Вэйн. Аномалия

      Дом отца, крепость из красного кирпича и идеального газона, остался позади. Теон вырулил на пустынную улицу своего района, и первое, что он отметил про себя, было той самой тишиной. Не та благородная, купленная тишина, что царила здесь обычно, а другая, глухая. Газонокосилки молчали, не слышно было ни детского смеха с задних дворов, ни привычного воскресного перезвона посуды из открытых окон на верандах. Более того, на многих подъездных аллеях не было машин, не «мало», а вообще не было, как будто люди просто испарились. Шторы на огромных окнах были плотно задёрнуты, ощущение было такое, будто Маклен затаился, замер, втянув голову в плечи.       Теон прибавил газу, рёв двигателя BMW нарушил этот неприятный покой, вернув ему неуверенное, но всё же чувство контроля. Он врубил музыку, бит заглушил навязчивые мысли. На перекрёстке он увидел соседа, старика Миллера, который что-то грузил в багажник своего старого «Линкольна». Не чемоданы, а картонные коробки, и когда Миллер поднял голову, их взгляды встретились. Старик не кивнул, как обычно, а просто уставился на Теона пустыми, испуганными глазами, а потом резко захлопнул багажник и поспешил к водительской двери.       «Идиот», — буркнул парень себе под нос и рванул с места, шины взвизгнули по асфальту. Ему нужно было на вечеринку, в место, где всё ещё будет нормально. Но нормальное кончилось на выезде из района, у контрольно-пропускного пункта. Вернее, у того, что от него осталось. Двухнедельный пост Нацгвардии, состоявший из бетонных блоков, мешков с песком и будки, стоял брошенным. Блоки были сдвинуты в сторону, чтобы можно было проехать, песок рассыпался на асфальт, и ни одного солдата. На асфальте валялся пустой пластиковый паёк MRE и гильза. Одна-единственная, блестящая в дневном свете.       Теон притормозил, проезжая мимо, и лёгкий холодок пробежал по его спине. Солдаты не уходили просто так, они уходили по приказу или, если ситуация становилась… Он тряхнул головой и выехал на шоссе четыреста девяносто пять, направляясь к Вашингтону. И тут его мир окончательно дал трещину. Движение было, но это не была пробка, поток машин двигался плотно, но медленно и нервно. В основном это были не спортивные купе или представительские седаны, это были минивэны, внедорожники, пикапы, гружённые до отказа. На багажниках были привязаны матрасы, велосипеды, ящики, в окнах виднелись бледные, уставшие лица детей. Всё это ползло на запад, прочь от города.       А на встречной полосе, той, что вела в город, было почти пусто. И по этой пустоте, гудя мощными дизелями, неслись они. Колонна армейских грузовиков M939 с высокими зелёными бортами и брезентовыми тентами. Они мчались строем, с включёнными фарами, игнорируя все ограничения. Но не это заставило сердце Теона биться чаще. Это были не пустые грузовики: сквозь неплотно застёгнутые задние брезенты были видны люди, сидящие на лавках вдоль бортов. Женщины, прижимающие к себе детей; мужчины с пустыми, потерянными лицами. Они качались в такт движению, уставившись в одну точку. Это был не перевоз войск, а эвакуация.       Один из грузовиков пронёсся совсем рядом. Теон на секунду встретился взглядом с солдатом в каске, сидевшим у заднего клапана. Солдат смотрел не на дорогу, а внутрь кузова, на пассажиров. Его лицо под краской камуфляжа было не суровым, а… усталым. И в его взгляде читалось что-то, от чего у Теона похолодело внутри: не гнев и не доблесть, а тяжесть. Нечеловеческая тяжесть ответственности за все эти жизни в зелёном чреве огромной машины.       Колонна промчалась, её рёв постепенно стих, сменившись гулом бегущего от города потока машин. Теон сидел, сжимая руль, костяшки пальцев побелели. Он думал о гараже, о мешках с рисом, о блокноте матери.       «Не как ребёнок, который ждёт, что за него всё решат. А как взрослый».       Телефон завибрировал, замигал на пассажирском сиденье. Отец. «38.9047, -77.0331. Вылет в 17:00. Не опаздывай. Это не обсуждается». Теон посмотрел на часы и решил, что время до какой-то там безопасности, которую мать с отцом считали правильной, ещё есть. А потом он посмотрел сквозь лобовое стекло на огни пентхауса в Джорджтауне, угадывающиеся вдали, над тёмным силуэтом города. На обещание музыки, смеха, Джулии… на последний глоток той, старой жизни, которая утекала сквозь пальцы, как песок. Жизни, где он был принцем, а не грузом в армейском грузовике.       Неожиданно ярость, внезапная и слепая, накатила на Теона. Ярость на отца с его приказами, на мать с её тихим ужасом и на весь этот мир, который ломался и требовал от него стать взрослым, прежде чем он успел наиграться в бунтаря. И он не повернул на ближайшем съезде, ведущем в сторону координат или домой. Он с силой нажал на газ, BMW рыкнул и рванул вперёд, виртуозно лавируя между нагруженными семейными автомобилями. Он обгонял их один за другим, будто пытаясь обогнать и сам надвигающийся вечер, и чувство долга, и тот ледяной взгляд солдата из грузовика. Он ехал не на вечеринку, а бежал от будущего, которое видел в этом потоке беженцев в стальных кузовах армейских грузовиков. И финальный акт этого бегства должен был состояться там, наверху, в сияющем пентхаусе, где всё ещё можно было притвориться, что ничего не происходит. Где можно было выпить, забыться, быть просто Тео, а не Теоном Вэйном, сыном сенатора, потенциальным пассажиром для эвакуации на вертолёте в удалении практически двух тысяч миль от дома.       BMW свернул на знакомый съезд, ведущий в Джорджтаун. Сердце колотилось не от страха, а из-за вызова. Теон сделал свой выбор, и теперь ему нужно было заглушить в себе всякий голос, который пытался бы сказать, что этот выбор может быть последним в его жизни. И Джорджтаун встретил его огнями, но не жизнью. Улицы, обычно кишащие туристами и студентами по субботам, были пустынны. Горели первые фонари, из окон модных бутиков и кафе не лился свет, зато были видны призрачные отблески металлических жалюзи, опущенных наглухо. На тротуаре валялись выброшенные кофейные стаканчики и смятая газета с заголовком: «ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ».       BMW с рёвом ворвался в эту искусственную, застывшую пустоту. Единственными признаками движения были несколько полицейских машин с мигалками, стоявших в отдалении у въезда на мост Кей-Бридж. Полицейские не жестикулировали, не переговаривались, а просто стояли, смотрели в сторону центра, где над крышами висело зарево — не одно, а несколько, разного оттенка оранжевого и красного.       Теон свернул на закрытую частную парковку под комплексом «Спирея», где шлагбаум, обычно охраняемый, был поднят, а будка охранника пуста. Он въехал в полутьму подземного этажа, где в бетонной пещере эхо от двигателя оказалось просто оглушительным. И Теон не был здесь один, повсюду стояли другие машины, яркие, спортивные и дорогие внедорожники, но они стояли криво, кое-как, будто их бросили впопыхах. На одном «Мерседесе» даже не были закрыты двери.       Теон припарковался, заглушил двигатель и вышел из машины. Воздух пах бензином, бетонной пылью и… чем-то неприятно сладковатым, что он не мог опознать. Его шаги гулко отдавались под сводами. По пути к лифтам он увидел на полу тёмное, маслянистое пятно и след, но не от шины, а от чего-то влажного. Он быстро отвёл взгляд.       