Вэйн. Аномалия

      Теон проснулся от того, что за окном заскулила газонокосилка. Это был ровный, мещанский рёв, символ идеального уик-энда в Маклине. Он застонал, натянул подушку на голову, но сквозь пух и перо просочился другой звук, приглушённый, но настойчивый, с вибрацией, но не телефонный. Знакомое низкое гудение где-то в глубине дома — генератор, догадался парень.       Он сбросил подушку и уставился в потолок, где над его кроватью, встроенная в лепнину, медленно вращалась бесшумная камера с красным светодиодом. «Система безопасности уровня два», как объяснил когда-то отец. Теон показал ей средний палец, который был машинальным жестом, ритуалом. Камера была слепым идиотом, а он — принцем в позолоченной клетке.       Аромат жасмина, как всегда, висел в воздухе, искусственный, сладковатый и приторный. Климат-контроль работал безупречно, поддерживая в спальне идеальные семьдесят два градуса по Фаренгейту. Он встал, босые ноги утонули в ворсе пушистого ковра, и потянулся к телефону на мраморной тумбе. Экран вспыхнул, ослепляя в полумраке комнаты с затемнёнными окнами: 10:17 утра.       Уведомления нависли над ним плотным облаком. Групповой чат «Вавилон» булькал сообщениями. Лучший друг Чейз: «Кто живой после вчерашнего? Моя башка…». Лиам скинул мем: толпа зомби у дверей супермаркета, подпись: «Когда объявили, что заканчивается авокадо». Теон фыркнул, открыл Инстаграм. Тридцать четыре новых лайка под вчерашней сторис: он за рулём отцовского Aston Martin DB11, который взял без спроса, конечно же, солнцезащитные очки, капюшон. Комментарий от какой-то девчонки из школы Святой Агнессы: «omg Теон, ты где это??». Он не ответил.       И новости посыпались в ленту как из рога изобилия. Парень почти машинально смахнул вверх, но заголовки зацепили взгляд, задержались на доли секунды дольше обычного.       CNN: «Вторые сутки без связи с карантинной зоной в пригороде Филадельфии. Официально: «технические неполадки»».       Fox News: «Губернатор Вирджинии подписывает указ о расширении полномочий Национальной гвардии: «мера предосторожности»».       Washington Post: «Источники: в Пентагоне обсуждают сценарий — «Касем»».       Теон щёлкнул по уведомлению «Вавилон» и набрал: «Все в отключке? Вечером у Чейза? Говорят, у него новый диджей из Берлина». Отправил, снова обратил внимание на новостной фон — белый шум взрослого мира, который вечно чего-то боится. Он встал и направился в ванную. Двадцать минут спустя, влажный после душа с ароматом апельсина и сандала, в мягких трениках и футболке с принтом какой-то мёртвой рок-группы, он спускался по парадной лестнице. Дубовые ступени не скрипели, они никогда не скрипели. Внизу пахло кофе, чем-то сдобным и ещё едва уловимо антисептиком. Горничная, Инес, в белых перчатках протирала дверные ручки по три раза в день.       На кухне Теона ждала мать. Элеанор Вэйн сидела за островом из полированного чёрного гранита, в идеально скроенных льняных брюках и блузке. Перед ней стояла чашка с недопитым эспрессо и лежал развёрнутый iPad, на экране которого виднелась таблица с какими-то списками. Она не читала, она в них вглядывалась, будто пытаясь разгадать шифр. Её лицо, обычно безупречное в своей сдержанной красоте, казалось тоньше, прозрачнее, а тени под глазами не мог скрыть даже искусный консилер. — Доброе утро, милый, — её голос был мягким, но в нём звучала усталая струна. Она отодвинула планшет, будто пойманная на чём-то. — Мам, — Теон кивнул, не глядя, и потянулся к кофемашине. Он нажал кнопку, и машина вздохнула, зашипела, выдала струйку чёрной жидкости. — Яичницу? Омлет? Эдуардо оставил… — Круассан есть? — В хлебнице. Но они… не свежие, с доставки вчерашней.       