История одной НЕлюбви

На девятой неделе студенческий совет объявил о большой вечеринке в честь начала семестра, и Олаф буквально не давал никому прохода, требуя, чтобы все пошли, потому что, по его словам, нельзя приехать в Америку и не побывать на настоящей американской студенческой вечеринке, где будет всё: музыка, алкоголь, танцы и безумные конкурсы. — Я не очень люблю вечеринки, — сказала Таня, когда Олаф в очередной раз ворвался к ней в комнату без стука, чуть не застав её в одном белье. — Это потому что ты не была на правильных вечеринках, — заявил он с видом эксперта, устроившись на её кровати, как будто они лучшие друзья, хотя знакомы всего месяц. — Здесь всё по-другому. Здесь весело. — Олаф, в России тоже бывает весело, — Таня натянула футболку и посмотрела на него с раздражением. — И вообще, ты мог бы стучать. — Стучал, ты не услышала, — он пожал плечами. — Короче, ты идёшь. Джи идёт, Карлос идёт, даже Аня согласилась, хотя сначала отнекивалась. При упоминании Ани Таня напряглась, стараясь, чтобы это не было заметно. — Хорошо, пойду, — сдалась она, потому что спорить с Олафом было бесполезно, он всё равно добивался своего, и она уже поняла, что норвежцы на самом деле невероятно упрямые, несмотря на свою кажущуюся расслабленность. *** Вечеринка проходила в большом холле студенческого центра, который превратили в подобие ночного клуба, повсюду мигали разноцветные огни, из колонок гремела музыка так громко, что Таня почувствовала вибрацию в груди, едва переступив порог, и народу было столько, что казалось, сюда пришли вообще все студенты университета. — Ого, — выдохнула Джи, оглядываясь. — Это действительно круто. — Говорил же, — Олаф довольно ухмыльнулся и сразу потащил их к бару, где раздавали какие-то яркие коктейли в пластиковых стаканах. Таня взяла один, понюхала был запах фруктов и спирта, причём спирта, судя по запаху, было побольше, чем фруктов. — Это вообще пить можно? — усомнилась она. — Можно, если хочешь повеселиться, — Карлос уже залпом выпил свой и потянулся за вторым. — Расслабься, Таня, мы же не на экзамене. Она отпила осторожно. Сладко, приторно, но алкоголь чувствовался. Допила половину и огляделась, ища знакомые лица в толпе. Аня стояла у стены, разговаривала с какой-то девушкой, высокой блондинкой в слишком коротком платье, которая явно флиртовала, наклоняясь ближе, касаясь Аниной руки, смеясь над каждым её словом, и что-то внутри Тани неприятно сжалось. — Пошли танцевать! — Джи схватила её за руку и потащила в толпу, не дожидаясь ответа. Таня танцевала, стараясь не смотреть в сторону Ани, но взгляд сам возвращался туда, и она видела, как блондинка всё ближе, всё настойчивее, и Аня улыбается, но как-то отстранённо, вежливо, не так, как улыбалась Тане у костра на пляже. — Ты чего такая хмурая? — Джи толкнула её локтем. — Веселись! — Веселюсь, — Таня изобразила улыбку и допила коктейль, а потом взяла ещё один, решив, что Карлос прав, надо расслабиться. Через час, когда алкоголь приятно разлился по венам, и мир стал чуть более размытым и добрым, на импровизированную сцену вышел парень в яркой футболке с микрофоном, и музыка стихла. — Всем привет! — заорал он, и толпа взревела в ответ. — Кто готов к конкурсам?! Народ загудел, зааплодировал, и Таня подумала, что надо бы отойти подальше, спрятаться где-нибудь в углу, потому что конкурсы на вечеринках это всегда что-то унизительное и странное. Но не успела она сделать и шаг, как ведущий спрыгнул со сцены, пошёл через толпу и схватил за руку именно её. — Вот наша первая участница! — объявил он, и