а не красть ее. Печально ли мне? О да! Но та боль привела меня в то место, где я сейчас. И она, и крюк, и сорванная свадьба, и тот мужчина стали кусочками пазла, из которых я состою. И благодаря им я такая классная!       Джули снова взглянула на фотографию; мужчина улыбался, его зеленые глаза искрились усталой нежностью, утомленной лаской; был ли он тем самым?..       Была ли Кимберли таким же кусочком пазла?       — А как ты справилась... с разбитым сердцем после сорванной свадьбы?       — Да никак! — радостно ответила Соусакана. — Прошло уже лет шесть, а я до сих пор иногда чувствую, как накатывает, смотрю в окно и говорю себе: "Эх, Барбекьюкана, ну что ж ты...".       — Хватит! — рассмеялась Джули.       — ...а потом я иду в лес, устраиваю там погром, и мне сразу становится лучше.       — Погром? Покажешь?       — Обязательно, — Соусакана дружески похлопала ее по плечу, — но только завтра. На сегодня тебе хватит погромов себя самой. Иди уже мойся!       Джули хотела подняться с постели, но передумала; зеленоглазый с фотографии слишком любопытничал, следя за каждым ее движением.       — А это, на снимке... это он и есть, да? — спросила она. — Тот самый твой жених? Я правильно поняла?       Соусакана снова взглянула туда, но на этот раз на ее лице не появилось той же печали.       — Фоторамка была здесь, когда я въехала в квартиру, — призналась она весело. — И снимок тоже был. Не имею ни малейшего понятия, что это за мужик. И вообще. Мне нравятся блондины.       Джули обиженно выдохнула:       — Так ты меня обманула!       — Разве ж? Я сказала, что когда пришла, он был здесь, и стал частью моей жизни, — Соусакана снова вытянулась, но вспомнила, что должна готовить, и потянулась за фартуком. — И не было в моих словах ни слова лжи. А в твоих?       Смутившись, Джули натянула рукав на запястье, подобрала выбранную шмотку и поспешила в направлении ванной.       Этому пазлу нужна была хорошая помывка.

***

      Кухня в доме Соусаканы оказалась еще меньше, чем у Кимберли, и сюда с трудом влез узкий стол на две персоны, плита, крошечная, в половину от нормальной ширины, раковина и одна-единственная тумба с рабочей поверхностью, чтобы можно было что-то приготовить. Стоять здесь вдвоем было невозможно, сидеть приходилось, упираясь коленями в тумбу или в плиту; зато если прижаться лбом к стеклу и чуть скосить глаза, то открывался удивительный вид на город: панорама крыш невысоких домов, купол Убежища Невинных вдалеке и даже тонкий краешек моря, синеватого из-за тумана, спускавшегося с неба. Крошечный обрывок красоты.       — За вид из окна пришлось приплатить, — пошутила Соусакана. Или нет?       — А я думала, это мы живем в дыре.       — Ну вот видишь! Все познается в сравнении. Я как-то раз полгода в палатке жила, — Соусакана раскинулась на крошечном стуле и довольно улыбнулась. — Так что в сравнении с теми условиями, здесь — дворец.       — Это ты по работе путешествовала?       — Это я от кредиторов пряталась, — усмехнулась она. – Познакомилась с одним мужчиной, очень он мне в сердце запал. Начали жить вместе, я везде за него вписывалась, везде объявляла, что он мой, а я — его. Через полгода выяснилось, что он играет в кости, проиграл все свое, мое, умудрился набрать чужого... ну и ко мне пришли, чтобы намылить шею. А я не очень-то хотела мылиться за кого-то другого. И сбежала...       — Какой ужас! — ахнула Джули. — Это же катастрофа!       — Ничего, я, на самом деле, люблю природу, и была совсем не против на ней пожить, — Соусакана развела руками. — А его как следует вздрючили, я даже смогла стать свидетельницей... так что моральная победа на моей стороне!       — Ты просто невозможна, Соусакана, — ласково заявила Джули. — Мне кажется, тебя даже если птица на улице обгадит, ты будешь радоваться, что помет для волос полезен...       — А он полезен? — улыбнулась та. — Потому что если да, то я прямо сейчас стартую на голубятню!       Джули рассмеялась, овтернулась от окна и упала на стул, вытянув в сторону ноги, покрытые ранами.       — Вот это выглядит не очень, — признала Соусакана, глянув вниз. — Совсем ты себя не щадишь.       — Пощадила же, — заметила Джули вполголоса. — Тогда, на берегу...       — А почему, если не секрет? О чем подумала?       — Что не хочу... — может, солгать, прикинуться благородной, рассказать, как переживала за маму или за сестру? Повысить себе цену?.. — Стать рыбьим кормом. Как-то унизительно бы было. Жила, жила, а в итоге...       — Разве не всех нас это ждет? — уточнила Соусакана. — Прах ты, и в прах...       — Прахом лучше! — воскликнула Джули. — Прах — это тебе не рыбьи какашки!       Соусакана залилась веселым смехом, но, успокоившись, признала ее правоту, и в итоге обе сошлись на идее, что после смерти лучше всего быть сожженными. А значит, умирать нужно у жерла вулкана, чтобы минимизировать вероятность, что кто-то не исполнит последнюю волю умирающей...       После веселых разговоров о смерти Соусакана сняла с плиты кастрюлю и поставила на середину стола, предложила ложку. Джули обхватила пальцами металлическую рукоять и провела пальцем по грани — ложка, в укор всему остальному, оказалась красивой и блестящей. Наверное, тоже была в доме, когда Соусакана въезжала.       — А тарелки?       — А их здесь нет, а я все забываю купить, — призналась та. — Если хочешь, ешь из крышки.       — Нет, спасибо, — хмыкнула Джули. — Давай уж лучше из кастрюли.       Соусакана сняла крышку, отложила на стол, и обе смогли приняться за еду — это оказалось варево, среднее между гуляшом и супом, приготовленное из каких-то мясных обрезков, кусочков овощей и заправки, продающейся в банках.       — Знаешь, — сказала Джули, стоя над столом, чтобы доставать до кастрюли, — может и хорошо, что ты замуж не вышла. Готовишь просто отвратительно.       — Когда я выйду замуж, — отозвалась Соусакана, — готовить будет мой супруг, ясно?       И Джули замерла, ведь прежде и подумать не могла о таком раскладе. Но в самом деле, почему бы и нет?..       Эта женщина продолжала раскрывать для нее самые новые горизонты!