stigma

Хёнджин задерживается. Спустя обещанных два дня его всё ещё нет, как нет и новостей о том, как скоро будет. Это хорошо, это просто замечательно. Феликс рад. Что может быть лучше, чем хотя бы на какое-то время почувствовать себя в безопасности в собственном доме, верно? Свежую информацию по готовящемуся смещению Феликса, Субин приносит спустя ещё две недели. В его руке увесистая папка, аккуратно придерживаемая длинными пальцами за край, на лице строгая холодность. Когда Субин закрывает дверь спальни, войдя внутрь, Феликс, нервно сглотнув, быстро садится в кровати. Оглядывает папку, невольно приценивая количество внесённых там подозреваемых. — Под пятьдесят, — сообщает Субин, присев на край кровати. Открывает папку со скрепленными резинкой распечатанными листами и протягивает Феликсу. Взяв папку в руки, тот чувствует как подрагивают пальцы от веса и некстати поднявшейся тревоги. Стоит адреналину выброситься в кровь, ускоряя стук сердца, и во рту растекается горечь, а мизинцы немеют. Судорожно пробегаясь глазами по кратким досье с пояснениями о возможной причастности к покушению, Феликс сглатывает сухость в горле. Поднимает взгляд на Субина. — Спасибо, — говорит. — Это огромная работа и я очень благодарен тебе. — Всегда рад быть тебе полезным, — отвечает тот со всей серьёзностью. Подозреваемых много, вычислить из всей этой кучи кого-то действительно требующего внимания сложно. Слишком много, — думает Феликс, снова и снова пробегаясь глазами по каждому из листов. — Меня быстрее убьют, чем я найду того, кто хочет это сделать. А значит с Ёнджуном, как бы ни было неприятно, связаться всё же придётся. Вот же блять...

Хёнджин возвращается в тот же день, ближе к вечеру. За окном шумно от машин и топота. Просыпаясь от шума, Феликс на секунду выглядывает за стекло, а затем, плотно закрыв тяжёлые, бархатные шторы, валится обратно в кровать, вновь засыпая. Видеть младшего брата не хочется, как не хочется и слышать. Как жаль, что Хёнджина всегда волнует только то, чего хочет он сам. Настойчивый стук в спальню выводит из сна, когда небо за окном затягивает сумерками. Вставать сил нет, Феликс чувствует, как горит тела от начинающейся простуды ах, блять, ну серьёзно, я ведь только выздоровел. Кое-как встаёт, дрожащими руками завязав пояс домашнего бардового халата-кимоно. Быстро глянув на себя в высокое резное зеркало у гардеробной, Феликс поправляет растрепавшиеся, слипшиеся от пота волосы. Плетётся, второпях стараясь надеть на лицо нужное покорно-доброжелательное выражение. Кто бы там ни был, — это точно не Субин (Субина Феликс узнает и из-за закрытой двери, и с завязанными глазами), поэтому следует быть готовым светить лицом. Не успевает открыть дверь, как в неё впиваются чужие пальцы, распахивая шире. От неожиданности Феликс шарахается назад, пока Хёнджин, напротив, подаётся всем корпусом вперёд. Переводит взгляд за спину Феликса, рассматривая спальню. — Один? — спрашивает холодно. От его голоса знобит будто он зимней стужи. Что он тут забыл что он тут забыл что он тут забыл, — крутит заевшую пластинку в голове паника. Нервно сглотнув, Феликс всеми силами пытается не отскочить в сторону, заставляя себя уважительно замереть на месте, когда Хёнджин делает шаг вперёд, заходя в комнату. — Уважаемый глава, — несмотря на волнение держит ровным тон. — Рад вас видеть. Во рту сухо от тревоги, сердце, взятое в тиски страха, бьётся об грудную клетку раненой птицей. Голова болит то ли от поднимающейся температуры, то ли от набирающего обороты беспокойства. Ну зачем он опять пришёл? Зачем? За