Лифты работали, и один из них с тихим звоном открылся, выпуская наружу двух парней. Теон их знал: они были младшими братьями кого-то из компании Чейза. Они шли быстро, почти бежали, лица были бледными. — …говорит, надо забирать её отсюда сейчас же, — бормотал один. — А как мы проедем? Там же…       Они замолчали, увидев Теона, прошли мимо, кивнув, но не останавливаясь. В их глазах читалась та же паника, что он видел у матери, только более свежая, более острая.       Теон вошёл в лифт. Зеркальные стены отражали его образ: дорогая куртка, идеальная причёска, но глаза… глаза были чужими, слишком широко открытыми. Он нажал кнопку пентхауса. Двери закрылись, и кабина плавно понесла его вверх, от подземного страха к сияющему небу. Подъём занял меньше минуты. За это время Теон вынул телефон и последний раз проверил. Но новых сообщений ни от отца, ни от матери нет. Сеть всё ещё ловила одну-две палочки, но никакие сообщения не отправлялись. Чаты «Вавилона» застыли на последних шутках. Мир в его кармане умер раньше, чем снаружи.       Дзынь. Двери лифта разъехались перед раем или перед его искусной реконструкцией. Звук ударил первой, физической волной. Глубокий, пронизывающий бас, из которого вырывались ломаные электронные синты — музыка, которую Теон любил. Воздух был густым: смесь дорогого парфюма, ароматических свечей, дыма сигар и сладковатого, знакомого запаха марихуаны. И тепла от тел. Пентхаус представлял собой единое пространство в стиле лофт, перетекающее в открытую террасу с бесконечным бассейном. Всё было залито идеальным светом: мягким, тёплым от встроенных галогенов в потолке и холодным, цветным от светодиодных лент, окаймлявших бар, ступени и сам бассейн. Людей было много: одни танцевали, другие развалились на диванах из белой кожи, некоторые стояли у бара, смеялись, кричали что-то друг другу, перекрывая музыку. Девушки в мини-платьях, которые больше походили на повязки, парни в майках и модных кроссовках. Всё как всегда, даже лучше, чем всегда, потому что сегодня, казалось, каждый старался быть громче, веселее, беззаботнее. Это была не расслабленность, а лихорадочная, почти истерическая энергия. — ТЕОН, БРАТ! Наконец-то!       Чейз отделился от толпы у бара. Он выглядел как бог этого маленького вавилонского царства: шёлковая рубашка расстёгнута до пояса, нелепая золотая цепь, в одной руке бутылка «Клуг», в другой — хрустальный стакан. Его глаза блестели неестественно, зрачки были широкими. — Где тебя носило? Мы уже начали без тебя! — он обнял Теона, хлопнул по спине. От него пахло дорогим табаком, алкоголем и чем-то химическим, резким. — Смотри, какой я апокалипсис устроил!       Чейз жестом обвёл пространство, и Теон увидел детали, которых не было на его прошлых вечеринках. На огромном обеденном столе, рядом с закусками, лежали разобранные, но чистые… консервные ножи. Рядом с диваном стоял ящик с бутылками воды, не «Перье» или «Эвиан», а дешёвой, в пластике из супермаркета. И на одном из кресел, накинутый небрежно, лежал тактический жилет, не армейский, а купленный в охотничьем магазине. Рядом с ним валялся мультитул. Чейз заметил его взгляд и громко засмеялся, обняв за плечи. — А, это? Это наш «план Б»! Отец одного чувака, тот, что у ФБР, посоветовал не расслабляться. Но мы-то не расслабляемся, мы отрываемся! Иди, выпей. Джулия тебя уже полчаса ищет.       Он подтолкнул Теона к бару. Бармен, уже знакомый по прошлым тусовкам, кивнул и без слов налил в стакан виски, тот самый, без этикетки. Теон взял его и, почувствовав тяжесть хрусталя, сделал большой глоток. Огонь распространился по груди, отогревая внутренний холод, принесённый с улицы. Он повернулся, прислонившись спиной к бару, и окинул взглядом комнату. Вот Лиам, его друг, сидит в углу на подоконнике, не танцует и не пьёт. Его светлые волосы упали на глаза, но он, не замечая этого, уставился в экран своего ноутбука, наушники плотно надвинуты на уши. Его лицо сосредоточено, брови сведены. На