Вэйн. Аномалия

      Боль была вселенной. Она не имела границ и форм, она просто была. Пульсирующая, жгучая боль в щеке и челюсти, где кулак диверсанта оставил свой молниеносный, сокрушительный удар. Тупая, ноющая боль в подвёрнутой лодыжке, отдававшая при каждом шаге колющей иглой в колено. И фоном уже привычное, глубокое нытьё в перевязанной правой руке, которое теперь казалось почти утешительным, частью его нового, изувеченного «я».       Шен почти нёс Теона. Его рука, обхватившая парня за талию, была железным обручем, не дающим развалиться на части. Они двигались не к центру лагеря, а вдоль забора, по кратчайшему пути к лазарету. Шен шёл быстро, несмотря на нагрузку, его глаза сканировали каждый угол, каждую тень. Он был напряжён, как струна, и от него исходила волна такого концентрированного напряжения, что казалось, воздух вокруг трещал. Лена шла сзади, едва ли не прижимаясь к их спинам, её тихие всхлипы сливались с шумом шагов по грязи.       Теон пытался смотреть под ноги, но мир плыл. Он видел вспышки в глазах от удара, слышал в ушах высокий, звенящий писк, который был последствием выстрела от гранаты. Сквозь этот звон пробивался хриплый, отрывистый голос Шена, отдающий приказы в рацию: — «Орёл», КПП. Сектор два–три зачищен. Пост два ликвидирован, один погибший, Джерри. Есть раненый гражданский, Вэйн. Иду в лазарет.       Ответ был немедленным, чётким, но Теон уже не различал слов. Важнее было тепло Шена, которое исходило от его тела, пробивалось сквозь куртку, и странный, смешанный запах: порох, пот, кровь (чужая? его?), и под всем этим тот самый, неуловимый оттенок кожи и мыла, который он запомнил в будке. Этот запах сейчас был единственным якорем, за который он держался сознанием, как тонущий за соломинку.       Они миновали угол штабного вагончика. Здесь уже было относительно спокойно. Бой утих, люди в страхе жались под навесами, их глаза, широкие и пустые, следили за процессией: капитан, ведущий новобранца, и плачущая женщина позади. Потом дверь лазарета распахнулась, впустив волну знакомого, тошнотворного запаха хлорки, гноя и отчаяния. Шен не стал церемониться, он буквально втолкнул Теона внутрь и посадил на единственный свободный табурет у стола, где царила Кейт. — Двое, — бросил он, не здороваясь. Его голос звучал как скрежет камней. — Она в шоке, без ран, у него лицо, нога и старая травма руки. Посмотри.       Кейт, не отрываясь от перевязки другого раненого, ополченца с окровавленным плечом, бросила на них острый, оценивающий взгляд. — Очередь, капитан, у меня тут свой фронт. — У него может быть сотрясение или перелом челюсти. Сейчас, — сказал Шен, и в его тоне не было и намёка на просьбу. Воздух в лазарете сгустился.       Кейт вздохнула, закончила накладывать давящую повязку и жестом подозвала Лену, усадив её на пол в углу с кружкой мутного чая. Потом подошла к Теону. Её шершавые, сильные пальцы взяли его за подбородок, повернули лицо к свету, и парень застонал.       Когда дверь лазарета захлопнулась за спиной капитана с глухим, окончательным звуком, он выдохнул резко, свистяще. Звук хлопнувшей двери, который отсёк одно пространство от другого: мир боли, слабости и взглядов, полных немого укора, от мира действия, свинца и расчёта. Шен на секунду замер, вбирая в себя этот переход. Привычно хлопнул себя по карманам, сунул в зубы сигарету, наполнил смертельно уставшее нутро табачным дымом. Он физически ощутил смену воздуха: от спёртого, пропитанного антисептиком и страданием, к холодному, утреннему, пахнущему гарью, порохом и мокрой землёй. Он сделал глубокий, резкий вдох, будто пытаясь выжечь из лёгких следы лазарета. И уже на выдохе его сознание, как чёткий, отлаженный механизм, переключилось.       