что? Дверь с тихим щелчком закрывается, Хёнджин толкает её рукой не глядя. — Почему продолжаешь говорить со мной так формально, когда мы одни? Разве я не сказал прекратить? — безэмоционально напоминает, упираясь взглядом в лицо Феликса. — Как я могу? Обращаться к уважаемому главе так- — Хватит, — припечатывает Хёнджин резко и грубо. — Говори со мной, как сказано говорить. Вот теперь это приказ. И Феликс ослушаться права не имеет, только кивает покорно. — Ты не вышел встречать меня, — произносит осуждающе Хёнджин. — Тебе было плохо? Нет, я просто не хотел тебя видеть. — Да, прошу прощения, — без капли вины отвечает Феликс. Опускает голову чуть вниз, глядя на брата исподлобья. Настороженно, напряжённо. Тот лезет рукой в карман потёртой тёмной байки, доставая оттуда длинную деревянную коробочку с эмблемой японской десертной. Протягивает, не пытаясь подойти ближе, но призывая Феликса приблизиться самому. — Подарок, — произносит. И добавляет интимно тихо, вызывая приступ тошноты одной своей интонацией. — Я выбрал самые вкусные, хён. Не называй меня так, — хочет взвыть Феликс. — Не смей так меня называть. Вместо этого сжимает зубы, натянуто улыбаясь. — Благодарю за заботу, — говорит до сладкого вежливо. На несколько секунд Хёнджин замирает, смотрит в глаза своими неживими. Феликс молится, чтобы он ушёл. Быть рядом с братом один на один вызывает царапающую тревогу в горле и дрожь в руках. И факт, что Феликс сейчас слабее, чем обычно, не делает ситуацию лучше. — Всегда пожалуйста, — отвечает Хёнджин и Феликс может поклясться, что слышит в его голосе нотки отравляющей насмешки. Это плохо. Волю эмоциям Хёнджин даёт редко. И куда лучше, когда на нём надета обычная ледяная маска. Потому что давящий в себе эмоции Хёнджин безопаснее дающему им выйти наружу Хёнджина. Дёрнув рукой с зажатой в ней коробочкой, тот напоминает о себе, отвлекая от размышлений, и отдаёт новый приказ, не терпящий возражений: — Возьми. Да блять. Продолжая источать учтивость, Феликс оставляет короткий поклон, нехотя подходя ближе. Протягивает руку, собираясь взять коробочку. Но стоит ему оказаться ближе и Хёнджин быстро хватает за запястье и рывком притягивает к себе. Боль стреляет по нервным окончаниям. Феликс резко втягивает воздух носом и испуганно затихает в вынужденных объятиях, замерев лицом у изгиба плеча брата. — Что же ты, хён, — совсем не свойственно ему эмоционально усмехается Хёнджин, расползаясь полным сладкой гнили шёпотом под кожей. — Я так стараюсь на благо клана, а ты даже отблагодарить меня должным образом не можешь? Просто выйти и поприветствовать было бы достаточно, но ты не сделал даже этого. Как эгоистично с твоей стороны. Его свободная рука ледяной змеёй медленно скользит по талии Феликса, поправляя и так плотно сидящие полы халата. Холодное дыхание у уха покрывает кожу инеем, когда Хёнджин шепчет, обнажая истинное, пропахшее гнилью нутро: — Обнимешь меня, Ликси? Я так устал, мне не хватает ласки. Вот он, всеми почитаемый уважаемый глава. Прижимает к себе, прикрываясь объятьями, пока лапает тело родного брата как кусок мяса, упираясь возбуждённым членом в бедро. От всего этого так тошно, что хочется расплакаться и забиться в угол, но Феликс покорно стоит на месте, не смея перечить. — Обними, не упрямься, — ведёт носом по тонкой шее, с проглядывающимися под ней ветками вен, Хёнджин. — Всего один разок. — Хёнджин, — сломленным шёпотом произносит Феликс, упираясь дрожащей ладонью брату в грудь, пытаясь хоть как-то увеличить расстояние между ними. — Ох, ты вспомнил как меня зовут? — хмыкает