Она сделала паузу, словно «вчерашние» было каким-то страшным признанием. Теон пожал плечами, достал булку, разломил её, мякиш был уже резиновым, он сморщился, но откусил. Сел напротив, уставившись в телефон, который был его щитом, его территорией. Там текли знакомые потоки: смешные тик-токи, споры о новых кроссовках, сторис с вечеринок, и он погрузился в них, отсекая реальность кухни, тиканье напольных часов в гостиной и напряжённое молчание матери. — Тео. — М-м? — Посмотри на меня, пожалуйста.       Парень с неохотой оторвался от экрана, где какой-то блогер тестировал новую игровую консоль. Мать посмотрела на него не с упрёком, а с какой-то новой, щемящей серьёзностью. — Сегодня, после обеда, я буду в гараже. Разбираю кое-какие… старые вещи. Можешь заглянуть? Помочь переставить коробки. — У меня планы, мам, с Чейзом собираемся. — Планы могут подождать. Это важно.       В её голосе прозвучала та же нота, что и у отца, когда он говорил о «тревожных чемоданах». Нота тихого, абсолютного ужаса, завёрнутого в бытовую упаковку. — Что там такого важного? Старый хлам. — Не хлам, — она резко, почти нервно, поправила салфетку рядом с чашкой. — Припасы на случай… урагана. Или… перебоев с электричеством. — У нас есть генератор, — Теон откусил ещё кусок круассана. — И мы не во Флориде. Какие ураганы?       Элеонор посмотрела на сына, и в её светлых глазах появилось что-то похожее на отчаяние. Будто она пыталась крикнуть сквозь толстое стекло, а он был глух. — Пожалуйста, Тео, хотя бы загляни, хоть на пятнадцать минут.       Он вздохнул, тяжёлый, театральный вздох подростка, которого отрывают от жизненно важного ничегонеделания. — Ладно, загляну, если успею. — Спасибо, — прошептала она, и её взгляд снова ускользнул к iPad. Палец провёл по экрану, увеличивая какую-то колонку с цифрами.       Теон допил кофе и встал. — Папа где? — В Вашингтоне, на совещании. Не знаю, когда вернётся. — М.       Он повернулся, чтобы уйти, телефон уже снова в руке, большой палец готов листать. — Тео? — Что ещё? — Будь… будь сегодня осторожнее, ладно? На дорогах. Говорят, Нацгвардия устраивает внезапные проверки.       Парень фыркнул, не отрываясь от своего телефона. Его брови сошлись на переносице в ироничном выражении. Он пожал плечами и отвернулся. — Проверяют тех, у кого есть что скрывать. У меня новый глушитель на «Бэхе», пусть послушают.       Женщина не ответила, она просто сидела, прямая и хрупкая, в лучах утреннего солнца, которое лилось через идеально чистые окна на идеально чистую кухню. А он, её сын, уже уходил в сияющий прямоугольник своего телефона, где мир был прост, понятен и вращался вокруг него. Где никакие «ураганы» и «проверки» не могли всерьёз испортить юношескую картину идеализированного мира. Он не видел, как её рука дрогнула, дотягиваясь до чашки, и как она взяла её обеими руками, чтобы скрыть дрожь. Не видел, как её взгляд, когда он вышел из кухни, метнулся не к iPad, а к большому окну, за которым, за высоким забором, безмятежно зеленел газон, и дальше, к пустой, слишком одинокой улице. Тишина за окном была не мирной, а звенящей, как перед ударом грома, который слышишь кожей, а не ушами.       А Теон, поднимаясь к себе, уже ставил лайк под фото, где Чейз показывал ящик с бутылками «Дон Периньон» с подписью: «Топливо на вечер». Парень хмыкнул и погасил экран. Поднявшись к себе, он не лёг обратно в кровать. Вместо этого он почувствовал, как где-то в животе завязался тугой узел, материнская тревога, как бы он ни хотел, но всё же коснулась его. В последние несколько дней он и так провёл дома, занимаясь чем угодно, но не учёбой. В основном пялился в телефон и отмахивался от тревожных новостей. Только вот мать с каждым днём выглядела так, словно перестала спать и только и делала, что заполняла свой блокнот нервными строчками.       