экране мелькали графики, волны и что-то, похожее на сканер радиоволн, почти как у него дома. Вот Джули, в серебристом платье, которое переливалось при каждом движении. Она увидела его, улыбнулась широкой, яркой улыбкой и сделала ему знак. Но её глаза, как и у Чейза, были слишком блестящими, взгляд немного стеклянным. Она уже была «в теме». А вот у огромного панорамного окна, выходившего на террасу и город, стояла небольшая группа, они тоже не пили, только смотрели в окно. И по их спинам, по напряжённым плечам, Теон прочитал то, чего не было в остальной части комнаты: тихий, неподдельный ужас.       Он подошёл к Джулии, она обвила его шею руками, её дыхание было сладким от коктейля. — Я думала, ты не приедешь, — проговорила она ему на ухо. — Все говорят, что дороги перекрывают. — Я проехал, — коротко сказал Теон. — Ты такой… решительный, — она прикоснулась к его щеке. — Мне это нравится, а то в последнее время все только и делают, что трусят.       Он хотел что-то ответить, пошутить, сыграть свою роль, но взгляд его снова ускользнул к группе людей у окна. К темнеющему дню за стеклом, где вместо огней от билбордов теперь было лишь несколько багровых зарев. Один из парней у окна, Рейф, сын какого-то полковника, обернулся и встретился с ним взглядом. Он поманил Теона пальцем, тихо и серьёзно.       Сын сенатора извинился перед Джулией и подошёл. — Смотри, — просто сказал Рейф, кивнув на город.       Теон присоединился к ним и сначала увидел только отражение комнаты в стекле — танцующих, сияющий бар, своё собственное лицо. Потом взгляд сфокусировался дальше, и он увидел: Вашингтон горел.       Не метафорически, город действительно пылал в нескольких местах. Самый большой пожар был где-то в районе Юго-Востока, огромное оранжевое пятно, пожирающее небо. Ближе, уже в районе Фогги-Боттом, вспыхивали более мелкие, яркие огоньки, возможно, машины. Но что было страшнее пожаров, так это надвигавшаяся тьма. Огромные секторы города, в том числе обычно ярко освещённый Национальный молл, лежали в сгущавшихся дневных сумерках и без электричества. Это было как лицо, на котором стёрли глаза и рот. — В четыре погас Капитолийский холм, — тихо сказала девушка рядом с Рейфом. Её голос дрожал. — Я смотрела. Просто… отключился и больше не включился. — У них свои генераторы, — пробурчал кто-то. — А теперь глянь туда, — Рейф указал чуть левее, на мост через Потомак. — В бинокль.       Он протянул Теону тяжёлый полевой бинокль, тот поднёс его к глазам, настроил резкость. Мост был забит, но не машинами, а людьми, плотной, медленно движущейся массой. Он мог разглядеть отдельные фигуры, тащившие сумки и тележки, и среди этой массы… были другие фигуры. Двигавшиеся странно, рывками, были и те, кто падал, и то, что происходило после падения… Теон отвёл бинокль, желудок свело спазмом. — Это не эвакуация, — сказал Рейф. Его голос был сухим, лишённым эмоций. — Это бегство. А это… это что-то другое. Отец два часа назад прислал смс, всего два слова: «Не выходи. Жди». — Ждать чего? — спросила девушка, и её голос сорвался на визг.       Рейф только пожал плечами.       Теон опустил бинокль и снова посмотрел на комнату. На Чейза, который залез на стол и выкрикивал тост, на танцующих. На Джулию, которая, смеясь, пыталась стащить с кого-то бейсболку. Они все находились внутри аквариума, красивого, яркого, полного веселья. А за стеклом океан кипел, бурлил и начинал поглощать сам себя.       И в этот момент, сквозь грохот музыки, он услышал новый звук, низкий, нарастающий, не сирену. Это был рёв толпы, не крик ужаса, а что-то первобытное, яростное и голодное. Он шёл снизу, из тёмных улиц, и достигал их даже на этой высоте. Музыка на секунду смолкла между треками, и в этой внезапной тишине рёв ворвался в пентхаус, ясный и неоспоримый. Несколько человек у барной стойки замолчали, обернулись к приоткрытым окнам. А потом бас ударил снова, заглушая всё.       