Потухшие бабочки

И в этот момент Хана резко дёрнуло назад. Сынмин буквально влетел в него, обхватил его за талию обеими руками и со всей силы рванул назад на тротуар. Они вдвоём упали на холодный бетон. По дороге пронёсся огромный камаз, ветер от него больно ударил по лицу. Сынмин тяжело дышал, прижимая Хана к себе, как будто боялся отпустить даже на секунду. — Ты… что делаешь… — голос Сынмина дрожал, он даже не пытался скрыть этого. — Хан… ты… совсем… Он не договорил — просто уткнулся лбом Хану в плечо. Хан лежал неподвижно. Не сопротивлялся. Только смотрел куда-то в сторону дороги, взгляд всё ещё был пустым. — Зачем ты это сделал? — шёпотом спросил Сынмин, сжимая его сильнее, будто от этого зависела жизнь. Несколько секунд Хан молчал. Потом медленно выдохнул: — Ты всё равно бы не понял… Его голос звучал так тихо, будто сказал это не он, а эхо внутри него. Хан встал и пошло по тратуару, Сынмин пошел за ним, мало ли что ещё он с собой сделает, зелёные кеды Хана шулушили только что выпавшие листья с деревьев. Их хруст разносился очень сильно и быстро, Хан шёл медленно, как будто он не хотел ходить вообще. Они добрались до универа и Хан пошёл к себе в комнату. — Хан! — громко произнёс Сынми — не делай с собой нечего.. — с переживанием сказал Сынмин — пожалуйста.. прошу.. — умоляюще сказал он. Хан лишь кивнул и зашел в комнату, сев на кровать он начал думать, осмысливая свой поступок и поступок Сынмина, у него из уголка глаза пролилась слеза, но он продолжил сидеть с каменно — мёртвым лицом. — Зачем? — спросил Хан — зачем он это сделал? После этого, взгляд Хана упал на канцелярский нож, Хан взял его и посмотрел на него, будто с надеждой и умолением, он положил нож лезвием вниз, прямо на свою руку и сделал царапину. Комната Хана была тихой, настолько тихой, что даже его собственное дыхание казалось громким. Канцелярский нож лежал на его ладони — холодный, металлический, абсолютно безразличный, как будто он сам был продолжением того, что чувствовал Хан. Он провёл лезвием по коже едва-едва, оставив лишь тонкую красную линию. Не больно. Только тепло. Хан даже не поморщился. — Зачем он это сделал?.. — прошептал он едва слышно, будто спрашивал пустоту. Он не понимал. Сынмин должен был отвернуться, пройти мимо, забыть. Но нет — он бежал, хватал, держал, умолял… Слеза снова упала, упала прямо на запястье, рядом с царапиной. Хан стёр её раздражённым движением, будто это была слабость, которую он не хотел признавать.

Тем временем у Сынмина

Он сидел у себя на кровати, держась за виски. Он не видел Хана всего час — а сердце всё равно стучало в тревоге, будто он потеряет его снова. Он открыл телефон и написал тому, кому доверял больше всех в такие моменты. Сынмин: — Хэй, Минхо, помнишь меня, не забыл? Минхо ответил быстро, словно и правда ждал.

Минхо:

— Забудешь тебя. Ты как?

Сынмин: — Я то офигенно, но вот мой друг нет. Небольшая пауза.

Минхо:

— А что с ним не так?

Сынмин: — Помнишь моё состояние в подростковом возрасте? Вот с ним всё так же, только в два раза хуже. На той стороне будто замерли. Лишь через полминуты:

Минхо:

— Оу..

Сынмин: — Ага. Сможешь ему помочь? Ему казалось, что если кто-то и способен понять Хана — то Минхо. Он сам когда-то стоял на краю. Он сам был тем человеком, которого вытаскивали за руку. Ещё одно короткое молчание — и сообщение.

Минхо:

— Постараюсь, только номер его дай.

