Потухшие бабочки

— Сделай мне одолжение. Сынмин нахмурился, не понимая, что за просьба прозвучит из уст Хана. Он наклонился чуть ближе, стараясь уловить каждое слово. — Что угодно, — тихо ответил он, голос был осторожным, будто боялся сделать шаг в неверном направлении. Хан откинул волосы с лица, взгляд был усталым, но необычно спокойным. Улыбка медленно таяла, но в ней ещё оставалась искра того, что когда-то было живым. — …не пытайся меня удерживать. — Его слова прозвучали тихо, почти шёпотом, но каждый звук был точным, не оставлял места сомнению. Сынмин в первые секунды растерялся. Он понял, что это не обычная капризная просьба, а… что-то гораздо глубже, что-то, что нельзя просто игнорировать или исправить словами. — Хан… — начал он, но тут же замолчал, понимая, что любые слова сейчас будут лишними. За окном медленно катились облака, и лёгкий ветер колыхал листья деревьев. Кафетерий был почти пуст, но воздух казался тяжёлым, словно готовился к чему-то неизбежному. — И ещё кое-что — сказал Хан с такой же улыбкой, — Ударь меня посильнее.. Сынмин мгновенно замер. В его глазах вспыхнула смесь ужаса и недоумения. — Хан… что? — голос дрожал, он едва сдерживал себя, чтобы не сделать того, о чём Хан просил. — Зачем? Хан лишь кивнул, его улыбка оставалась слабой, усталой, но настоящей. В ней не было вызова, не было злости — только эта тихая, глубокая усталость, и какое-то странное желание чувствовать боль иначе, чем обычно. Сынмин медленно поднял руку, но она застыла в воздухе. Сердце колотилось в груди, адреналин бился, мешая думать. Он видел, что это не шутка, что это не игра, что Хан больше не может просто «собрать себя». — Я… не могу, Хан… — сказал он тихо, пытаясь подобрать слова, — Я не могу делать тебе больно… Хан тихо вздохнул, взгляд устремлённый куда-то в пустоту. — Ты не понимаешь… — почти шепотом сказал он, — но это единственный способ... почувствовать что-то. Сынмин опустил руку, не зная, что делать. Сердце болело не меньше, чем он чувствовал, что болит Хан. За окном лёгкий дождь начинал барабанить по стеклу, ритмичный, как стук сердца, и казалось, что он слышит только их двоих в этом мире. Хан поднял руку Сынмина и с этой улыбкой сказал: — Я хочу чтобы ты, изо всех сил меня ударил.. Сынмин почувствовал, как пальцы Хана сжали его руку. — Я хочу, чтобы ты изо всех сил меня ударил, — повторно произнёс он тихо, почти спокойно. Сынмин замер. Внутри всё оборвалось. Он понял, что это не просто слова. Он выдернул руку, обхватил Хана за плечи. — Нет, — сказал он твёрдо, — я не сделаю тебе больно. Я… я не позволю, чтобы тебе сделали больно, даже если это ты сам. На мгновение между ними повисла тишина. Улыбка исчезла, глаза Хана дрогнули. Впервые за долгое время Сынмин увидел в них не пустоту, а страх — тихий, детский, оттого ещё страшнее. — Ладно… — Хан выдохнул почти беззвучно. Разочарование прозвучало в каждом слове, как будто он уже заранее знал ответ. — Я всё понял… Он медленно отодвинул стул, не глядя на Сынмина. Несколько секунд стоял, опустив голову, будто боролся с чем-то внутри. Потом повернулся и просто вышел. Дверь кафе мягко звякнула, и на секунду в помещение ворвался холодный воздух. Сынмин не сразу поднялся. Он смотрел на пустое место напротив, где ещё мгновение назад сидел Хан, и чувствовал, как грудь сжалось так же, как тогда, много месяцев назад, когда Хан начал отдаляться. — Хан… — прошептал он, но тот уже растворился среди людей на улице. Сынмин резко встал, чуть задевая стол. Сердце колотилось. Он не мог просто сидеть. Не мог сделать вид, что это был обычный разговор. Он выбежал из кафе, оглядываясь по сторонам. Хана нигде не было видно — словно он исчез так же быстро, как сказал своё «ладно». Сынмин провёл рукой по волосам, пытаясь собраться, но внутри всё кричало. Я не могу оставить это так. Я не могу оставить его одного. Спустя некоторое время Сынмин видит Хана рядом с дорогой без пешеходного перехода. По ней ездили машины на очень высокой скорости. Сынмин бежал, почти не чувствуя ног. Он не видел ничего — ни людей, ни домов, ни проезжающих машин — только Хана, стоящего слишком близко к краю проезжей части. Там, где никто не должен стоять. Где ветер от проносящихся машин ударяет в лицо, как ледяная пощечина. Хан стоял неподвижно, будто его ноги приросли к асфальту. Он смотрел вправо, на приближающийся свет — огромная фара грузовика. Шум мотора был слышен уже отчётливо, он нарастал, становился всё громче, пугающе. Хан слегка выдохнул и сделал заметный шаг вперёд...