Чтобы отвлечься от испорченного настроения, Теон потянулся к шкафу-купе, открыл не дверцу с одеждой, а неприметную панель сбоку, замаскированную под часть стены. Она отъехала с лёгким щелчком, открывая нишу — просто глубокий, хорошо организованный стеллаж. Здесь не было дорогих кроссовок или дизайнерских вещей, здесь жил его настоящий, непарадный мир. На полках стояли коробки с микросхемами, паяльная станция Weller с тонким жалом, три старых ноутбука с разобранными корпусами, наборы точных отвёрток в держателе из магнитного неодима, мотки припоя и катушки с проводами. В углу, на специальной подставке, покоился, словно священный артефакт, сломанный FPV-дрон с карбоновой рамой, с отсутствовавшей одной камерой, провода аккуратно заизолированы, но не подключены. Его личный провал и самый затяжной проект. Отец купил этот дрон год назад. «Бесполезная игрушка, — сказал он тогда, ставя коробку на стол. — Но если хочешь выучить основы кодинга и электроники — дерзай. Только чтобы не просто гонять, а понимать, как это работает изнутри». Это было одно из редких предложений мира, а не приказ, но Теон всё равно воспринял это как вызов. Он разобрал дрон ещё до первого полёта, изучил платы, прошил свой вариант полётного контроллера, попытался прикрутить слишком мощные моторы… и спалил силовую плату при первом же тесте. С тех пор дрон молчал.       Теон провёл пальцем по карбоновой балке, смахнув невидимую пыль. Мысль о походе в гараж к матери вызывала тошнотворную скуку. Но здесь, в этой нише, он был хозяином, он чувствовал, что может влиять хоть на что-то, что не заставляло его внутренне сжиматься. Будь то безумие матери или отцовский холод, Теон научился отвлекаться от этого и прятаться в шкафу с проводами, а не привидениями. Вот и сейчас он достал один из ноутбуков и уткнулся в связку кнопок и проводов, чтобы отвлечься хоть на полчаса от гудящей тишины за окном.       Это был не тонкий ультрабук, а потрёпанный девайс с матовым экраном и кулером, который гудел, как маленький пылесос. Теон запустил его, и пока система грузилась, его пальцы сами нашли нужные предметы: мультиметр, паяльник, банку с флюсом. Он сел на вращающийся стул, откатился к столу, на котором уже лежала разобранная игровая консоль предыдущего поколения. Её принёс на прошлой неделе Лиам: «Ты же в этом шаришь, почини, а? Выкидывать жалко». Теон тогда лишь хмыкнул, но взял. Запасные чипы памяти он заказал ещё пять дней назад, но посылка застряла где-то в логистическом хаосе «из-за временных ограничений», как гласило тревожное оповещение на сайте доставки.       Теон включил паяльник. Через минуту кончик жала стал цвета солнечного заката. Парень взял пинцетом крошечный SMD-конденсатор, поднёс его к материнской плате, придержал. Дыхание замедлилось, мир сузился до точки размером в полмиллиметра. Он коснулся жалом, флюс зашипел, окутав место пайки едким дымком. Олово мгновенно растеклось, образуя идеальное, блестящее соединение. Его руки не дрожали. В этом микромире из кремния, меди и припоя не было места отцу-сенатору, тревожной матери или заголовкам новостей. Здесь были только законы физики, чёткие, неоспоримые и подвластные тому, кто их знал. Теон ещё и года не отучился на радиотехническом факультете, куда перевёлся с авиастроительного, а уже немного подтянул свои бытовые знания. Родители были не согласны, но молчали, пусть хоть так, только бы не заливался алкоголем в компании своих друзей.       