Лапки и хвостики 🐾

Пролог

В их мире существовала одна неоспоримая, почти мифическая истина: встретить своего истинного большая удача. Соединение душ на уровне, превосходящем инстинкты, запахи или социальные договорённости. Это была редкость, о которой говорили шёпотом, с благоговением и страхом. Встретить свою половинку в мире с семью миллиардами душ считалось величайшим везением, божественным даром. И самым страшным проклятием — для тех, кто оставался за бортом этого чуда. Чимин слишком хорошо узнал цену этому «везению» два года назад. Его уже бывший жених, альфа Кихён был почти идеален. Заботливый, щедрый, внимательный, их запахи хорошо сочетались, семьи одобряли их союз. За месяц до свадьбы они выбирали обручальные кольца. А через неделю Кихён, бледный как полотно, с пустыми глазами, пришёл к нему и сказал: — Чимин, прости. Я встретил его. Моего… истинного. Он даже не пытался лгать или смягчать удар. Факт истинности был выше обещаний, выше клятв, выше трёх лет, проведённых вместе. Это был вердикт, вынесенный судьбой, который невозможно было оспорить. — Я не могу с этим бороться. Это… как дышать, понимаешь? Он мой кислород. Я должен быть с ним. Прости, если сможешь… Чимин стоял посреди их общей гостиной и чувствовал, как мир распадается на атомы. Он не был достаточно хорош? Его любви, его терпимости, его верности оказалось недостаточно перед лицом слепой, несправедливой «истинности»? Несправедливой ли? Его бросили не потому что разлюбили. Его бросили, потому что появился кто-то, кого полюбили гораздо сильнее. По определению. По праву судьбы. С тех пор Чимин возвёл вокруг своего сердца крепость. Он дал себе обещание: никогда больше не влюбляться. Никогда не подставлять свою хрупкую привязанность под безжалостный каток «истинности». Лучше вечное, безопасное одиночество, чем снова пережить тот взгляд — полный вины, облегчения и неизбежности — с которым уходил от него человек, которого он считал своей судьбой. Он научился жить с тишиной. С холодом в одиноком сердце. С мыслью, что его единственный шанс на великую любовь был вырван у него из рук вселенской лотереей, в которую он больше не верил. Но как говорится: судьба та ещё шутница.

🐾❄️🐾

Каждый вечер перед сном Чимин совершал один и тот же ритуал: долгий, неторопливый выгул Пончика в парке. Это был его способ перезагрузиться, стряхнуть с себя тяжесть рабочего дня в ветеринарной клинике «Лапки и хвостики». Особенно остро одиночество щемило сердце сейчас, в предрождественскую неделю, когда пары, смеясь, выбирали ёлки, а окна квартир светились уютными гирляндами и весь город сиял разноцветными огнями. «Два года, — машинально думал Чимин, отпуская Пончика с поводка. — Целых два года с тех пор, как я поверил сладким словам и перестал доверять альфам». Тот альфа, Кихён, оставил после себя не боль разрыва — с этим Чимин справился — а холодную, рациональную уверенность: истинность существует для везунчиков вроде Кихёна, а Чимин себя к такому кругу людей не относил. Инстинкты могут лгать. Гормоны — обманка. Любовь — иллюзия. Запах альфы — не гарантия честности, а лишь химический фон для возможного предательства. С тех пор Чимин жил в своего рода эмоциональном карантине. Работа, дом, прогулки с Пончиком. И тихое одиночество. Рыжий кудрявый пудель, похожий на оживший одуванчик, носился по заснеженным дорожкам, радостно чихая в сугробах. Чимин улыбнулся, поправив шарф. Хотя бы у него есть Пончик. Преданный, весёлый и никогда не лгущий, настоящий верный друг.