Хан в это время всё ещё сидел на кровати, глядя на свою руку. Канцелярский нож он не отпустил, но и ничего больше не делал. Просто сидел. Листья за окном тихо стучали о стекло. Этот звук был единственным в комнате, будто сама природа пыталась его удержать. Хан лёг на кровать, будто тело стало тяжёлым, а голова — пустой. Перемотанные бинтами руки он положил поверх одеяла — белые полосы уже пропитывались красным, но он не обратил на это внимания. Он смотрел в потолок, но в глазах всё ещё стояло то медленное падение листьев. Как они кружились… Как их мягко принимала земля… Как никому из них не приходилось бороться, держаться, цепляться. — Почему мне не дают упасть так же, как и этим листьям?.. — голос у него сорвался. Он даже не попытался это скрыть. Боль в руках была тупой, отдалённой, почти неощутимой. Но внутри — всё горело, как будто кто-то провёл по груди раскалённой проволокой. Телефон тихо завибрировал. Хан медленно повернул голову, посмотрел на экран. Неизвестный номер: — Привет, можно познакомиться? Он моргнул. Абсолютно пусто. Без эмоций. Он просто нажал кнопку блокировки и отбросил телефон в сторону, как ненужную вещь. Он зарывался в одеяло, будто в кокон, и улёгся на бок. Комната была почти тёмной, только фонарь с улицы мягко освещал его лицо. — Есть ли смысл просыпаться завтра?.. — шёпот был едва слышным. Не агрессивным. Не отчаянным. Просто констатация факта, будто он спрашивал о погоде. Но стоило мыслям уйти глубже — как перед глазами вдруг появился образ. Рука, что схватила его у дороги. Голос, сорвавшийся от крика. Глаза, полные страха за него. Сынмин. Хан непроизвольно задержал дыхание. Он вспомнил, как тот выглядел, когда тянул его назад с дороги. Как держал за талию так крепко, будто боялся исчезновения. Как умолял: «Пожалуйста… прошу…» И почему-то — совершенно неожиданно — в груди что-то треснуло. Словно ледяная корка дала маленькую трещину. Хан закрыл глаза ладонью. — Он ведь… правда боится за меня… — сказал он самому себе, даже чуть шёпотом. Маленькая, слабая мысль. Но она появилась. И именно она не дала ему полностью утонуть в темноте.

На следующий день

Это был холодный, затканный в серебро небо, день. Хан посмотрел на свой телефон и решил всё таки написать Минхо. Хан сидел на краю кровати, кутая руки в длинные рукава толстовки. Бинты под тканью неприятно натягивались — ночью кровь всё-таки проступила. Телефон лежал рядом. Хан смотрел на него долго… слишком долго. «Зачем я вообще…» — хотел он подумать. Но пальцы уже тянулись к экрану сами. Экран вспыхнул. Чат с неизвестным номером. Тот самый, что вчера написал. Хан медлил ещё секунду… и всё же набрал. Пальцы дрогнули. Хан: — Кто ты? Через несколько секунд пришёл ответ.

Незнакомец:

— Друг Сынмина. Он сказал, что тебе сейчас тяжело.

— Я написал вчера, чтобы не навязываться.

Хан чуть приподнял брови. Сынмин… Он всё-таки рассказал. Хан: — И зачем ты пишешь мне снова? Ответ прилетел тихий, почти спокойный.

Незнакомец:

— Потому что вчера ты не ответил.

— Но если ты пишешь сегодня… значит, хотел, чтобы кто-то был на связи.

Хан сжал телефон обеими руками. Что-то неприятно дёрнуло внутри — раздражение? страх? боль? Хан: — Я не хотел. Просто… открыл чат случайно. Несколько секунд тишины. И потом:

Незнакомец:

— Хорошо. Тогда случайность может поговорить со мной пару минут?

Хан закрыл глаза. Почему он не выкинул телефон в окно? Почему вообще отвечает? Хан: — О чём?

Незнакомец:

— О том, что у тебя на душе.

— Или о кофе. Или о погоде. Не важно.

— Важно, что ты сейчас не один.

Хан тихо выдохнул. Это было непривычно. Слишком мягко. Слишком спокойно. Он даже не представлял лицо человека, который пишет ему такие слова. Хан: — Я не привык… общаться. — И не умею.

Незнакомец:

— Не нужно уметь. Просто отвечай так, как хочешь.

— Или молчи. Молчание — тоже ответ.

Хан смотрел на экран долго, как будто взвешивал каждую букву. И написал: Хан: — Тогда… просто не уходи, ладно? Сообщение отправилось. Он тут же пожалел, что написал такую честность. Незнакомец ответил почти сразу.

Незнакомец:

— Я здесь. И никуда не ухожу.