Лапки и хвостики 🐾

🐾🪽🐾

Утро в «Лапках и хвостиках» начиналось, как всегда, с хаоса: кто-то лаял в приёмной, кто-то мяукал в переноске, а белый какаду Ара по кличке Пэкку орал на весь зал: «КРАСАВЧИК! КРАСАВЧИК! ДАЙ СЕМКИ!». Чимин вошёл в клинику, и… все замерли. Даже Пэкку на секунду заткнулся. Потому что доктор Пак, который последние два года ходил с мягкой грустью в глазах и вежливой полуулыбкой, сегодня буквально светился. Щёки розовые, глаза блестят, как после первого снега, а на губах играет такая дурацкая счастливая улыбка, что её невозможно было не заметить. Тэмин, сидевший за ресепшеном в огромном вязаном свитере с оленями, поднял голову от журнала приёма и замер с открытым ртом. — Ого, — выдохнул он. — Пак Чимин, ты что… выиграл миллиард? Или тебя ночью подменили на двойника из параллельной вселенной, где всё хорошо? Чимин смущённо хихикнул и попытался спрятать улыбку за шарфом, но не вышло. — Доброе утро, Тэмин-хён… — Доброе?! Это не просто доброе, это подозрительно доброе! — Тэмин вскочил со стула и обошёл стойку, уперев руки в бока. — Ты выглядишь так, будто свершилось рождественское чудо раньше времени. Рассказывай. Сейчас же! Я твой лучший друг и по совместительству менеджер, у меня есть полномочия. Пэкку на жердочке ожил и захлопал крыльями: — РАССКАЗЫВАЙ! РАССКАЗЫВАЙ! Чимин покраснел до кончиков ушей и начал снимать куртку, явно оттягивая время. — Да ничего такого… просто… вчера в парке… Пончик с Бамом подрались, ну, не подрались, а… запутались поводками… и их хозяин… Тэмин прищурился, как детектив. — Хозяин Бама, значит? Имя, рост, вес, группа крови, размер обуви, чем занимается? — выпалил он на одном дыхании. — Тэмин-хён! — Чимин засмеялся, пряча лицо в ладонях. — Его зовут Чонгук… он архитектор… и… — он замолчал. Глаза стали ещё ярче. — И что «и»? — Тэмин подошёл ближе и ткнул его пальцем в бок. — И он тебя поцеловал? Или ты его? Или вы оба? Или вы просто смотрели друг на друга два часа, пока собаки играли? — Мы… поцеловались, — прошептал Чимин, и щёки стали совсем малиновыми. — Он… он сказал, что не будет торопить меня и всё такое… и я… я всю ночь не спал, Тэмин-хён. Я улыбаюсь как идиот, потому что впервые за два года мне не страшно. Он… и он мой истинный. Тэмин замер. Потом издал такой высокий визг, что Пэкку подпрыгнул на жердочке и заорал: — ИСТИННЫЙ!!! ИСТИННЫЙ!!! КРАСАВЧИК!!! — Тихо ты, пернатый сплетник! — Тэмин замахал на попугая, а потом бросился обнимать Чимина так крепко, что тот пискнул. — Чимини, малыш, я так за тебя рад! Наконец-то! Наконец-то судьба перестала быть стервой! — Тэмин-хён, задушишь… — засмеялся Чимин, но обнял в ответ. — Всё, с этого момента официально объявляю операцию «Счастье доктору Паку»! — Тэмин отстранился, вытирая несуществующие слёзы. — Имя уже есть — Чонгук. Когда приведёшь знакомиться? Я должен проверить, достаточно ли он хорош для моего Чимина. Попугай важно кивнул и выдал на весь зал: — ХОРОШ! ХОРОШ! Чимин закрыл лицо руками, но улыбка стала ещё шире. — Скоро… я обещал ему сегодня вечером встретиться. И… я уже почти не боюсь. Тэмин нежно потрепал его по макушке. — Вот и правильно. А если вдруг что-то пойдёт не так — звони мне, я прилечу с Кексиком, и мы вместе ему наваляем, если он тебя обидит. Попугай тут же подхватил: — НАВАЛЯЕМ! НАВАЛЯЕМ! И весь день в «Лапках и хвостиках» было… необыкновенно хорошо. Не потому что вдруг перестали болеть лапы и хвосты, нет. Просто настроение у всех стало каким-то приподнятым, лёгким, будто кто-то открыл окно и впустил внутрь декабрьское счастье. Кошки, которые обычно шипели на весь