Взгляд, ещё секунду назад скользивший по лицу Теона с его разбитой щекой и пустыми глазами, стал сканирующим лучом. Он увидел лагерь, тот, что только что выстоял, но теперь напоминал раненого зверя. Дым костров смешивался с паром от дыхания и чадом сгоревшей изоляции где-то у ворот. По периметру метались люди — не хаотично, а с той лихорадочно сжатой целеустремлённостью, что наступает после адреналинового пика, когда нужно тушить пожар и зашивать раны. И в центре этого муравейника, неподвижный, как скала посреди реки, стоял Борт. Старый бригадир опирался на лом, его широкое, обветренное лицо было обращено к группе рабочих, тащивших к одной из брешей лист профнастила. Он что-то кричал им, его хриплый голос резал воздух: «Не тащи, волоки! Время — патроны, идиоты!» Но его спина, напряжённая и жёсткая, выдавала тревогу. Он чувствовал дыру в обороне, как личную рану.       Шен двинулся к нему. Его шаги по раскисшей земле были быстрыми, тяжёлыми, но не суетливыми. Каждый отпечаток берца — как утверждение присутствия. Борт, почувствовав приближение, обернулся, их взгляды встретились. В глазах бригадира не было вопроса, был готовый, грязный отчёт. — Капитан, — Борт кивнул, отдавая честь касанием лба. — Залатали две малые дыры, на третьей, у старого гаража, где они лезли основным составом, там пролом на две машины. Ведём работу, но есть проблема.       Он мотнул головой в сторону, за забор. Шен повернулся следом, туда, где в серых утренних сумерках клубился не дым, а движение. Медленное, тягучее, знакомое до тошноты. Теперь Они — мёртвые стервятники. Не те, умные, с «кошками» и гранатами, а глупые, неумолимые и вечные. Шум боя, взрывы, выстрелы — всё это было для них колоколом к ужину, и теперь они стекались к свежей ране в заборе, к тому месту, где пахло кровью и громкими звуками. Их было уже с десяток, может, больше. Они молча, с тупым упорством, толпились у пролома, пытаясь протиснуться внутрь, цепляясь гнилыми пальцами за края рваного металла. Запах, сладковатый, жирный, невыносимый, уже начинал доноситься ветром.       Шен выпустил из себя очередную порцию дыма, глядя на них. В его груди не было ни страха, ни отвращения, одна только невыносимая пустота. Ещё одна проблема в списке, ещё один расход ресурсов. Патроны на них тратить нельзя, итак мало, шум выстрелов привлечёт ещё больше. Значит, нужно тихо, лично. Потому что людей, которых можно послать на такую грязную, рискованную работу, итак не хватает, даже на починку забора. — Понял, — сказал он ровно. — Есть что-то под рукой?       Борт кивнул, его лицо немного разгладилось. В тележке с кирпичами нашёлся топор. — Продолжайте работать, — кивнул Шен, выбросил окурок и взял протянутый инструмент.       Не блестящий и новый, а старый, с деревянной, потёртой рукоятью и широким, слегка зазубренным лезвием, покрытым тёмными пятнами ржавчины и чего-то ещё. Вес был знакомым, правильным. Шен провернул топор в руке, почувствовал баланс. Не было ни отвращения, ни злорадства, был только инструмент и задача. Он выбросил окурок и развернулся, чтобы идти в нужном направлении к очередной проблеме, когда к нему почти вплотную подбежал молодой солдат, Рич, тот самый, что утром спорил у КПП. Лицо парня было бледным, но глаза горели азартом донесения важной новости. — Капитан! Сержант Моррис передал! Патруль у водонапорной башни! Нашли одного! Живого! Ранен в ногу, без сознания, но дышит! Из тех, что на вышку лезли!       Информация упала в сознание Шена, как камень в воду, порождая круги новых, мгновенных вычислений. Пленный, живой из группы диверсантов. Это не просто трофей, а ключ. Кто они? Сколько их? Где база? Это перевешивало всё, даже дыру в заборе и стаю мертвецов у неё.       