Таня почувствовала, как вся кровь отлила от лица. — Нет, я не хочу, — попыталась вырваться она, но он держал крепко, уже тащил к сцене, а толпа смеялась и аплодировала. — Давай, не стесняйся! — Джи кричала откуда-то сзади, предательница чёртова. На сцене потом уже стояло ещё семь человек, кто-то выглядел напуганным, как Таня, кто-то, наоборот, самоуверенным и готовым к бою. — Отлично! — Ведущий потер руки. — Так, правила простые. Это парные конкурсы. У вас есть тридцать секунд, чтобы найти себе пару. Если не найдёте, вылетаете. Поехали! Музыка заорала снова, все заметались, и Таня в панике огляделась, понимая, что не знает никого из этих людей, и сейчас позорно вылетит на первом же этапе, но тут чья-то рука схватила её за запястье. — Пошли, я буду твоей парой. Таня обернулась. Аня. — Ты… что ты… — У нас десять секунд, — Аня потянула её к себе. — Потом будешь возмущаться. Они встали вместе, и ведущий объявил: — Время! Те, у кого нет пары, спасибо за участие, можете идти. Один парень растерянно спустился со сцены под смех толпы. — Отлично, у нас четыре пары! — Ведущий прошёлся вдоль них. — Первый конкурс — лопаем шарики! Без рук! Только телами! Таня посмотрела на Аню. Та усмехнулась: — Ну что, справимся? — Без вариантов, — Таня сглотнула, когда им дали по шарику. Они встали лицом к лицу, зажав шарик между собой, и по команде ведущего начали давить, и Таня чувствовала тепло Аниного тела, их лица были так близко, что она видела каждую ресничку, каждую веснушку на носу, о существовании которых даже не подозревала. Шарик лопнул с громким хлопком, и они отскочили друг от друга, смеясь. — Победители первого раунда! — заорал ведущий, указывая на них и ещё одну пару. Две другие пары сошли со сцены, и осталось только четыре человека. — Второй конкурс! — Ведущий достал бутылку текилы. — Нужно напоить партнёра. Быстрее всех — проходят дальше! Таня взяла рюмку, налила Ане, та опрокинула, даже не поморщившись, и Таня удивлённо приподняла бровь. — У меня хорошая практика, — пояснила Аня, наливая уже ей. Таня выпила, и текила обожгла горло, но было некогда думать об этом, потому что они уже налили вторую, третью, и в какой-то момент всё смешалось в один пьяный туман, но они справились первыми. — Вы прошли! — ведущий хлопнул Таню по плечу, и она пошатнулась. Вторая пара тоже прошла, остальные отсеялись. — И вот мы в финале! — объявил ведущий, и Таня вдруг протрезвела, потому что в его голосе прозвучало что-то такое, от чего внутри всё напряглось. — Последний конкурс. Самый важный. Самый интересный. Он сделал паузу для драматичности. — Лучший поцелуй! Публика решает, кто выигрывает! Таня замерла. Поцелуй. Она должна поцеловать Аню. При всех. — Чего встала? — Аня повернулась к ней, и в её глазах было что-то тёмное, серьёзное. — Можем сдаться, если хочешь. — Нет, — Таня услышала свой голос как будто со стороны. — Не хочу. — Тогда… — Аня шагнула ближе. Толпа загудела, засвистела, скандировала что-то, но Таня не слышала, потому что весь мир сузился до Аниных глаз, до её губ, до того, как она медленно наклоняется, давая Тане возможность отстраниться. Таня не отстранилась. Их губы встретились, и мир взорвался. Это был не просто поцелуй для конкурса, не какое-то театральное представление для публики, это было настоящее, горячее, отчаянное, и Таня чувствовала, как её руки сами обвивают Анину шею, как та притягивает её ближе, как они целуются так, будто это последнее, что они сделают в жизни. Толпа взревела, но они не останавливались, и в какой-то момент Таня забыла обо всём: о Мише, о России, о