***

Чонгук ненавидел это время года. Не сам праздник, а его неизбежный аккомпанемент — вопросы о личной жизни, сочувствующие взгляды коллег и семьи, и давящее чувство, что твоя жизнь, состоящая из бесконечных дедлайнов, чертежей и совещаний, какая-то… неполная. Но отчаянно верил, что истинность есть и судьба подарит ему встречу с родным человеком. Только годы шли, а его истинный так и не находился… Его архитектурное бюро «Вертикаль» выиграло тендер на крупный проект, и последние три месяца он существовал на шестичасовом сне и кофе. Личная жизнь? Какая личная жизнь, когда единственное живое существо, которое радо тебя видеть, это твой доберман Бам. «Выгуливай его почаще, особенно перед сном, — мысленно повторял он наказ заводчика. — Этой породе нужны не только физические, но и умственные нагрузки». Вот он и выгуливал. Поздно вечером, когда парк пустел и можно было ни с кем не сталкиваться. Бам, серьёзный и мощный, вышагивал рядом, словно телохранитель, бросая на редких прохожих оценивающие взгляды. Именно таким уставшим, в чёрном растегнутом пальто, с нахмуренными бровями, Чонгук и шёл по аллее, погружённый в мысли о расчёте нагрузок на несущие балки. Он не заметил рыжий пушистый комок, выскочивший из-за кустов.

❄️❄️❄️

Пончик, увлечённый погоней за шустрой белкой, совершил роковую ошибку. Он не рассчитал траекторию и на полном ходу врезался во что-то твёрдое, высокое и пахнущее дорогим кожаным ремнём и… чем-то глубинным, дремучим, как зимний лес. Это был Бам. Доберман, воспитанный и дисциплинированный, от неожиданности не зарычал. Он просто отпрыгнул в сторону, но его инстинкты сработали быстрее. Перед ним был явный нарушитель личного пространства, да ещё и такой… пушистый. Игривый. Слишком игривый. Бам сделал то, что в его собачьем понимании было логичным. Он решил обезвредить угрозу самым доступным способом — поймать её. Он метнулся вперёд, вырвав поводок из расслабленной руки Чонгука. — Бам! Стоять! — рявкнул Чонгук, но было поздно. Пончик, увидев, что на него несётся чёрная молния, воспринял это как начало самой захватывающей игры в его жизни! Он визгнул от восторга и рванул прочь, к своему хозяину, ведя за собой грозного преследователя. — Пончик! Ко мне! — испуганно крикнул Чимин, увидев эту сцену. Но его пудель уже нёсся к нему, рассчитывая на защиту, а за ним, разбивая снежную пыль когтями, мчался Бам. Что произошло дальше, было похоже на абсурдную комедию в замедленной съёмке. Пончик, пытаясь спрятаться за ногами Чимина, обвил его поводком. Бам в попытке резко затормозить поскользнулся на льду и влетел в эту конструкцию грудью. Чимин ахнул, потерял равновесие и полетел назад, прямо в сугроб. Чонгук, инстинктивно бросившись ловить поводок Бама, наступил на скользкое место и тяжело рухнул рядом, засыпав Чимина облаком снега. На несколько секунд воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Бама и счастливым пофыркиванием Пончика, который уже вылизывал морду грозному доберману. Чимин, лежа на спине и глядя в тёмное зимнее небо, медленно моргнул. Сверху на него смотрело самое красивое и самое растерянное лицо, которое он видел за последние годы. Высокие скулы, широкие глаза, в которых читался ужас, неловкость и… искреннее смущение. И этот запах. Запах снега, кожи и того самого глубокого и дремучего леса. Альфа. Очень мощный альфа. — Вы… живы? — глухо спросил Чонгук, отряхиваясь и протягивая Чимину руку в чёрной кожаной перчатке. Чимин, всё ещё в шоке, принял помощь и сел. Он был в снегу с головы до ног. Рядом стояли их собаки: грозный доберман теперь осторожно