Но было уже поздно: звук прорвался внутрь, и иллюзия была нарушена.       Рёв, ворвавшийся в момент затишья между треками, повис в воздухе, словно ядовитый газ. Он был настолько чуждым, первобытным, что на секунду парализовал даже самого Чейза на его импровизированной сцене-столе. А потом музыка обрушилась с новой силой, диджей, поймав взгляд хозяина, крутанул ручку громкости до упора, и бас затряс стёкла в рамах. Но Теон увидел, как лица вокруг начали меняться, не у всех, конечно, те, кто был в самом эпицентре танцпола, под кайфом и алкоголем, просто закричали от восторга, приняв рёв за часть шоу. Но по краям, у окон, у барных стоек, произошла тихая, стремительная переоценка реальности.       Джулия, смеявшаяся секунду назад, замерла, её улыбка сползла, сменившись растерянностью. — Что это было? — подошла она и прокричала это Теону в ухо, чтобы перекрыть музыку. — Уличные беспорядки, — крикнул он в ответ, но его собственные слова прозвучали фальшиво даже для него самого.       Это не был гул демонстрантов или бунтующей толпы, в том звуке не было слов, лозунгов, гнева. Там был только голод, беспричинный, всепоглощающий голод. Он оставил её и пробился к Лиаму. Тот сидел, уткнувшись в ноутбук, но теперь его пальцы бешено стучали по клавиатуре, переключая окна. Парень дотронулся до его плеча, и тот вздрогнул, как от удара током. — Тео, смотри, — его голос был хриплым, без единой ноты веселья. Он развернул ноутбук.       На экране вместо графиков радиоволн была открыта карта города в каком-то специализированном приложении, которое Теон не узнал. На карте мигали десятки, сотни красных точек, сгруппированных в районе мостов, крупных перекрёстков, больниц, и некоторые точки двигались. — Данные с экстренных служб, вернее, то, что от них осталось. Я взломал сервер полчаса назад, пока он ещё был жив. Каждая точка вызов. Насилие, нападение, массовые… инциденты, — Лиам провёл рукой по лицу. — Они не справляются. Смотри, вот наш район, — он увеличил карту. Несколько красных точек уже мигали в нескольких кварталах от них. — И поток смещается к центру, к нашим районам.       Теон смотрел на пульсирующие красные метки. Его мозг, обученный читать схемы, мгновенно проанализировал паттерн, который не был хаотичным. Это было похоже на распространение жидкости, ищущей путь наименьшего сопротивления. — Твоя сестра? — спросил он, уже зная ответ.       Лиам просто покачал головой, глаза его были сухими и пустыми. Он закрыл ноутбук с глухим щелчком.       В это время к ним подошёл Рейф, тот самый, с биноклем. В руках он держал не бокал, а рацию, похожую на ту, что видел Теон у отца в кабинете. — Связь с периметром, — коротко бросил он. — Охрана на первом этаже. Они докладывают… — он замолчал, прислушиваясь к хриплому голосу в динамике. — Говорят, к зданию подходит группа, большая, не похожа на мародёров. Двигаются… странно, идут прямо по середине улицы, не скрываясь. — Что им нужно? — спросил Лиам.       Рейф посмотрел на него, и в его взгляде была та же усталая тяжесть, что у солдата в грузовике. — Чего обычно хотят те, кому нечего терять? Всего.       Чейз, заметив их сгустившуюся группу, спрыгнул со стола и направился к ним, покачиваясь. Его лицо было раскрасневшимся от выпитого и обиды, что его праздник кто-то портит. — Ребята, что за похороны? Бросьте свои игрушки! Рейф, убери эту рацию, ты пугаешь тёлок! — Чейз, — Теон перехватил его, схватив за руку. — Тут что-то происходит, серьёзное. Надо… надо думать, что делать. — Что делать? — Чейз высвободил руку и широко ухмыльнулся. — Веселиться, братан! Это же и есть апокалипсис! Последний день Помпеи! А мы патриции на своей вилле! У нас есть еда, выпивка, генератор! Пусть там сжигают свои лачуги!       