Раздался писк, когда Теон проверил контакт мультиметром. На его губах на миг мелькнуло что-то вроде улыбки, не той кривой, саркастичной гримасы, что он носил как щит, а подлинного, сосредоточенного удовлетворения. А потом его взгляд упал на второй монитор, где в фоне тихо работала программа-сканер радиочастот. Это было его личное, тайное окно в эфир. Отец думал, что Теон просто увлекается радиолюбительством, и отчасти так и было. Но софт, который он накачал с полузакрытых форумов, мог делать больше.       Обычно экран был зелёным, с ровными гребнями частот — полиция, скорая, муниципальные службы. Сейчас картина была иной. Полоса от четырёхсот до пятисот МГц, занятая спецсвязью, гудела сплошной белой стеной помех — это было глушение. Зато в диапазоне гражданских раций (CB, 27 МГц) кипела жизнь. Полоски спектрографа прыгали, как в лихорадке. Теон прибавил громкость на наушниках, висевших на мониторе, и надел их на голову. Голоса начали налезать друг на друга, хриплые, полные паники и статики:       «…повторяю, колонна из семи грузовиков движется по шестьдесят шестой на запад. Они не останавливаются на блокпостах, я повторяю, не останавливаются…»       «…Мама, если слышишь, мы не можем пробиться к дому. Все улицы перекрыты, мы в подвале магазина на…».       «…это безумие, я видел, как они… Боже, они просто встали и пошли…»       И сквозь это всё — ровный, механический голос на какой-то зарезервированной частоте, которую его софт едва ловил: «…всем единицам, альфа-дельта-семь, кодекс «Тишина» вступает в силу для секторов с шестого по девятый. Повторяю, кодекс «Тишина».       Теон выключил звук, ладонь у него вдруг стала липкой, и он оттёр её о треники. Это не было похоже на обычные аварии или учения, в этом эфирном хаосе чувствовалась та же дрожь, что и в голосе матери. Трещина в идеальном мире. Он отгораживался от этого всего как только мог, но игнорировать происходящее было всё тяжелее. Закрытие границ, внезапно выросшие повсюду карантинные зоны, запреты на свободное передвижение по улицам, эти меры по предотвращению передачи вируса, очевидно, выходили из-под контроля.       Теон на секунду задумался, глядя на дрон. Возможно, стоит попробовать починить его сегодня? Не ради отца, а для себя. Чтобы что-то летало, пока всё остальное рушилось. Но тут в чате «Вавилон» всплыло новое сообщение от Чейза, что тут же прогнало эту мысль. Фотография бассейна на его террасе и обещание: «Ребята, сегодня будет жарко. Диджей уже тут. И кое-кто привёз кое-что поинтереснее шампанского ;) ». Теон вздохнул и отодвинул паяльник. Закрыл нишу со своими технологическими сокровищами.       Он не хотел спускаться в гараж сразу. Сначала Теон залип на час в YouTube, потом полчаса переписывался с Джулией из Джорджтауна, которая намекала, что тоже будет у Чейза. Только когда желудок напомнил о себе недовольным урчанием, парень вспомнил о своём обещании. Со вздохом, в котором было ровно девяносто процентов раздражения и десять ленивой обязанности, он спустился вниз. Микросхемы и радиохаос могли подождать, потому что там, у Чейза, всё ещё была настоящая жизнь. А здесь, в этой тихой комнате с гудящим где-то внизу генератором, становилось слишком душно. Слишком много тихих сигналов, которые он не хотел слышать. Бросив последний взгляд на мерцающий экран сканера радиочастот, Теон вышел из комнаты, намеренно громко хлопнув дверью, будто пытаясь заглушить этот назойливый гул надвигающейся бури, который слышался уже не только в эфире, но и в самой тишине его слишком большого, слишком пустого дома.       Дом действительно казался вымершим, тиканье напольных часов в холле отдавалось эхом в пустоте. Он прошёл через белую гостиную, где никто никогда не сидел, мимо кабинета отца с массивной дубовой дверью, которая была приоткрыта. Там царил идеальный порядок, но не было ни души. Теон толкнул дверь в переход к гаражу. Контраст ударил по чувствам. Если дом был стерильной тишиной, то здесь пахло бетоном, маслом и странной, сухой пылью. И ещё чем-то, консервами, металлом и быт-хумом застоявшегося воздуха. Гараж на три машины был превращён в нечто иное. Отцовский «Мартин», BMW и мамин «Рендж Ровер» стояли снаружи, на подъездной аллее, вместо них пространство было занято системой.       