саркастично тот. — Ну надо же... Ладонь скользит к пояснице, поглаживает, вжимая истощённое болезнью тело в своё. Медленно, но твёрдо стягивая халат, обнажая костлявые плечи. — Хёнджин, подожди... — Я устал, Феликс, устал, — шепчет Хёнджин быстро и раздражённо, теряя прежнюю издёвку. — Я ебать как устал. Обними уже меня, мать твою, или я заставлю тебя это сделать. Дверь спальни щёлкает, открываясь, и, резко вскинув голову, Хёнджин мигом фокусирует цепкий взгляд на вошедшем в спальню Субине. Лицо меняется как по щелчку пальцев, становясь холодным, отстранённым. Отпуская Феликса, делает шаг в сторону. — Уважаемый глава, — приветствует Субин, почтительно склоняясь в поклоне. — Выйди, — произносит Хёнджин сухо. Бросив внимательный взгляд ему за спину, Субин быстро сканирует глазами Феликса. Тот, прижав съезжающий с тела шёлковый халат к груди дрожащими руками, смотрит нечитаемым взглядом в пол. Грудная клетка вздымается в сорванном темпе сбитого дыхания. Моргнув, Субин возвращает взгляд на главу, произносит твёрдо: — Господину Феликсу пора принимать таблетки. — Перечишь? — приподнимает бровь Хёнджин, мрачнея. — Ни в коем случае, уважаемый глава. Но вы сами отдали мне приказ заботиться об господине Феликсе. И это то, что я делаю прямо сейчас: исполняю ваш приказ. Губы Хёнджина растягиваются в кривой однобокой улыбке. — Какой верный сторожевой пёс. Неторопливо, с напускной ленцой подходит ближе, останавливаясь на расстоянии одного шага. Окидывает телохранителя пренебрежительным взглядом. — Не забывай, кто тебя кормит, Чхве, — бросает. — Или придётся опять жрать на псарне, с себе подобными. Оборачиваясь к Феликсу, Хёнджин берёт его за руку, опуская в ладонь коробочку с дайфуку. Задерживает свои ледяные пальцы на чужой коже дольше нужного, прежде чем отпустить. — Приятного аппетита, хён. Сглотнув стягивающую горло леску, Феликс кивает. Глаза горят от просящихся как можно скорее наружу слёз. Стоит Хёнджину, удовлетворившись ответом, выйти из комнаты, Феликс тут же рухает на пол, не в состоянии выстоять на подгибающихся ногах. Коробочка выпадает из ослабевших рук, треская крышкой. Субин подлетает сразу, помогая подняться и дойти до кровати. Феликса трясёт в ознобе, лицо горит от поднявшийся лихорадки. — Температура, — взволнованно бормочет Субин, касаясь мокрого от пота лба. — Сейчас позову врача. Услышав это, Феликс испуганно цепляется скрюченными от спазмов пальцами в его рубашку, просит, глядя в глаза: — Не уходи, Субинни, не уходи, мне страшно. Всхлипывает, роняя постыдные от своей беспомощности слёзы. Субин подаётся ближе, позволяя спрятать лицо на своей груди. И Феликс плачет, давя всхлипы и пачкая слезами хлопковую ткань. — Не хочу таблетки, не хочу врача, не хочу. Надоело, — сбивчиво шепчет. — Дом этот не хочу. И Хёнджина... Этого сраного Хёнджина... — Стоит ли мне спросить, что случилось? — спрашивает Субин негромко. Феликс поднимает голову, встречаясь с ним взглядами. И, прикусив губу, качает головой. — Мне надо знать, от чего тебе защищать, — мягко настаивает Субин. Повисший в воздухе жирный намёк пугает до мурашек на коже. Никто в этом мудацком клане не имеет никакого права защищать от уважаемого главы, потому что решения и действия Хёнджина неоспоримы. Тем более такой рядовой подчинённый, как Субин. — Не лезь в это, — просит-приказывает Феликс. Отпуская ткань рубашки торопливо скидывает халат, нагой забираясь под одеяло. Накрывается с головой, оставаясь наружу лицом, следит, как Субин встаёт с колен, поднимая халат и, аккуратно сложив, кладёт на софу у спинки кровати. — Я