том, что это неправильно, что нельзя, что она замужем. Важны были только губы Ани, её руки на талии, её тихий выдох, когда они наконец оторвались друг от друга, тяжело дыша. — Победители! — заорал ведущий, но Таня не слышала. Она смотрела на Аню, та смотрела на неё, и между ними висело столько всего, что невозможно было выразить словами. — Таня… — начала Аня. — Я не могу, — прошептала Таня и сбежала со сцены, протолкнувшись сквозь толпу, выбежала из зала на улицу. Воздух был холодным, свежим, и она жадно глотала его, прислонившись к стене, чувствуя, как колотится сердце, как дрожат руки. Что она наделала? Господи, что она наделала? — Таня! Она обернулась. Аня выбежала следом, остановилась в нескольких шагах. — Прости, — сказала она тихо. — Я не должна была… это был конкурс, просто конкурс, я не хотела… — Не ври, — Таня посмотрела на неё. — Это был не просто конкурс. Аня замолчала. — Нет, — согласилась она после паузы. — Не просто. Таня закрыла лицо руками. — Я замужем, Аня. У меня есть муж. Я не могу… — Я знаю. — Тогда почему? Почему ты поцеловала меня так? — А ты почему ответила? — Аня шагнула ближе. — Ты могла остановиться. Могла сказать нет. Но ты этого не сделала. Таня молчала, потому что это была правда, горькая, страшная правда. — Я не знаю, что мне делать, — призналась она тихо. — Я не понимаю, что со мной происходит. Аня подошла совсем близко, осторожно коснулась её руки: — Таня, я не хочу давить на тебя. Не хочу разрушать твою жизнь. Но я не могу больше делать вид, что между нами ничего нет. Это убивает меня. — А меня, по-твоему, не убивает? — Таня подняла на неё глаза, и в них стояли слёзы. — Я каждый день борюсь с этим. Каждый чёртов день. Пытаюсь не смотреть на тебя, не думать о тебе, но не получается. И сегодня… этот поцелуй… Она не договорила, но было понятно и так. — Что ты хочешь от меня? — спросила Аня. Таня посмотрела на неё, на губы, которые только что целовала, на глаза, полные надежды и страха одновременно, и поняла, что не знает ответа. Точнее, знает. Но боится признаться. — Я не знаю, — солгала она. — Мне нужно время подумать. Аня кивнула, отступила на шаг: — Хорошо. Я подожду. Сколько нужно. Она развернулась и пошла обратно в здание, оставив Таню одну под звёздным калифорнийским небом. Таня опустилась на холодные ступени, обхватив колени руками. Её губы всё ещё хранили вкус поцелуя, её тело всё ещё помнило прикосновения, и она знала, что после сегодняшнего всё изменилось. Нельзя было просто забыть и вернуться к тому, как было. *** Таня сидела на ступенях и плакала. Тихо, зло, срывая злость на себе самой, размазывая слёзы по щекам тыльной стороной ладони и тут же выдавливая новые, потому что они не заканчивались, текли и текли, и вместе с ними вытекала вся та ярость, которую она копила три года. Ярость на Аню — за то, что та появилась в её жизни, за то, что заставила почувствовать то, чего нельзя, за тот поцелуй, который перевернул всё. Ярость на себя — за то, что не смогла остановиться, за то, что ответила на поцелуй так, будто умирала от жажды, за то, что даже сейчас, когда надо думать о Мише, она думает только о губах Ани. Ярость на Мишу — хотя он не виноват ни в чём, абсолютно ни в чём, но злость всё равно была, потому что он там, в России, живёт своей жизнью, пока она здесь разваливается на части. — Fuck, — выдохнула она по-английски, потому что русский мат не передавал всю глубину её отчаяния. Откуда-то из здания донеслась музыка, смех, чей-то пьяный вопль, и Таня вдруг поняла, что не хочет сидеть здесь, не хочет плакать, не хочет думать