обнюхивал кудрявый бок Пончика, а Пончик вилял хвостом, явно считая, что нашёл лучшего друга. — В смысле физически? Кажется, да, — наконец выдавил Чимин, пытаясь стряхнуть снег с волос. — Морально… потребуется реабилитация. Ваш пёс… очень энергичный. — Он обычно не такой! — поспешно заверил Чонгук, помогая Чимину подняться. Его взгляд скользнул по лицу омеги, по рыжим кудрям, прилипшим ко лбу, по смешным снежинкам на ресницах, и что-то в его груди дрогнуло. — Он дисциплинирован. Это ваш… пушистый реактивный снаряд его спровоцировал. — Мой «пушистый реактивный снаряд» по кличке Пончик просто выражал радость жизни, — парировал Чимин, наклоняясь, чтобы распутать поводки. Его пальцы случайно коснулись руки Чонгука. Искра. Маленькая, но отчётливая. Чимин дёрнулся, будто обжёгся. Два года никаких прикосновений. Два года. — А вашего красавца как зовут? — Бам, — сказал Чонгук, и его голос прозвучал как-то тише, грубее. Он тоже почувствовал этот разряд. Этот чистый, свежий запах после дождя и чего-то сладкого, пряного — может быть, имбирного печенья — исходивший от омеги, смешивался с его собственным и создавал что-то… головокружительное. Они стояли в заснеженном парке, оба в снегу, оба с перепутанными поводками, а их собаки уже мирно обнюхивали друг друга. Над ними горели гирлянды, и где-то вдалеке играла рождественская песня. — Извините за… это всё, — пробормотал Чонгук, чувствуя себя нелепым подростком. — Вы нас тоже извините, — улыбнулся Чимин, и его улыбка была немного грустной, но настоящей. — Кажется, наши поводки теперь связаны намертво. Они молча принялись распутывать узлы. Пальцы снова соприкасались. Взгляды встречались и тут же отводились. Воздух между ними искрил от приятного смущения.

***

Распутать поводки в вечернем парке под мерцанием гирлянд оказалось почти так же сложно, как разобраться в собственных внезапно вспыхнувших чувствах. Они стояли так близко, что Чимин чувствовал тепло, исходящее от Чонгука, и этот чужой, но невероятно притягательный альфий запах — морозный воздух зимнего леса с нотками сосны. Его собственные инстинкты, два года находившиеся в спячке, зашевелились с тревожным ропотом. — Кажется, тут морской узел, — пробормотал Чонгук, его сильные пальцы аккуратно разминали синтетическую ленту. — Морской узел в парке посреди Сеула. Очень романтично, — с лёгкой иронией заметил Чимин, поймав себя на том, что наблюдает за движением рук альфы. «Чимин, стоп. Ты же знаешь, к чему это приведет снова. Ты уверен?» Конечно, не уверен, но сердцу не прикажешь. Оно уже всё решило для себя. Наконец путаница из поводков была распутана. Они стояли, держа поводки, в неловком молчании. Бам, величественный и спокойный, сидел у ног Чонгука, а Пончик тыкался носом в его ладонь. — Пончик-а, не приставай, — мягко отозвался Чимин. —Ничего страшного, — Чонгук неожиданно улыбнулся, и это преобразило всё его строгое лицо. Он почесал Пончика за ухом. — Он… как солнечный зайчик. — В отличие от вашей грозовой тучи, — кивнул Чимин в сторону Бама.— Ой, простите, — испугано он прикрыл рот рукой, а то вдруг хозяин обидится. Но Чонгук рассмеялся. Звучно, по-настоящему. Этот смех был таким же неожиданным и приятным, как глоток горячего кофе в мороз. — Он не грозовой, он… сосредоточенный. Как я на работе. Кстати, я Чонгук. Архитектор. А вы? — Чимин. Ветеринар. Лечу тех, кто в жизни не строит козней, — ответил он, и в глазах мелькнула тень старой боли, быстро скрытая мягкой, немного грустной улыбкой. Он машинально протянул руку для формального, вежливого рукопожатия. И тут же пожалел — на