кабинет, сегодня мурлыкали Чимину в ладонь. Собаки виляли хвостами чуть энергичнее обычного и не боялись уколов. Даже вечно ворчливый мейн-кун по кличке Генерал позволил себя погладить и не укусил. Тэмин напевал рождественские песенки за ресепшеном и раздавал всем хозяевам сладкие угощения. Пэкку, сидя на своём насесте, периодически выдавал новые хиты: — СЧАСТЬЕ! ЧИМИН ВЛЮБИЛСЯ! И каждый раз, когда он это каркал, в приёмной раздавался дружный смех. Хозяева улыбались, медсёстры переглядывались, а Чимин… Чимин просто светился. Он осматривал пациентов, ставил уколы, гладил по головам и шептал всем одно и то же: — Всё будет хорошо. Честное слово. И в этот день в клинике никто не спорил. Потому что даже воздух пах мандаринами, корицей и чем-то очень похожим на надежду. К обеду клиника немного затихла, в приёмной остались только пожилая такса и её хозяйка. Чимин вышел из кабинета проверить оставшихся клиентов и вдруг услышал знакомый голос у ресепшена: — Добрый день… я к доктору Паку. Можно ненадолго? Он обернулся — и сердце пропустило удар. Чонгук стоял у стойки в длинном чёрном пальто, на котором ещё искрился снег. В руках — большая плетёная корзина с мандаринами, хурмой и гранатами, а сверху торчала крошечная мягкая игрушка- милый мишка. Тэмин, увидев Чимина, хитро подмигнул и громко объявил на всю приёмную: — Доктор Пак, к вам посетитель! Я пока подменю, идите-идите. Чимин подошёл, краснея с каждым шагом. — Ты… как ты вообще нашёл?.. — Ты вчера сказал ведь что работаешь в клинике, я пробил по базе, — тихо ответил Чонгук и улыбнулся так, что у Чимина внутри всё перевернулось. — Не смог до вечера ждать. Соскучился Очень. Он поставил корзину на стойку, шагнул вперёд и, не обращая внимания на удивлённую даму с таксой, просто обнял Чимина — крепко, тепло, пряча лицо у него в шее. — Две минуты, — прошептал ему в кожу. — Просто хочу подышать тобой. Чимин замер, потом обнял в ответ, уткнувшись носом в холодное пальто. Запах. Тот самый, который сводил с ума. — Ты сумасшедший, — прошептал он, но голос дрожал от счастья. — Да. Потому что с ума по тебе схожу. Тэмин демонстративно отвернулся к компьютеру, Пэкку на жердочке тихо каркнул «КРАСАВЧИК!» и отвернулся тоже, будто понял, что сейчас не его время. Чонгук отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть Чимину в глаза. — Можно тебя украсть на минуту? Чимин кивнул, не в силах говорить. Чонгук взял его за руку и увёл в маленький коридорчик за кабинетом, где стоял шкаф с историями болезней и никто не ходил. Там, в полумраке и тишине, он прижал Чимина к стене — осторожно, но твёрдо — и наконец-то поцеловал. Сначала медленно, будто пробуя. Потом глубже, когда Чимин тихо ахнул и сам потянулся навстречу. Поцелуй был тёплый, мандариновый, неторопливый, будто у них впереди вся жизнь. — Я всю ночь думал, как ты пахнешь, — прошептал Чонгук между поцелуями, проводя губами по щеке, по виску, по кончику носа. — И понял, что если не увижу тебя сейчас — просто сгорю. Чимин засмеялся — тихо, счастливо — и сам поймал его губы ещё раз, ещё и ещё. — У меня ещё три приёма… — выдохнул он, когда они наконец оторвались. — Я буду ждать тебя после работы, — Чонгук коснулся его щеки большим пальцем. — С Бамом, он тоже соскучился по Пончику. Чимин закрыл глаза и просто стоял так ещё секунду — в его объятиях, в его запахе, в его тепле. — Спасибо, что пришёл, — прошептал он. — Спасибо, что позволил, — ответил Чонгук и украл ещё один короткий сладкий поцелуй. — До вечера. И ушёл, оставив за собой запах мандаринов и ощущение, что теперь всё точно будет хорошо.