Но нельзя было бросать одно ради другого, нужна была последовательность. — Где он? — голос Шена был тише, но от этого ещё твёрже. — В старом складе у КПП, под охраной. Дед ждёт. — Передай ему: держать, не допрашивать, дать воды, если очнётся. Я буду через тридцать минут. Ровно. — Так точно, сэр! — Рич щёлкнул, развернулся и побежал назад.       Тридцать минут. Цифра повисла в воздухе. У него было тридцать минут, чтобы очистить дыру, убедиться, что забор латают, и прийти к пленному с ясной головой, не отягощённой физической усталостью от мясницкой работы. Это был жёсткий, но выполнимый лимит.       Подойдя к месту пролома, он увидел, что там уже были выставлены двое ополченцев с самодельными пиками. Те стояли, бледные, глядя на копошащуюся за дырой массу тел. Увидев капитана с топором, они выпрямились; в их глазах были и страх, и облегчение. — Отойти на три метра, прикрывать. Если полезут больше двух сразу — стреляйте в голову, — отдал он команду, даже не глядя на них.       Капитан подошёл вплотную, запах смерти ударил в нос. Первый мертвец, успевший протиснуть голову и плечо внутрь, зашевелился, почуяв живое тепло. Его мутные, молочные глаза нашли Шена, и из горла вырвался низкий, булькающий стон. Мужчина не раздумывал, не было места эмоциям, в руках осталась только механика. Он сделал короткий шаг вперёд, развернул корпус, и топор, описав короткую, сокрушительную дугу, со всей силой его плеч и спины вонзился в основание черепа мертвеца. Раздался глухой, влажный чвяк — звук колки мокрого дерева. Тело обмякло на границе лагеря и леса. Шен резко дёрнул топор на себя, вытаскивая его с противным, всасывающим звуком.       Это было начало. Он не впадал в ярость, не кричал, просто работал. Методично, эффективно, с ужасающей экономией движений. Он использовал тело первого как барьер, через щель сверху или сбоку нанося удары следующему. Иногда это был точный удар в висок, иногда — мощный рассекающий удар по шее. Звуки были разными: хруст, чавк, глухой стук. Он дышал ровно и мелко, стараясь не вдыхать частицы тления. Его лицо было каменной маской, только мышцы на скулах ритмично вздрагивали от усилия.       Усталость прошедших дней приносила свои плоды: мышцы болели, чугунная голова тянула сознание к земле. Шен старался концентрироваться только на весе топора в руке, отдаче при ударе и сосредоточиться на внутреннем, холодном счётчике: один, два, три… Каждый удар был уничтожением угрозы, расходом калорий, шагом к восстановлению контроля над периметром. Он думал о пленном, о том, какие вопросы задаст, о дыре, которую нужно залатать после этой чистки, о генераторе, который так болезненно взревел, когда был так нужен. В голове, отсекая всё лишнее, работал компьютер, а его тело было лишь периферийным устройством, выполняющим грязную, но необходимую задачу.       Когда последнее тело затихло, образовав молчаливый, неподвижный завал перед дырой, Шен опустил топор. Лезвие было покрыто тёмной, густой слизью. Его рукава и перед куртки были забрызганы. Он стоял, тяжело дыша, пар вырывался изо рта клубами. Он посмотрел на свою работу без гордости и без сожаления. Просто проверил: угроза нейтрализована, время: примерно десять минут. — Борт! — его голос прозвучал хрипло, но громко. — Теперь можно латать. Вытащить этот мусор и укрепить.       Он повернулся и, не оглядываясь, пошёл к бочке с мутной технической водой у соседнего контейнера. Опустил туда лезвие топора, поводил им, смывая основную грязь. Потом вытер лезвие и рукоять о пучок жухлой травы. Инструмент должен быть чистым. Посмотрел на свои наручные часы: прошло двенадцать минут с момента, как он вышел из лазарета. У него оставалось ещё двадцать, чтобы дойти до склада, где ждал пленный.       