улице мороз, а он без перчаток, пальцы наверняка ледяные. Чонгук, не задумываясь, принял его руку в свою. И… замер. Рука Чимина была не просто холодной. Она была ледяной, почти бесчувственной, как будто он провёл на морозе не двадцать минут, а несколько часов. И такая… хрупкая в его широкой, тёплой ладони. Контраст был поразительным: его собственное тепло, исходившее от разгорячённого после падения и смущения тела, и этот холод, словно говорящий о внутреннем одиночестве, которое длится дольше одной зимней прогулки. Инстинкт забился в груди Чонгука мощным, неотменимым толчком. Согреть. Защитить. И никогда не отпускать. Ещё никогда он не чувствовал ничего подобного. Это было не мимолётное влечение, не вежливый интерес. Это было глубже — что-то древнее и безошибочное, заговорившее у него в крови. Как будто невидимая нить, всё это время лежавшая в спячке, вдруг натянулась, упругая и живая, соединив его с этим незнакомцем в снегу. Он не выпустил его руку. Не мог. Просто стоял, держа её, будто пытаясь передать всё своё тепло через это единственное прикосновение. Его большой палец почти сам собой провёл по ледяным костяшкам Чимина — осторожный, едва уловимый жест, полный немого вопроса и ещё более немого обещания. Взгляды их встретились — и в них, сквозь облако пара от дыхания, промелькнуло осознание. Резкое, как удар тока. Оно прошило их обоих одновременно, заставив Чимина едва заметно вздрогнуть, а в груди Чонгука всё сжалось, а потом расправилось в чувстве невероятной, оглушительной правильности. Они — истинные. Мысль пронеслась не словами, а чистым, неопровержимым знанием на уровне инстинкта, сильнее любого логического довода. Этот омега с дрожащими от холода ресницами и хрупкими запястьями был его. Судьбой. Ответом на вопрос, который Чонгук даже не успел задать. Удивление в карих глазах Чимина медленно растаяло, сменившись не просто смущением, а шоком от того же самого откровения. В его взгляде читался немой вопрос, паника, надежда и то же самое потрясённое узнавание. Он не отдёрнул руку. Он позволил ей остаться, оттаивая в этом неожиданном, молчаливом укрытии, будто и его собственное тело признавало в Чонгуке то, чего так долго ждало. Вокруг них будто стихли все звуки — шум с улицы Сечжон-но, музыка из кафе, даже шелест ветра в голых ветвях. Остался только этот мостик из тепла и льда, и тишина, гудевшая от невысказанных вопросов и громового биения двух сердец, впервые нашедших синхрон. Они простояли так, казалось, целую вечность, но наверное, всего несколько секунд. Этого хватило, чтобы мир перевернулся с ног на голову. Чтобы из случайного столкновения в парке это превратилось в начало. В судьбу. И тогда Бам, уставший от непонятного бездействия, громко и отчётливо тявкнул, разрушая хрустальную сферу момента, но это уже не в силах было разорвать только что родившуюся между ними невидимую связь. Заклинание развеялось, но тишина между ними осталась — теперь густая, звучная, наполненная только что прозвучавшим в их душах откровением. Чимин первым отвёл взгляд, опустив его на их всё ещё соединённые руки. Его пальцы в ладони Чонгука больше не были ледяными. Просто прохладные, и от этого контраста кожа Чонгука горела. — Вы… ты тоже почувствовал? — голос Чимина был тихим, почти шёпотом, полным недоверия и какой-то болезненной надежды. Он не смотрел в глаза, будто боялся увидеть там отрицание или, что ещё страшнее, подтверждение. Чонгук не стал притворяться, что не понимает. Притворяться сейчас было бы кощунством. — Да, — собственный голос прозвучал хрипло. Он сглотнул. — Это было