и анализировать. Она хочет забыться. Хочет перестать быть правильной, ответственной, замужней Таней, которая всегда делает то, что надо, а не то, что хочется. Хочет сделать то, что хочется. Хоть раз в жизни. Была не была. Она поднялась, вытерла лицо, глубоко вдохнула и пошла обратно в здание, где ещё гремела вечеринка, протолкнулась к бару, взяла два пластиковых стакана с яркими коктейлями, не глядя, что там внутри, и вышла прочь, игнорируя удивлённые взгляды. Дорога до общежития показалась бесконечной, хотя идти было минут пять, и всю дорогу Таня повторяла про себя, что это безумие, что она сейчас развернётся и пойдёт в свою комнату, ляжет спать, а завтра сделает вид, что ничего не было. Но ноги несли её вперёд, к лифту, на третий этаж, к двери триста седьмой комнаты. Она остановилась перед дверью, тяжело дыша, сжимая в руках стаканы так, что пластик хрустнул. Постучала. Изнутри — тишина. Может, Аня ещё на вечеринке? Может, это знак, что не надо? Таня уже собиралась развернуться, но дверь открылась. Аня стояла в пижамных штанах и майке, босиком, с мокрыми волосами — видимо, только из душа, и когда она увидела Таню, в её глазах мелькнуло столько эмоций одновременно, что Таня не успела их все считать. — Таня, — выдохнула Аня. — Ты… что ты здесь… — Я принесла выпить, — Таня протянула ей стакан, и голос прозвучал охрипшим, сломанным. — Мы же выиграли. Надо отметить. Аня взяла стакан, но не отпила, смотрела на Таню так, будто пыталась прочитать что-то в её лице. — Ты плакала. — Нет. — Таня… — Можно мне войти? Аня помолчала секунду, потом отступила, пропуская её внутрь, и Таня зашла, огляделась, хотя комната была точной копией её собственной, только вещи другие, и пахло Аниными духами — тем самым свежим, древесным запахом, который Таня чувствовала, когда они стояли слишком близко. Дверь закрылась за её спиной с тихим щелчком. Таня поставила свой стакан на стол, развернулась к Ане, и секунду они просто стояли, глядя друг на друга, и воздух между ними был настолько плотным, что можно было резать ножом. — Я не хочу думать, — сказала Таня тихо. — Не хочу анализировать. Не хочу чувствовать себя виноватой. Хотя бы одну ночь. — Таня, ты пьяная, — Аня осторожно поставила свой стакан рядом с её. — Ты не понимаешь, что говоришь. — Я прекрасно понимаю. — Утром ты пожалеешь. — Может быть, — Таня шагнула ближе. — Но это будет утром. А сейчас я хочу это сделать. — Что именно? — Аня не отступала, но в её голосе звучало напряжение, контроль, будто она из последних сил держалась. Таня сглотнула, подняла глаза, посмотрела прямо в карие, почти чёрные сейчас глаза. — Трахни меня. Тишина. Аня не двигалась, не дышала, просто смотрела, и Таня видела борьбу на её лице — желание, страх, сомнение, всё вместе. — Ты уверена? — спросила Аня хрипло. — Потому что если мы это сделаем, обратной дороги не будет. Ты это понимаешь? — Я ничего не понимаю, — призналась Таня, и голос дрогнул. — Я не понимаю, что со мной происходит. Не понимаю, почему не могу перестать думать о тебе. Не понимаю, почему тот поцелуй был… — она не договорила, но было понятно. — Таня… — Пожалуйста, — Таня шагнула совсем близко, их тела почти соприкасались. — Не заставляй меня уходить. Не сейчас. Аня закрыла глаза, и Таня увидела, как напрягается её челюсть, как сжимаются кулаки, как она борется сама с собой. — Если я сделаю это, — произнесла Аня, открывая глаза, и в них был огонь, — я не смогу остановиться на одной ночи. Ты должна это знать. Я хочу тебя слишком долго, чтобы просто отпустить после. — Тогда не отпускай, — прошептала