Спрятав топор за пояс, Шен направился через лагерь. Его шаг был таким же быстрым и неумолимым. По пути его взгляд фиксировал детали: группу новобранцев, тупо сидящих у костра в шоке (завтра Моррис с ними поработает), женщину, раздающую скудный паёк детям (пайки нужно пересчитать после боя), встревоженный взгляд часового на КПП (нужно будет подбодрить). Каждая деталь — переменная в уравнении выживания. А в глубине, за броней расчёта, в самом потаённом уголке, куда он сейчас не допускал и мысли, пульсировал крошечный, тёмный сгусток, образ. Не пенного рта у бочки, не закрытых глаз у генератора. А глаз в полумраке будки, полных той самой, опасной, человеческой ясности. И рядом другой образ: эти же глаза, полные животного ужаса и боли, в грязи у контейнера, когда над ними навис ствол. Аномалия. Слабость и уязвимость, за которую была плата — человеческие жизни. И которую он, капитан, только что защищал, рубя мёртвую плоть топором, чтобы та стена, что разделяет их мир от ада, хоть ненадолго устояла.       Он с силой выдохнул, как будто выталкивая этот образ наружу. Не сейчас, сейчас пленный, информация, война. Всё остальное — роскошь, на которую у него нет ресурсов.       Старый склад пах пылью, затхлой картонной пылью и теперь свежей кровью. Единственным источником света была керосиновая лампа, поставленная на ящик из-под патронов. Её прыгающий свет выхватывал из мрака фигуру Морриса, стоящего навытяжку у двери, и тело на полу. Пленный лежал на брезенте, молодой, лет двадцати пяти. Камуфляж «Варден Сикьюрити» рваный, на бедре неряшливая, кровоточащая повязка из того же брезента. Лицо бледное, влажное от пота, но глаза уже открыты. Они быстро, лихорадочно бегали по помещению, оценивая, вычисляя шансы. Он не выглядел сломленным, скорее профессионалом, попавшим в переделку и пытающимся сориентироваться.       Когда дверь открылась и внутрь вошёл Шен, воздух в помещении сдвинулся, но не от сквозняка, а от его присутствия. Пленный замер, его взгляд прилип к фигуре в дверном проёме. Шен не спешил: он закрыл дверь за собой, щёлкнул засовом. Звук был громким, как приговор. Потом он снял с пояса топор, не стал его прятать, просто переложил его в правую руку и медленно, с лёгким поскрипыванием подошв по бетону, подошёл к ящику с лампой. Поставил топор на ящик, прямо рядом с лампой. Лезвие, ещё влажное от технической воды и тёмное от недавней работы, отразило прыгающий свет, отбросив на стену зыбкую, угрожающую тень.       Только после этого Шен опустил глаза на пленного. Он остановился в шаге от него, скрестив руки на груди и заговорил голосом ровным, беззвучным, как скольжение льда по льду. — Имя, звание и номер контракта в «Варден» значения не имеют. Ты для меня сейчас источник информации, полезный или нет, ясно выражаюсь?       Он не повышал голос, не нависал; его чёрные глаза в свете лампы казались абсолютно пустыми. В них не было ни злости, ни ненависти, только холодный, безжалостный интерес.       Глаза пленного дёрнулись к топору, потом обратно к Шену. — Мне нужен врач. — Она придёт после того, как мы поговорим.       В его глазах был страх, но сквозь него пробивалось что-то иное: цинизм, почти презрение. Он не увидел в Шене спасителя или благородного врага, скорее, ещё одного упрямого дурака, который таскает на себе слишком много балласта. Он скользнул по его армейской форме, споткнулся на окровавленных полосочках на груди и ухмыльнулся. — Я не боюсь тебя, капитан, — проговорил он, качая головой. — Мы смотрели на вас неделю, видели, как ты делишь пайки, как ставишь офисных червей на стены. Стоишь тут и тратишь силы на то, что уже мертво. Защищаешь систему, которой нет. А враг почему-то я, который просто пытается не сдохнуть и не верит в единорогов.       