как… удар током. Ты понял сразу? Чимин медленно кивнул, наконец подняв на него взгляд. В его карих глазах стояла буря: паника, неверие, страх… и под этим всем — крошечное, едва тлеющее пламя чистой, неистовой радости. — Как будто что-то щёлкнуло внутри. На месте, где всегда была пустота, — он вдруг фыркнул, нервно, почти истерично. — Это же безумие. Мы даже имён не знали пять минут назад. — Знаем теперь, — тихо, но твёрдо сказал Чонгук. Его палец снова провёл по его костяшкам, теперь уже утверждая, а не спрашивая. — Чимин. Оттого, как он произнёс его имя, по спине омеги пробежали мурашки. — Что мы будем с этим делать? — выдохнул Чимин, и в его голосе прозвучала вся его уязвимость. История с Кихёном стояла между ними призраком. Истинность — не гарантия от боли. Она лишь гарантия, что боль будет в тысячу раз сильнее, если что-то пойдёт не так. Чонгук понял это без слов. Он видел эту тень в его глазах. И его следующий шаг был самым важным в его жизни. Он не стал давать громких обещаний, которых не мог гарантировать. Не стал говорить о вечности. Вместо этого он сделал то, что чувствовал сейчас. Он медленно, давая Чимину время отпрянуть, поднял их соединённые руки и прижал ладонь Чимина к своей груди, прямо над сердцем. Сквозь толстый свитер Чимин ощутил его сильное, учащённое биение. —Ты чувствуешь? — спросил Чонгук, не сводя с него тёмного, серьёзного взгляда. — Оно колотится так только из-за тебя. Из-за этого… факта. Я не знаю, что мы будем делать. Но я знаю, что я не могу просто сказать «до свидания» и уйти. Не сейчас. Не после этого. Дай мне… дай нам шанс это обдумать. Не убегай. Это была не просьба альфы. Это была мольба человека, который только что нашёл своё сокровище и боялся, что оно испугается и исчезнет. Чимин замер, чувствуя под ладонью живой, горячий ритм. Этот стук был самым честным, что он слышал за последние два года. Он закрыл глаза на секунду, затем открыл. И в них уже было решение. —Я… я не убегу, — сказал он. — Но, Чонгук… я… В общем, у меня есть печальный опыт в прошлом. И я очень боюсь новых отношений. — Это нормально, — немедленно ответил Чонгук, и в его голосе впервые прозвучала мягкость, бережность. — Мы не будем никуда спешить. Будем потихоньку узнавать друг друга. Хоть со скоростью роста мха. Просто… позволь мне быть рядом. Чимин кивнул и его щёчки покрылись лёгким румянцем смущения. Альфа наконец разжал пальцы, отпуская его руку. Но связь уже была установлена. Она висела в воздухе между ними, осязаемая, как дорожка из лунного света на снегу. — Тогда… может, прогуляемся ещё? — сказал Чимин, глядя на темнеющее небо. — Позволь проводить вас, — мягко, но настойчиво попросил Чонгук. — Просто… чтобы убедиться, что вы дошли безопасно до дома, а то ведь скользко и всякое такое… Чимин улыбнулся и кивнул, и они зашагали по аллеям парка, освещённым рождественскими огнями. Снег начал падать пушистыми хлопьями, но теперь он казался уютным, частью этой невероятной вечерней прогулки. На их пути показался маленький павильончик: жёлтые лампочки, гирлянды, запах горячего шоколада и корицы, который сразу обволакивал, как тёплое одеяло. Чонгук остановился и повернулся к Чимину. Тот уже слегка дрожал, щёки и кончик носа порозовели от мороза, и в свете фонарей он казался совсем маленьким. Чонгук молча и осторожно взял ладонь Чимина в свою. Пальцы омеги были ледяными. Он накрыл их обеими своими ладонями, подышал тёплым воздухом, словно пытаясь передать всё своё тепло сразу. — Ты замёрз, — тихо сказал он, не отпуская. — Пойдём. Я хочу угостить тебя горячим шоколадом. Возражения