***

Чимин вышел из клиники, поправил шарф и замер. У тротуара, в золотистом свете уличного фонаря, стоял чёрный «Гелендваген». Его фары мягко рассекали опускающиеся сумерки, подсвечивая кружащийся в воздухе снег, словно миллионы алмазных пылинок. В салоне, на заднем сиденье, прилипший носом к стеклу, сидел Бам. Увидев Чимина, доберман тихо, но радостно гавкнул, и его маленький хвост принялся выбивать дробь по коже сиденья, заставляя машину едва заметно покачиваться. Дверь со стороны водителя открылась, и вышел Чонгук. В тёмном пальто, с серьёзным лицом, он обошёл капот и открыл перед Чимином пассажирскую дверь. — Садись, мой омега, — его голос был низким и тёплым, как густой мёд. — Сначала за Пончиком. Слова «мой омега» прозвучали не как собственничество, а как констатация самого важного факта во вселенной. Чимин покраснел до кончиков ушей, чувствуя, как жар разливается под кожей, но послушно забрался в тёплый, пахнущий кожей и древесным ароматом альфы салон. Не успел он пристегнуться, как через спинку сиденья перевалился Бам и попытался лизнуть его в щёку, выражая восторг громким, счастливым сопением. Чимин засмеялся и почесал добермана за ухом. —Я тоже по тебе скучал, красавчик, — прошептал он Баму, но его взгляд через отражение в зеркале поймал взгляд Чонгука. Тот смотрел на омегу, ласково разговаривающего с его собакой, и улыбался. Улыбался так тихо, так по-особенному, с таким смягчением в обычно твёрдых чертах лица, что у Чимина внутри всё перевернулось и потеплело. Эта улыбка была яснее любых слов. Она говорила: «Ты здесь. Ты мой. И это правильно». Семь минут — и они уже были у дома омеги. Дверь квартиры едва успела открыться, как из неё, словно рыжий ураган, вылетел Пончик. Последовали визги, прыжки, безумные круги вокруг ошеломлённого, но явно довольного Бама. Через тридцать секунд в прихожей воцарился хаос: подушки с дивана на полу, тапок в зубах у пуделя, поводки перекручены в тугой узел. Чонгук, не говоря ни слова, ловко поймал сначала Пончика, прижав визжащий комочек к груди, потом аккуратно взял за ошейник Бама. Его взгляд встретился с растерянным взглядом Чимина. — Прежде чем куда-то ехать, — сказал он спокойно, — давай их выгуляем. И они вышли. В тот самый небольшой сквер за домом, где всё и началось вчера. Снег падал крупными, ленивыми хлопьями, превращая мир в тихую белую сказку. Фонари горели тёплым янтарным светом, а гирлянды на балконах соседних домов мерцали, как далёкие созвездия. Пончик и Бам, словно освобождённые пружины, понеслись по свежему снегу, оставляя за собой запутанные цепочки следов. А Чонгук просто взял Чимина за руку, переплёл их пальцы в тёплый нерушимый замок и больше не отпускал. Под самым большим фонарём, в самом центре мягкого светового круга, он остановился. Снежинки падали прямо в этот золотой колодец, медленно и грациозно, словно кто-то невидимый сыпал с неба искрящуюся пыль. — Видишь, как красиво? — тихо спросил Чонгук, его дыхание превращалось в маленькое облачко. — Это всё для тебя. Чимин поднял лицо к небу, позволив снежинкам таять на ресницах, как холодные чистые слёзы радости. И тогда Чонгук шагнул ближе, обвил омегу руками вокруг тонкой талии, прижал к своей широкой груди и уткнулся лицом в тёплый шерстяной шарф на его шее, делая глубокий вдох. — Запах твоего дома, тебя… — его губы едва касались кожи за ухом, отчего по спине Чимина пробежала яркая дрожь. — Я уже никуда не хочу отсюда уходить, так и бы стоял вечность. Чимин медленно поднял голову. Их дыхание смешалось в морозном воздухе, создавая единое трепещущее облачко. В его карих глазах не осталось и тени страха, только тихое ощущение счастья. — Поцелуй меня, — прошептал он, и его голос прозвучал так же ясно, как звон колокольчика в тишине. — Прямо сейчас. Пока снег идёт. Чонгук не ждал второго приглашения. Он наклонился и приник к его губам — медленно, глубоко, с такой бережной нежностью, будто боялся спугнуть хрупкое чудо. Он целовал его губы, уголок рта, щёку, висок, кончик носа, снова и снова возвращаясь к губам, как к источнику тепла. Снег падал им на волосы, серебрил ресницы, таял на их сцепленных пальцах. Пончик и Бам, уставшие от беготни, сидели рядом в снегу и смотрели на них преданными понимающими глазами. Когда они наконец оторвались, их лбы всё ещё были прижаты друг к другу, дыхание сплеталось в одно облачко на морозном воздухе. — Такая встреча бывает только раз в жизни, — выдохнул Чимин, и в его голосе не было страха, только благоговейное изумление. — Как будто все звёзды сошлись, чтобы столкнуть нас именно здесь и сейчас. Улыбка, вспыхнувшая на лице Чонгука, была ярче всех гирлянд в городе. В ней светилось понимание и полное согласие. — Не звёзды, — поправил он тихо, касаясь его щеки костяшками пальцев. — Судьба. И она наконец-то перестала испытывать моё терпение. И поцеловал ещё раз — коротко, но так нежно и властно, что у Чимина подкосились колени, и он уцепился за пальто Чонгука, чувствуя, как земля уходит из-под ног в самом буквальном и прекрасном смысле. Чонгук не отпускал его талию, словно боясь, что хрупкий момент рассыплется. — Знаешь, я хочу показать тебе один ресторанчик. Уверен, тебе там понравится, — его голос приобрёл уверенные, планирующие нотки. — Но сначала нам нужно решить вопрос с нашими хулиганами. — А куда мы их денем? — нахмурился Чимин. — Если оставить одних, они квартиру в щепки разнесут… — Всё под контролем. Рядом есть отличная гостиница для собак, я уже всё проверил. Оставим их там на пару часов. А сами… сначала я накормлю тебя, потом покатаемся на катке, а потом заберём наших мальчишек. Согласен? Чимин посмотрел в его тёмные, полные решимости и нежности глаза и радостно кивнул. Сердце ёкнуло от тёплой волны. «Какой же он… замечательный», — пронеслось в голове. Он понимал, что влюбляется всё сильнее и сильнее, и это чувство было таким лёгким и светлым, что сопротивляться ему не хотелось вовсе. Собачий отель «Woof Palace» встретил их радостным лаем. Пончик, оказавшись на поводке у весёлой сотрудницы, сделал самые грустные, предательски-мокрые глаза в мире. Бам же, напротив, прошёл в указанный ему вольер с видом короля, инспектирующего свои новые апартаменты. Девушка, провожая их, улыбнулась: — Они у вас… очень милые мальчики. Всю смену будут неразлучны, обещаю. Чонгук тихо наклонился к Чимину, его губы почти коснулись уха: — Похоже, у нас теперь общая семья. Полноценная. Ресторан был маленьким, но уютным и тёплым. В камине потрескивали поленья, свечи отражались в тёмном дереве столов. Чонгук заказал всё, не глядя в меню: тыквенный крем-суп с корочкой хрустящего хлеба, идеальный рибай с розовой сердцевиной, воздушное пюре с тончайшими стружками трюфеля. Грушевый сидр для Чимина и чёрный чай для себя. И два десерта — шоколадные фонданы, которые должны были распасться на тарелке от легчайшего прикосновения ложки. Он кормил Чимина с ложки, когда тот смущённо отнекивался, и под столом их колени находили друг друга всё время — тёплый, постоянный пункт соприкосновения в этом новом, волнующем мире. — Кушай хорошо, мой омега, — сказал Чонгук, и в его тоне сквозила забота, в которой не было места для возражений. — Я теперь за это отвечаю. Каток на Seoul Plaza был оживлённым и праздничным. Гигантская ёлка сияла тысячами огней, из динамиков лилась «Last Christmas». Они взяли коньки и смело вышли на лёд. И здесь случился смешной момент: Чимин, оказавшийся на коньках впервые за годы, на третьем круге отчаянно зацепился за рукав Чонгука и потащил его за собой в неконтролируемом падении. Они рухнули в мягкий сугроб у бортика, смеясь так искренне и громко, что на них обернулись другие пары. Снег забился за воротники и украсил ресницы. Чонгук оказался сверху, крепко