Шен не двигается, его лицо — каменная маска, но внутри что-то насторожилось. Это не хвастовство, он наткнулся на другую философию. — Ваша цель. Конкретно. — Цель? — пленный усмехается, дёргается от боли в ноге. — Выжить, а выживают не те, кто кормит слабых, а те, кто забирает у слабых. У вас есть генератор, значит, есть топливо; есть стены, значит, есть инструменты; есть люди, значит, есть еда. Мы это берём, всё просто. Вы — склад, мы — логистика.       Шен не двигался, его лицо так и оставалось непроницаемым. Он понял, что столкнулся с философией трусливых хищников, которые прикрываются «прагматизмом». Это было ему знакомо. Это был язык Макса, только в более циничной упаковке. Говорить с ним на этом языке было бесполезно. Нужно было сменить парадигму, сделать угрозу не абстрактной, а тактильной, физической.       Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул с лица пленного вниз, к окровавленному брезенту на бедре. Он медленно, с тихим скрипом подошвы, опустился на корточки, оказавшись на одном уровне с лежащим человеком. Не приближаясь, не нарушая его личное пространство, просто изменив угол. — «Всё просто», — повторил Шен тем же ровным, бесцветным тоном. — Значит, ты логист, товар — наши ресурсы, а маршрут — от нашего склада в твой, — он кивнул в сторону ноги. — Но логистика дала сбой, а? Товар не отгружен, а маршрут перекрыт. А актив, — Шен слегка мотнул головой в его сторону. — …повреждён и лежит на вражеском складе, деградирует и теряет стоимость.       В глазах наёмника промелькнуло понимание. Его цинизм столкнулся с таким же цинизмом, но лишённым даже намёка на самооправдание. Шен говорил с ним не как моралист с бандитом, а как бухгалтер с нерадивым кладовщиком, который испортил товар. — Твоя нога, — продолжил Шен, его голос стал тише, почти задумчивым. — Пуля навылет, калибр небольшой. Мышцы порваны, возможно, задет малоберцовый нерв. Кровотечение ты остановил грязным брезентом. Сепсис наступит через восемнадцать–тридцать шесть часов, в зависимости от того, какая грязь была на твоих руках. После этого — гангрена. Наш врач могла бы прочистить рану, дать антибиотики, но она не будет тратить их на «актив», который ничего не стоит.       Шен выдержал паузу, дав словам осесть. Он видел, как по лицу наёмника пробегает судорога, но не от боли, а от страха, который наконец-то пробился сквозь браваду. Страха не перед смертью в бою, а перед медленным, гнилостным угасанием в углу вонючего склада. — Я не буду тебя пытать, — сказал Шен, и это прозвучало ужаснее любой угрозы, потому что в его голосе была правда. — У меня нет на это времени и интереса. Ты либо станешь источником полезных данных, либо превратишься в биологическую помеху, которую нужно утилизировать, как тех, что у забора.       Его взгляд на секунду повернулся в сторону топора на ящике. Связь была установлена ясно и без слов. — Твоя группа, — Шен вернул взгляд к пленному. — Они уже отступили, и ты для них — списанный материал. Они не вернутся за тобой, и твоя жизнь сейчас зависит от одного: насколько быстро и полно ты отвечаешь на мои вопросы. Каждый правильный ответ — это шаг к антибиотику, каждая ложь или пауза — шаг к тому, чтобы я встал, ушёл и оставил тебя здесь. Ты почувствуешь, как жар поднимается от ноги, как сознание начинает путаться. Это будет твоя последняя логистическая операция — доставка твоего собственного тела в небытие.       Наёмник тяжело дышал. Его циничная маска треснула, обнажив животный, примитивный страх перед гниением заживо. Понимал, что не все принципы стоят жизни. — Чего… ты хочешь? — выдохнул он. — Всё просто, — повторил Шен его же фразу, выбивая из неё последние крупицы бравады. — Численность вашего отряда, атаковавшего лагерь, место основной базы, радиочастоты, план на случай провала этой атаки, имена или позывные командиров. Начни с численности. Сколько вас было у забора?       