не принимаются. Мой омега должен получить порцию тепла и знать, что теперь есть кому о нём позаботиться. Чимин смотрел на него снизу вверх, ресницы дрожали от снежинок, и в горле стоял комок. Никто за эти два года не говорил с ним так — будто он драгоценный и его можно просто… согреть. — Хорошо, — прошептал он, и голос вышел чуть хриплый. — Только если ты тоже возьмёшь себе. И мы будем пить вместе. — Договорились, — улыбнулся Чонгук, и улыбка получилась такой мягкой, что у Чимина внутри всё перевернулось. Он не отпустил руку, пока они подходили к окошку. Просто держал её в своей, большой и тёплой, переплетая пальцы, будто это было самым естественным делом на свете. — Два горячих шоколада с корицей и взбитыми сливками, — сказал он продавщице, не отводя взгляда от Чимина. — Самых вкусных какие у вас есть. Когда стаканчики оказались в руках, Чонгук передал один Чимину, нарочно коснувшись его пальцев своими. Потом подул на край своего стаканчика и тихо добавил: — Теперь ты точно не замёрзнешь. Я позабочусь. И Чимин поверил. На все сто. Шли они медленно, попивая сладкие и горячие напитки. Разговор лился легко, сам собой, перетекая от смешных случаев с клиентами клиники к строгим дедлайнам в архитектуре. А потом, в паузе, Чимин спросил, почти не глядя на альфу: —А твоя семья… родители истинные или нет? Вопрос висел в морозном воздухе. Чонгук сделал глоток напитка, собираясь с мыслями. — Да. Встретились в универе, папа до сих пор рассказывает, как отец уронил все конспекты в лужу и потом месяц переписывал их заново. У меня два старших брата, один уже женат. Все ждут, когда и я кого-то найду, — он улыбнулся. — Похоже, дождались. Он посмотрел на Чимина, и в его взгляде была такая нескрываемая нежность, что омеге снова стало трудно дышать. — Это… прекрасно, — тихо сказал он. — А твои родители? — осторожно спросил Чонгук. Чимин опустил взгляд на свой стаканчик. —Они живут в Тэгу. Я единственный ребёнок в семье. И… нет. Они не истинные. Мама-бета, папа-альфа. Они познакомились по договорённости, их семьи были знакомы давно. Но… — он сделал паузу, и голос его стал теплее, — они очень любят друг друга. Говорят, что любовь — это выбор, который они делали каждый день. И что никакая «истинность» не сравнится с тем, что они построили сами. Они ни о чём не жалеют. Он сказал это с гордостью, но и с грустью. Их история была другой. Красивой, сильной, но другой. Она доказывала, что можно быть счастливым и без роковой встречи. И в то же время напоминала, что его собственная попытка построить такое же «несудьбоносное» счастье потерпела крах. Чонгук слушал внимательно, не перебивая. — Они мудрые люди, — сказал он наконец. — И сильные. Наверное, от них у тебя эта… внутренняя сила. Которая была видна, даже когда ты замёрз и упал в сугроб. Чимин фыркнул, и грусть отступила. — Спасибо, наверное. За такой комплимент. — Всегда пожалуйста, — улыбнулся Чонгук. Они дошли до подъезда. Разговор о семьях, такой откровенный, стёр последние границы неловкости. — Вот мы и пришли, — сказал Чимин, останавливаясь у знакомой двери. Внезапно стало жаль, что прогулка так быстро закончилась. — Да, — Чонгук посмотрел на него, и в его тёмных глазах бушевала настоящая буря. Он неловко потёр ладонью затылок, но жест был обманчивым. В его позе читалась собранная, готовая к действию энергия. — Так. Может, обменяемся номерами и сходим на свидание? — он подчеркнул слово, делая его официальным и от этого ещё более волнующим. — И чтобы я знал, что вы благополучно добрались домой. Чимин кивнул, сердце колотясь где-то в горле. Он