Вдоль одной стены ровными, геометрически безупречными стопками были сложены коробки, мешки и ящики. Не груда хлама, а инвентаризованный склад. Теон одним беглым взглядом, привыкшим сканировать схемы, оценил масштаб: вода в бутылках и канистрах не элитная, а дешёвая, оптовая, мешки с рисом, гречкой, красной чечевицей, пачки соли, сахара и муки. Консервы, не утиные грудки в собственном соку, а обычные банки с фасолью, тушёнкой, кукурузой. На отдельном стеллаже аптечки, много аптечек, и не готовые, купленные в магазине, а самодельные, прозрачные боксы с аккуратными отсеками, заполненные бинтами, пластырями, бутылочками с йодом, перекисью, пачками антибиотиков и обезболивающего. Были даже зубные щётки в плёнке и паста, десятки.       Мать стояла спиной к нему у дальнего стола, заваленного бумагами. Она что-то записывала в толстый кожаный блокнот, её движения были резкими, угловатыми. Рядом горела настольная лампа, её свет выхватывал из полумрака гаража её фигуру и создавал вокруг неё неестественный, театральный ореол. — Я здесь, — сказал парень, не скрывая раздражения. Его голос гулко отозвался под высоким потолком.       Элеанор вздрогнула, будто её поймали на месте преступления, и резко обернулась. В свете лампы её лицо казалось ещё более измождённым, чем в утренней гостиной. — Тео, хорошо, что пришёл. Помоги, пожалуйста, передвинуть вот эти коробки с водой к генератору, они сейчас неудобно стоят.       Теон медленно подошёл, засунув руки в карманы. Он не смотрел на коробки, он смотрел на неё, на её взгляд, бегающий от него к блокноту и обратно. — Мам, что это, вообще? Ты готовишься к осаде? — в его голосе прозвучала издёвка, но она была слабой, приглушённой масштабом этого частного продовольственного склада. — Я готовлюсь, чтобы нам было не страшно, — ответила она, и в её тоне не было места для обсуждения. — Теперь помогай, поставь их вот сюда, в один ряд.       Теон, фыркнув, взялся за первую коробку с бутылками, она была тяжёлой, непривычно грубой на ощупь. Он волоком протащил её по бетонному полу, оставив светлую царапину, поставил куда указали. Потом вторую. Работа была тупой, физической, и он ненавидел её всей душой. Молчание между ними становилось густым, тягучим. — Генератор проверял кто-нибудь? — вдруг спросил он, только чтобы разрядить обстановку, глядя на массивный дизельный агрегат в углу.       Большой, свежевыкрашенный в красный цвет, с сенсорной панелью, он занимал большую часть стены и привлекал внимание. Теон нахмурился. — Слесарь из обслуживающей компании был на прошлой неделе. Сказал, всё в порядке. — А топливо? Там же бак на… сколько? — На пятьсот галлонов, он заполнен. — И как на долго хватит? — спросил парень уже из профессионального интереса. Его мозг автоматически начал считать: мощность генератора, среднее потребление дома… — При умеренном использовании, только на холодильники, морозильники и свет в нескольких комнатах, то есть на несколько недель. Может, месяц или полтора, — она говорила эти цифры так спокойно, будто обсуждала запас стирального порошка.       Теон замер с коробкой в руках. Месяц автономной жизни в их особняке — это уже была не подготовка к урагану, а что-то другое. — Мам, — его голос потерял издёвку. — Что происходит? По-настоящему. Отец что-то знает?       