Он махнул рукой в сторону города, и в этот момент свет в пентхаусе моргнул. Один раз, коротко, но этого было достаточно, и все замолчали, даже музыка на секунду показалась тише. Моргнули не только лампочки в потолке, погасла подсветка бассейна, на мгновение потухли экраны и светодиодные ленты. Генератор на нижнем этаже хрипло взвыл и снова набрал обороты. Свет вернулся, но что-то изменилось. Музыка заглохла, и тишина стала звенящей. Снаружи, сквозь тройное остекление, теперь явственно доносился тот самый рёв, но теперь он стал ближе, и в нём можно было различить отдельные голоса, нечленораздельные, полные какой-то нечеловеческой ярости. И ещё звуки: дребезжание разбиваемого стекла, далёкие, но отчётливые выстрелы, не одиночные, а короткими очередями.       Один из парней у бара, слишком молодой, первокурсник, вдруг закричал: — Я хочу домой! Мне нужно к родителям!       Он бросился к лифтам, стал бить по кнопкам. Лифт с тихим звоном открылся, и парень рванул внутрь. — Стой! — закричал Рейф, но было поздно, двери закрылись.       Все замерли, глядя на светящиеся цифры над дверью. Лифт поехал вниз, цифры начали сменяться: 50… 45… 40… Потом, на отметке где-то около двадцатого этажа, они замерли. Надпись «20» горела неподвижно, потом погасла. В полной тишине пентхауса, где теперь было слышно только тяжёлое дыхание десятков людей, из динамика рации у Рейфа вырвался искажённый крик, полный статики и ужаса: «…ОНИ В ЗДАНИИ! ОНИ ЛОМАЮТ!!!».       Кто-то из девушек на террасе пронзительно вскрикнул. Этот крик, тонкий и человеческий, стал сигналом. Всеобщая паника, сдерживаемая до сих пор, прорвалась наружу. Люди бросились к выходу, к лестнице, столкнулись друг с другом, кто-то упал, раздался звон разбитой посуды. Чейз пытался их остановить, кричал что-то, но его голос утонул в общем хаосе.       Теон застыл как вкопанный. Его взгляд упал на часы: 17:07. Координаты отца. Он опоздал, но перед ним была другая дверь, ведущая в бетонную лестничную клетку, в темноту, вниз, туда, откуда доносился тот самый рёв и откуда только что оборвался на полуслове крик умирающего охранника. Его рука потянулась к карману, нащупала холодный корпус телефона. Последняя связь с миром, которого больше нет. Инстинктивно он открыл чат с отцом, последнее сообщение с координатами. Его палец дрогнул над клавиатурой. Он не писал отцу годами ничего, кроме требований денег и односложных ответов. Сейчас же он набрал четыре слова и, не веря, что они дойдут, нажал «Отправить»: «Прости, па, не успел». Сообщение зависло со значком часов. Он сунул телефон в карман и зажмурился. Он больше не был золотым мальчиком, он был просто живым существом на пятидесятом этаже ловушки, в окружении впавших в истерику людей, под которыми, этаж за этажом, поднималась волна тьмы. Его первый осознанный выбор в этом новом мире был сделан. Это был выбор не между жизнью и смертью, это казалось слишком глобальным. Это был выбор между паникой и действием.       Он подошёл к Чейзу, который в отчаянии тряс за плечи рыдающую Джулию, и рявкнул ему в лицо, подражая ледяному тону отца: — Собери тех, кто не в истерике. Еду, воду из бара, аптечку — всё, что можно унести. Лестница — единственный путь, мы идём группами, сейчас!       И, не дожидаясь ответа, направился к столу, где лежали консервные ножи. Он взял один, тяжёлый, холодный, с деревянной ручкой. Жалкое оружие, но это было что-то. Это было начало. Первый инструмент для мира, в котором все инструкции были стёрты, а единственным законом стал рёв, доносящийся снизу и заполняющий собой всё, даже сияющий, обречённый пентхаус на краю бездны.