Идея «сильный выживает» разбилась о железную логику капитана, который показал ему, что в этой конкретной точке пространства и времени он — самый слабый, и его выживание зависит не от силы, а от полезности. — Руководит Крюгер, не знаю имя, только позывной. Бывшая фабрика «Кристал Спрингс». Патрули… — хрипло начал он, глаза бегали, выуживая из памяти детали. — Смена в 06:00, 14:00, 22:00… Обход по южной стене, там старая калитка, её почти не охраняют, считают, что она завалена… БТР стоит в главном цеху, у ворот, но топливные баки… они снаружи, у задней стены, под навесом… Частоты… 48,110 для внутренних, а ещё есть 49,850, для экстренной связи с вылазками…       Он говорил, задыхаясь, выплёскивая всё, что знал и что вспоминал, стараясь ухватить эту соломинку — миллиграмм надежды на антибиотик, на отсрочку. Шен слушал, не перебивая, лишь изредка уточняя детали. Его лицо оставалось непроницаемым, но внутри каждая шестерёнка вставала на своё место в будущем плане.       Когда поток иссяк и пленный замолчал, обливаясь холодным потом, Шен медленно поднялся. Его колени хрустнули. Он подошёл к ящику, взял топор, пленный напрягся. Но капитан просто сунул его за ремень штанов. — Дед, — кивнул он на выход и отодвинул засов. — Погоди… капитан, — неожиданно бросил парень, выпрямляясь в спине. Шен остановился, полуобернувшись. — Это пауза, не расслабляйся. Крюгер пересчитает и примет решение. Он или сотрёт вас с лица земли, чтобы не портить свою «статистику», или обойдёт, найдёт что-то полегче. Но твоему лагерю конец в любом случае: не сегодня — так через месяц. Слишком шумно. Слишком заметно. Слишком… жалостливо.       Капитан отвернулся и вышел. Утренний свет ударил по глазам. Шен прищурился, сжал большим и указательным пальцем переносицу. Снаружи стояли двое солдат. Один без слов зашёл внутрь и запер дверь, второй остался снаружи. — Всё записал? — кивнул капитан на блокнот и карандаш в руках сержанта. Тот кивнул. — Отдохни пару часов, и нужно будет сходить проверить, понял? Возьми с собой одного из призраков и сверься с информацией. Ночью пойдём за головой.       Сержант кивнул и, свернув блокнот в трубу, сунул в карман. — Будешь идти, передай Кейт, что есть работа. Скажи: рана пулевая, нужна очистка и антибиотики. — Понял, будет сделано.       Капитан провёл взглядом спину Морриса и двинулся дальше. Утренний свет теперь казался Шену не предвестником нового дня, а холодным, безжалостным прожектором, освещающим безвыходность его позиции.       Их враг оказался зеркалом, показывающим ему возможное будущее: одинокий, циничный мародёр на БТР, для которого понятия «долг» и «сообщество» — смешной атавизм. А где-то там, в лазарете, лежит его личная «жалость» — аномалия по имени Теон Вэйн, с её абсурдной верой в то, что можно чистить зубы на краю пропасти. Ту самую «жалость», которая, по логике этого Крюгера, обречена его убить.       Когда капитану удалось отодвинуть лишние мысли в сторону, он огляделся по сторонам. Хрупкое и ненадёжное спокойствие росло пропорционально тому, как всходило солнце. Время ещё было, поэтому новый вопрос всплыл в воспалённом разуме. Вместо штаба он двинулся в сарай с генератором, на ходу вытаскивая из кармана фонарь. Когда он остановился в дверях, неровный рёв генератора начал биться в его висках, сливаясь с пульсацией усталости за глазами. Двое суток без сна. Сначала генератор, потом бой, потом допрос, теперь это. Каждая мышца гудела тихим, настойчивым звоном, но в его сознании горел один-единственный, холодный огонь: предательство. Не в бою, не лицом к лицу, а тихое, подлое, в спину.       