Таня и потянулась к ней. Их губы встретились, и в этот раз поцелуй был другим — не показным, не для публики, а настоящим, голодным, отчаянным, и Таня чувствовала, как Анины руки скользят под её футболку, как она прижимает её к стене, как между ними не остаётся никакого пространства. — Господи, Таня, — выдохнула Аня между поцелуями, целуя шею, ключицы, и у Тани подкосились ноги. — Ты хоть представляешь, как долго я этого хотела? — Покажи, — Таня запустила пальцы в её мокрые волосы. — Покажи мне. И Аня показала. Они рухнули на кровать, срывая с друг друга одежду, целуясь, касаясь, исследуя, и Таня впервые в жизни чувствовала себя по-настоящему живой, по-настоящему желанной, по-настоящему собой. Анины руки знали, куда прикасаться, её губы знали, где задержаться, и когда она опустилась ниже, устроившись между Таниных ног, и посмотрела снизу вверх, спрашивая разрешения без слов, Таня могла только кивнуть, потому что слова застряли в горле. То, что происходило дальше, было невыносимо сладким, невыносимо правильным, и Таня кусала кулак, чтобы не кричать, хотя стены здесь были толстые, и вряд ли кто-то услышал бы. Когда волны накрыли её, она выгнулась, запрокинув голову, и на секунду мир исчез, остались только ощущения — горячая волна удовольствия, Анины руки, удерживающие её, её губы, продолжающие ласкать, пока Таня не обмякла, тяжело дыша. Аня поднялась, легла рядом, и Таня развернулась к ней, всё ещё дрожа, провела пальцами по её лицу, по губам, которые были влажными от неё. — Твоя очередь, — прошептала она, и Аня улыбнулась — той самой редкой, настоящей улыбкой. — Не обязательно… — Обязательно, — Таня толкнула её на спину, устроившись сверху. — Я хочу. И она хотела. Хотела прикасаться, целовать, слышать, как Аня стонет, теряя контроль, который всегда так крепко держала, хотела видеть, как она срывается, когда Таня делает что-то правильно. Это было неумело, неловко, потому что Таня никогда раньше не делала этого, но Аня направляла её, показывала, шептала, что хорошо, что ещё, и когда она наконец кончила, вцепившись в простыни и выдохнув Танино имя, это было самым красивым звуком, который Таня слышала в жизни. Они лежали потом, запутавшись в друг друге и простынях, тяжело дыша, и Таня смотрела в потолок, чувствуя, как алкоголь выветривается, уступая место трезвости. И страху. — Что я наделала? — прошептала она. Аня повернула голову, посмотрела на неё: — То, что хотела. Наконец-то. — У меня муж, — голос Тани сорвался. — Господи, Аня, у меня есть муж. — Я знаю, — Аня села, натянула на себя одеяло. — Ты сказала это раз десять за вечер. — Потому что это важно! — Для тебя или для меня? Таня молчала, потому что не знала ответа. — Слушай, — Аня взяла её за руку, и прикосновение было таким нежным, что Таня чуть не расплакалась снова. — Я не хочу быть твоей ошибкой. Не хочу быть тем, о чём ты будешь жалеть. Но я не могу притворяться, что между нами ничего нет. Потому что есть. Уже три года как есть. — Я не знаю, что мне делать. — Тогда не делай ничего, — Аня легла обратно, притянув Таню к себе. — Просто останься. На эту ночь. А завтра разберёмся. Таня хотела возразить, хотела уйти, вернуться в свою комнату, в свою правильную жизнь, но тело было слишком уставшим, слишком довольным, и она просто закрыла глаза, устроившись на Аниной груди. — Я всё равно пожалею об этом завтра, — пробормотала она, уже проваливаясь в сон. — Знаю, — прошептала Аня, целуя её в макушку. — Но сегодня ты моя. И Таня уснула, не дослушав, что она ответила, потому что боялась, что ответ был бы слишком правдивым.