Элеанор закрыла блокнот и прижала его к груди, будто это была не записная книжка, а щит. Она посмотрела на него, и в её глазах заплескалась настоящая, неподдельная паника, которую уже не мог скрыть никакой консилер. — Твой отец… делает всё, что может, — мать сделала шаг к нему. — Тео, слушай меня, это очень важно. Если… если вдруг что-то случится, если нас не будет дома или если свет пропадёт надолго. Ты знаешь, где я держу этот блокнот? — Нет. — В верхнем ящике, — она показала на тумбу у стены. — Здесь всё расписано: расписание включения генератора, схема, где что лежит. Номера телефонов… экстренные. И карта… с отмеченным местом. «Коттедж». Это важно. Ты должен запомнить. — Какой ещё «Коттедж»? Папа вчера что-то про координаты говорил… — Запомни! — её голос вдруг сорвался на высокую, почти истерическую ноту, и она схватила его за руку. Её пальцы были холодными и цепкими, как птичьи когти. — Ты должен быть готов, Тео. Не как ребёнок, который ждёт, что за него всё решат, а как взрослый. Пожалуйста, пообещай мне, что если станет… плохо, ты посмотришь в этот блокнот.       Он смотрел на её бледное, искажённое страхом лицо, на эту абсурдную крепость из консервов и воды в их трёхместном гараже, и внутри него что-то ёкнуло. Не страх, нет, это было осознание: его мать, всегда такая собранная, образец сдержанности, была по-настоящему сломлена. И она не играет, она боится.       Теон медленно высвободил свою руку. — Ладно, — пробормотал он. — Обещаю, верхний ящик, блокнот.       Элеанор кивнула, отпустила его, и как будто вся энергия разом покинула её. Она снова стала той хрупкой женщиной у кухонного острова. — Спасибо, — прошептала она. — Теперь… можешь идти к своим друзьям.       Только Теон больше не хотел идти к друзьям. Ему хотелось забраться обратно в свою нишу с микросхемами, где всё было логично и понятно. Но он кивнул, развернулся и пошёл к выходу. У двери он обернулся. Мать стояла посреди своего импровизированного склада, в луче одинокой лампы, обняв блокнот, и смотрела куда-то в пространство перед собой. На её плечи, одетые в дорогой лён, будто давила невидимая тяжесть всех этих банок, мешков и канистр. Вес ожидающегося конца света, который она пыталась удержать в одиночку. Он не верил, отмахивался, но её взгляд заставлял что-то холодеть у него внутри.       Когда Теон вышел, плотно прикрыв за собой дверь дома, картинка перед его внутренним взором не исчезла. Она врезалась в память: идеальный порядок катастрофы. Бункер в гараже и его мать, хранительница этого бункера, которая только что передала ему, не понимающему и не верящему, эстафету какого-то непонятного, чудовищного знания.       Теон поднялся к себе, но уже не заходил в нишу с паяльником. Он сел на кровать и какое-то время просто смотрел на вращающуюся камеру на потолке. Красный светодиод мигал ровно, как метроном. Система безопасности от кого, от чего? Он пялился на неё, пока не взял телефон. Чейз прислал новое фото: на террасе зажигают гирлянды, девушки смеются. Подпись: «Ты где, чувак? Тусовка начинается!» Теон посмотрел на фото, потом мысленно вернулся в гараж, к блестящим рядам консервных банок, к дрожащим рукам матери, к гулу в эфире, который он слышал в наушниках.       «Всё просто фон», — подумал он утром. Теперь же этот фон начал проступать сквозь картинку, как уродливый узор под слоем дорогих обоев. И он больше не мог его игнорировать, но и принять тоже. Поэтому он встал, надел ту самую чёрную куртку Moncler, взял ключи от BMW (глушитель на котором «пусть послушают») и вышел из дома. Бегство к Чейзу было уже не просто развлечением. Оно было попыткой убежать от тихой, методичной истерии гаража и от того холодка, который теперь поселился у него в груди. Он завёл машину, громкая музыка заглушила мысли, и он вырулил на пустынную вечернюю улицу по направлению к огням города, которые с этой стороны всё ещё горели ярко и обманчиво приветливо.