принесу лекарства, — сообщает Субин, направляясь к двери. Но замирает, обратившись в слух, когда слышит тихий шёпот за спиной: — Он... помешан... на своих больных фантазиях с... с моим... участием... Собственные слова душат, Феликс торопливо прячет лицо под одеялом, скручиваясь в клубок, прижав колени к груди. Глаза жжёт от повышенной температуры и очередных жаждущих свободы слёз. Феликс даёт им волю, только когда осторожно щёлкает дверь спальни, закрываясь. Худшее во всём этом — признать, даже в мыслях, что Феликс прекрасно знает, зачем Хёнджин оставил его в живых. Мерзкая, липкая, как пот в жаркий летний день, правда хлещет стыдом по щекам, опаляя их красным. Феликс — это жалкая, некому ненужная пыль на антикварной вазе, пользы от которой нет и в помине. И если бы не поехавший головой младший брат, то его бы давно стёрли с дорогой утвари пропитанной спиртом тряпкой. «Ты должен быть благодарен, бесполезная ты дрянь», — любит повторять мать. — «Хёнджин дал тебе место, дал работу». Должен быть благодарен, должен быть благодарен, должен быть благодарен, — повторяет Феликс, дрожащими руками смывая с себя чужие, испачкавшие инеем даже через ткань халата, прикосновения в ванне. Нет ничего страшнее смерти, — убеждает себя, кусая губы до крови. — И пока я жив, мне не страшно ничего. Аминь. Не трогал меня ведь все эти годы, так какого хера снова начал? — думает раздражённо-напуганно. И застывает. Сердце вмиг задыхается от осознания реальности: даже если Хёнджин не сделал ничего в течение стольких лет, не значит, что он не сделает этого вообще. Хёнджин привык получать своё. А то, что ему не дают добровольно, он отбирает насильно. Чудесная жизненная позиция для главы клана. Ужасная, для человека, уже несколько лет горящего желанием выебать своего родного старшего брата. В спальне тепло, Феликс выходит из ванной закутанный в большое махровое полотенце и сразу забирается обратно под одеяло. Лекарства сбили жар спустя мучительный час, Субин ушёл спустя ещё час, давая побыть наедине со своими мыслями. С мыслями о том, например, какая участь ждёт Феликса, если он добровольно не даст Хёнджину того, чего тот хочет. Почему снова лезет? — нервно мнёт пальцами ткань одеяла Феликс, по-детски пытаясь спрятаться от внешней угрозы зажмурившись. — Я ведь и так... Сглотнув ком в горле, Феликс быстро качает головой, пытаясь выбросить из неё липкие воспоминания. Это не то, о чём стоит думать, не то, о чём стоит вспоминать. Одна мысль вызывает болезненные мурашки на коже, больше похожие на гнойные волдыри. Было и было, — разгрызая губы до крови пытается успокоить себя Феликс. — Было и было. Забудем. Забудем, забудем, забудем. Да как тут забыть, когда он снова... Ситуацию усугубляет факт, что портить отношения с Хенджином нельзя. Уважаемому главе ничего не стоит свернуть шею старшему брату, услышав от него «Нет». Их отношения никогда не были такими, какими должны быть отношения между братьями. Что обидно вдвойне, учитывая как старался Феликс быть хорошим старшим для своего младшего. Никакой ненависти не было и в помине, Хёнджин в детстве ходил за Феликсом как утёнок за первым попавшимся на глаза после вылупления человеком. И Феликс был рад иметь в этом проклятом доме хоть кого-то, кому он нужен, окружая Хёнджина той любовью, которую только способен был дать. До тех пор, пока в голове младшего брата что-то не закоротило, сделав из Феликса объект сексуального желания. «У гнилых людей всегда есть гнилые мысли», — учил в детстве дед. Но Феликс и представить в то время не мог, насколько гнилыми они могут быть.