достал телефон, дрожащими пальцами открыл контакты. — Диктуй. Чонгук произнес цифры медленно, чётко, не сводя с него глаз. Чимин записывал, чувствуя, как каждый символ отпечатывается не на экране, а прямо у него в груди. Он набрал «Чонгук» и на секунду замер, не зная, что добавить. «Тот самый альфа»? «С доберманом»? «Истинный»? Он просто сохранил. — Готово, — выдохнул он и сунул телефон в карман, собираясь повернуться, сказать последнее «до завтра» и скрыться в подъезде, чтобы наконец перевести дух. Но не успел он сделать и шага, как Чонгук мягко, но неотвратимо взял его за запястье. Не за руку, как в парке, а именно за запястье, где под тонкой кожей отчаянно стучал пульс. — Чимин, — его имя на губах Чонгука прозвучало как заклинание, низко и хрипло. Чимин обернулся, вопрос застыл на его губах. И в этот миг всё остальное перестало иметь значение. Фонари, падающий снег, скулёж Пончика, пытавшегося вовлечь Бама в игру. Весь мир сузился до тёмного, горящего взгляда, который был так близко. Чонгук не спрашивал разрешения. В том, что произошло между ними в парке, разрешение уже было дано самой судьбой. Он просто наклонился и прижал свои губы к его. Это был в начале нежный, а затем и вовсе голодный, страстный, всепоглощающий. Поцелуй, в котором выплеснулось всё: шок от прикосновения в парке, страх потерять его в следующую секунду, невыносимое желание и та самая, оглушительная правильность. Чонгук отпустил его запястье только для того, чтобы большими, тёплыми ладонями обхватить его лицо, притягивая ближе, глубже. Чимин ахнул в его губы, и мир поплыл. Его руки сами собой вцепились в складки свитера на груди Чонгука, чтобы не упасть, потому что колени подкашивались. Холод, страх, осторожность — всё это сгорело в одно мгновение в этом пожаре. Он отвечал на поцелуй с такой же отчаянной силой, открываясь, позволяя этому чувству наконец-то вырваться наружу. Это было крышесносно. Опустошающе. И восхитительно. Где-то рядом Бам, забытый и явно недовольный таким поворотом событий, тихо, но внушительно заворчал, тычась холодным носом в ногу хозяина. Ему явно не нравилось, что внимание целиком и полностью принадлежит кому-то другому. Пончик же, напротив, воспринял это как сигнал к веселью и с радостным визгом начал прыгать вокруг сплетённой пары, пытаясь привлечь внимание Бама обратно к себе. Парни оторвались друг от друга, только когда воздух закончился, разлетаясь короткими, прерывистыми вздохами в морозную ночь. Лбы их соприкасались. Губы горели, отёкшие от поцелуя. — До завтра, — прошептал Чонгук, и это было обещание, клятва, выжженная этим поцелуем прямо в воздухе между ними. —До завтра, — еле выдохнул Чимин, его разум был пуст, тело дрожало от адреналина и невероятного, всё заполняющего тепла. Чонгук медленно, с явным нежеланием, отпустил его лицо, напоследок проведя большим пальцем по разгорячённой щеке. Потом развернулся, свистнул Баму и зашагал прочь, не оглядываясь, будто боясь, что, если обернётся, уже не сможет уйти. Чимин стоял, прижав пальцы к своим всё ещё пылающим губам, и смотрел им вслед, пока Чонгук не скрылся за поворотом. Потом медленно, как во сне, зашёл в подъезд. Его телефон завибрировал в кармане почти сразу. Сообщение от абонента Чонгук: «Если я не позвонил через пять минут, значит, я всё ещё стою за углом и пытаюсь прийти в себя. Этот поцелуй… Это было всё, о чём я думал с той секунды в парке, как встретил тебя. До завтра. Жди меня». Чимин, прислонившись к стене лифта, рассмеялся — счастливо, истерично, беззвучно. Он послал в ответ всего три слова: «С нетерпением жду».