держа Чимина за талию, и его тёмные глаза сверкали. — Я же говорил, что не отпущу, — прошептал он, и в его словах был намёк на гораздо большее, чем просто помощь на льду. Позже, отъехав в более тихий уголок, они остановились, дыша паром на морозе. Чимин смотрел на огни, на сияющее лицо Чонгука, и чувство полного, абсолютного счастья переполнило его. Чонгук вдруг притянул Чимина к себе и прислонил его спиной к перилам, чтобы тот стоял устойчивее. Просто стоял так, близко-близко, дыхание смешивалось. — Чимин… — Да? — Через пять дней Рождество. У нас дома его отмечают дважды: двадцать пятого декабря и седьмого января. Папа католик, а отец православный, поэтому два стола, два раза подарки, два раза полный дом родных. В этот раз в декабре будет вся семья. Братья, родители, омега брата… Шумно, тесно, но очень тепло, — он замолчал и посмотрел прямо в глаза. — Я хочу, чтобы ты был там. Со мной. Как мой человек. Чтобы я мог подойти к каждому и сказать: это Чимин. Мой истинный. И чтобы ты сидел рядом со мной, ел кимчи и смеялся, когда Юнги-хён снова начнёт петь «Jingle Bells» после третьего бокала. Чимин замер, глаза стали огромными. — Ты серьёзно? Так быстро? — Я так долго ждал тебя. Пять дней — это уже медленно, — Чонгук мягко улыбнулся и провёл большим пальцем по его щеке. — Но если страшно — скажи «нет». Я пойму. Просто знай: для меня ты уже часть семьи. Осталось только познакомить вас. Чимин молчал секунду, потом тихо рассмеялся и сам притянул Чонгука за воротник пальто. — Хорошо. Я поеду. Но ты обязан меня защищать, если братья или родители начнут допрос. — Обещаю, — Чонгук тут же поймал его губы в поцелуй — долгий, тёплый, такой родной. — Я тебя никому не отдам. Даже им. Они отъехали ещё дальше в уголок, где свет гирлянд едва доставал. Стояли, обнявшись, медленно покачиваясь на коньках на одном месте. Чимин уткнулся носом в шею Чонгука и прошептал: — А если я разолью соус на скатерть? — Папа скажет, что это теперь наша семейная традиция. — А если я буду стесняться? — Тогда я буду держать тебя за руку весь вечер. И под столом тоже. Они смеялись прямо в поцелуи, не могли остановиться. Снег падал, огни мерцали, а в груди у обоих было одно и то же чувство: через пять дней у Чимина будет ещё одна семья. А у Чонгука — наконец-то полный дом. Возвращаясь в «Woof Palace», они застали идиллическую картину: в открытом сейчас вольере Пончик спал, свернувшись калачиком, около Бама, а тот обнимал его одной мощной лапой, словно охраняя сон. — Они весь вечер вместе, — шепнула та же сотрудница, показывая им фото на телефоне. — Уже звёзды нашего инстаграма. В машине, по дороге домой, уставшие собаки спали на заднем сиденье, прижавшись друг к другу. Чимин, укутанный в чужой-свой шарф, положил голову на плечо Чонгуку. — Спасибо, — прошептал он, глядя на мелькающие за окном огни. — За лучшее первое свидание в моей жизни. Чонгук повернул голову и поцеловал его в макушку, в самые мягкие белокурые кудри. — Это только начало, — тихо ответил он. — Дальше будет только лучше. Обещаю. У подъезда Чимина была пауза. Машина заглушена, в салоне — тишина, нарушаемая только размеренным дыханием спящих собак. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё: благодарность, нежность, предвкушение завтрашнего дня. Поцелуй у подъезда был другим — медленным, прощальным, но полным безмолвных обещаний. Он говорил о том, что это не конец, а лишь пауза. Чонгук прикоснулся губами к его лбу, к уголкам губ. — Спокойной ночи, мой омега, — выдохнул он, и слова эти были тёплым одеялом, укутывающим со всех сторон. Чимин, уже выходя из машины, обернулся. Его улыбка в свете фонаря была такой же яркой и чистой, как утренний снег. — Спокойной ночи… мой альфа. И они оба стояли секунду, улыбаясь так, будто весь огромный, сложный и прекрасный мир теперь умещался в этих двух простых, самых важных словах.