。。。。

Тревога свербит надоедливым зудом под кожей, Феликс пытается заглушить её чтением досье подозреваемых, изучая их досконально от и до, пока сидит в своей комнате безвылозно почти неделю. — Он уехал? — спрашивает первым делом у пришедшего проведать его Субина. Тот смотрит с прикрытым сочувствие и медленно качает головой. Нет, Хёнджин всё ещё здесь. Блять. Когда же он уже свалит? Выходить из комнаты, чтобы попросить у Хёнджина разрешение встретиться с Ёнджуном, страшно. Однако страх за свою жизнь пересиливает, заставляя Феликса на трясущихся ногах выйти из своей комнаты в поисках брата, спустя ещё несколько дней. — Уважаемый глава в своём кабинете, — вежливо поклонившись сообщает горничная. Улыбнувшись ей с мягкостью и дружелюбием, Феликс кивает в ответ: — Спасибо, Джехё. Та смущённо улыбается в ответ. Взаимоотношения с персоналом у Феликса построены на взаимном уважении. Иметь хорошие отношения с такими всегда полезно: можно узнать интересные сплетни и не бояться, что тебе плюнут в еду. Спустившись на первый этаж, он медленно идёт к нужной двери. Там, замерев тенью, стоит Тэхён. Руки сложенны впереди, одна на одну, на груди спортивная водолазка, в кобуре на поясе пистолет и армейский нож. Глава личной охраны всегда шляется где-то рядом с Хенджином, как и положено верному телохранителю. И то, что Феликс — самый бесполезный из всех в этом клане, каким-то хреном имеет личного телохранителя, как и уважаемый глава, вызывает вопросы. У Феликса в том числе. — Добрый вечер, — вежливо-мягко улыбается. Скосив на него взгляд, Тэхён не отвечает. Никогда не отвечает. Даже в лице не меняется. Натренированный ублюдок. Тем не менее, отчитаться перед ним, что тут забыл, Феликс обязан. — Я хочу поговорить с уважаемым главом, — говорит. — Могу я? — Занят, — безэмоционально бросает Тэхён. — Скажи, что это я, — аккуратно настаивает Феликс, продолжая давить улыбку. — Пожалуйста. Думаю уважаемый глава сможет уделить мне несколько минут. И видит, видит чётко, как Тэхён едва заметно дёргает уголком губ в насмешке вот же ублюдок, прежде чем повернуться к двери, постучав в неё два раза. — Кто? — раздаётся сухой, холодный голос Хёнджина с другой стороны. — Ваш брат. Заминка, за время которой Феликс успевает передумать и загореться желанием трусливо сбежать обратно в свою комнату, спрятавшись под одеялом. — Впусти, — отвечает Хёнджин, отрезая путь к отступлению. Отойдя в сторону, лицом к Феликсу, Тэхён молча оглядывает его с головы до ног цепким взглядом. И дураку понятно, с какой целью. — У меня ничего с собой нет, — говорит Феликс. — Проверять будешь? На нём только наспех надетая футболка и домашние штаны. Носить на личную встречу с главой клана оружие — смерти подобно, потому что смерть вслед за таким отношением и последует. Тэхён молча кивает на дверь и Феликс, сглотнув, хватается за ручку, входя. В кабинете тихо как в склепе, а ещё холодно из-за открытого окна, выходящего видом на заснеженное поле внутреннего двора поместья. Поёжившись от мороза, Феликс прикрывает за собой дверь и, под пристальный взгляд Хёнджина, сидящего за тёмным дубовым столом напротив, делает несколько шагов вперёд. — Что такое? — тут же переходит к делу тот, откинувшись на спинку стула. На столе небрежный ворох бумаг, ноутбук горит синим экраном, как и рядом лежащий планшет. В тонких пальцах Хёнджина карандаш и Феликс предпочитает смотреть на него, чем на лицо брата. — Я хочу съездить к Ёнджуну, — говорит. — Нет, — отвечает Хёнджин. — Я уже сказал: хочешь повидаться с ним — зови сюда. Прямо у твоего носа такие вещи обсуждать? Ещё чего. — Хочу прогуляться, — пытается снова Феликс, меняя стратегию. — За одно зайду к тёте. — Нет, — повторяет Хёнджин не меняясь в интонации. Как же хорошо, когда тебя нет дома, блять. — Хорошо, я позову Ёнджуна сюда, — сдаётся Феликс, прекрасно зная, что не имеет никакой власти диктовать условия. — Отлично, — кивает Хёнджин. Феликс продолжает пялиться на карандаш в его пальцах, пока чувствует на себе взгляд брата. От холода кожа даже под одеждой покрывается мурашками. Феликс торопится уйти. Собирается, но не успевает и шага сделать, когда Хёнджин догоняет неприятным: — Сначала поужинай