Фонарь в его руке выхватил из полумрака знакомые очертания. Взгляд скользнул по полу и зацепился за масляную лужу. За то самое место у блока цилиндров, где три дня назад разлилось старое, чёрное, как дёготь, моторное масло. Они с Теоном так и не отмыли его до конца, не до того было. На застывшей, липкой луже, смешавшейся с пылью, теперь отпечатался чёткий след. Не от армейского сапога с глубоким протектором. Это был отпечаток грубой, рифлёной подошвы рабочего ботинка. Шен подошёл ближе, опустился на корточки у топливного бака, откинув разумом боль в мышцах ног. Луч фонаря лёг под острым углом. След был свежим, масло вокруг него не успело запылиться, как остальная лужа. Значит, след оставлен после боя, когда все уже разбежались по постам или прятались. Или… во время самой суматохи.       Шен мысленно восстановил картину: кто-то стоит здесь, у бака, откручивает крышку, руки заняты банкой с песком или землёй, воронкой. Вот он делает шаг назад для равновесия… и наступает в эту самую лужу, не заметив в полутьме и нервозности. Капитан поднял взгляд, куда от следа шла прерывистая дорожка: не отпечатки, а просто капли и мазки того же масла, уводящие к двери. Саботажник вытер ногу о порог? Или просто понёс след на своей подошве дальше?       Теперь это была уже не абстрактная «диверсия». Это была физическая улика, привязанная к конкретному человеку с конкретной обувью.       Шен вышел из сарая. Его усталость куда-то испарилась, сменившись холодной, хищной концентрацией. Он не пошёл в барак к людям Макса, он вернулся на КПП, к тому самому месту, где стояла охрана генератора во время боя. — Кто дежурил здесь? Конкретно.       Часовой, молодой парень, побледнел: — Я, капитан, и… и Стивенс. Но когда начали замечать первое движение за периметром, нас сняли на усиление сектора семь. На генераторе… никого не осталось. Приказ был — все на стены.       Значит, генератор остался без охраны на пятнадцать–двадцать минут в самый разгар хаоса. Идеальное окно. — Кто мог пройти здесь мимо, со стороны бараков? — Шен не сводил с него ледяного взгляда. — Все… кто бежал к стенам. И… и те, кто нёс патроны из склада. И… — парень замялся. — Говори. — И Макс, капитан, он проходил. Гнал своих ребят к воротам, кричал, чтобы не стояли столбом.       Макс или кто-то из его людей — круг замкнулся. Но Шен пошёл не в барак, а на склад, где хранились рабочие инструменты и где обычно копошилась команда Борта. Там, у входа, всегда стояла бочка с отработанным маслом для смазки, и там же часто скидывали грязную обувь. Он зашёл внутрь. Фонарь скользнул по полкам, ящикам и остановился на паре старых, замасленных ботинок, брошенных в углу. Ботинки из той самой партии, что выдавали гражданским на тяжёлые работы.       Шен подошёл, взял один, перевернул. На подошве: глубокий, узнаваемый рифлёный рисунок. И в канавках протектора — засохшие чёрные комки старого масла. Но это ничего не доказывало, здесь всё было в масле. Он поставил ботинок рядом со следом на полу, мысленно сравнивая рисунок… и заметил кое-что. На носке правого ботинка, сбоку, был небольшой, рваный надрез, как от острого гвоздя.       Капитан вернулся к отпечатку, опустился на колени, почти лёг щекой на пол рядом со следом. Луч фонаря вонзился в детали. Он пристально и долго вглядывался в детали на густой массе, так пристально рассматривал полоски и углубления, что в затылке застучало от напряжения. И он увидел: в отпечатке на масле, чуть левее центра, была похожая рваная вмятина. Узор совпадал.       Он вышел, уже зная, что делать. Он отдал приказ двум своим надёжным солдатам: — Найти все рабочие ботинки в лагере, особенно у людей Макса. Осмотреть подошвы. Тот, у кого на правом ботинке на носке рваный надрез и свежие следы чёрного масла — задержать. Тихо, не поднимая шума, и привести ко мне. — Так точно, сэр!