со мной, хён. Я не хочу есть один. А я не хочу есть и тем более не хочу есть с тобой, — думает Феликс. Вслух говорит елейно: — Конечно. Буду рад составить компанию. Ужин испорчен не начавшись. В столовой тихо. Как бывает тихо каждый раз, когда в ней нет матери или отца. Столовые приборы негромко стучат по тарелкам. Феликс без аппетита отправляет в рот кусок курицы, предварительно отрезав ножом. Всё по этикету. Даже без цепкого присмотра матери, Феликс не может не делать всё, как учили, вбивая знания криками и хлёсткими ударами. Сидящий через три места во главе стола Хёнджин, поставив локоть на край и подперев кулаком голову, поднимает пустой бокал, тутже получая в него красное сухое от быстро среагировавшего прислуги. Осушает одним глотком, подставляет бокал снова. Феликс его примеру не следует: алкоголь всегда переносится и без того слабым организмом плохо, что уж говорить про то, когда всё ещё время от времени лихорадит. — Почему ты сел так далеко? — спрашивает Хёнджин. В голосе нет упрёка как такового, но Феликс его слышит чётко и ясно. Не знает, как ответить на вопрос, на который Хёнджин и так ответ знает. Потому молчит, продолжая насильно пихать еду в рот. — Поговори со мной, — не требует, просит Хёнджин. От такого всегда желудок крутит виной. Каким бы говном Хёнджин не был, он всё ещё семья, младший братишка, что в детстве просился спать вместе, боясь остаться один. Теперь тоже просится, — с горькой улыбкой думает Феликс. Поднимает голову, встречаясь взглядами с Хёнджином. Отсчитывает одну, две, три, четыре минуты, прежде чем отвернуться обратно. Смотреть Хёнджину в глаза дольше невыносимо по многим причинам. — У меня нет ничего интересного, чтобы рассказать уважаемому... — Феликс запинается, — моему уважаемому младшему брату. — Как дайфуку? — не отстаёт Хёнджин, опрокидывая в себе третий бокал вина. — Вкусные, — врёт Феликс. Он к ним не притронулся, выбросив в мусорное ведро в тот же день. — Я выбирал самые вкусные для тебя, хён. И с чего вернул эту ебаную моду снова называть Феликса именно так? Тошно. Так тошно, что и кусок больше в горло не лезет. — Хватит пить, — непривычно для своей покорной роли сухо бросает Феликс, откладывая столовые приборы. — Люблю когда ты такой, — отвечает Хёнджин. — Когда показываешь, что живой, знаешь? Что можешь быть живым. Пиздит слишком много ещё и при прислуге. Ну что за поведение для уважаемого главы? — Что тебе нужно, Феликс? — спрашивает, устало вздохнув. Опускает пустой бокал на стол, вяло двигая указательным пальцем по кромке, упёршись в него таким же пустым взглядом. От этого вопроса поднимается пульс и давит за грудиной. Феликс чувствует себя запертым в одной комнате с живодёром котёнком. — Я не пойму, пока ты не скажешь, — поднимает взгляд Хёнджин, сверля гнойной раной профиль брата. — И не понимаю, что делаю не так. Чего ты хочешь? Небрежно машет рукой и замершая в комнате прислуга тут же торопливо уходит, оставляя братьев наедине. Охраны в столовой нет. Её никогда не бывает, если это только они. Потому что Хёнджин по какой-то причине уверен, что Феликс ему, в отличие от их родителей, навредить не сможет как опрометчиво. — Я устал, — говорит негромко, вкрадчиво, когда они остаются одни. — Сколько лет мы ещё будем играть в эти игры? Просто скажи, чего ты хочешь. Что угодно. Скажи уже. Твоё холодное-холодное тело. Этот разговор вгоняет в ужас, Феликс отвечать не то что не хочет, не может даже, от страха замерев каменным изваянием на стуле. — Ты можешь... отстать от меня?.. — спрашивает испуганным, пробитым дрожью голосом, едва двигая правильно непослушными губами. — Отстать? — переспрашивает Хёнджин. — Нет. Я не могу отстать. Я никогда не отстану от тебя, Феликс. От его слов плющит внутренности. Звучит как приговор. И это есть приговор. Прямая угроза: «Дай мне то, чего я хочу. Я всё равно возьму это». — Я устал, — повторяет, медленно вставая со своего места, Хёнджин. — От твоих игр в том числе. От них особенно. Первое желание, что возникает у Феликса — вскочить с места и бежать как можно дальше. Но это идея провальная с самого начала хотя бы потому, что Хёнджин быстрее и сильнее. Поэтому Феликс не двигается с места вообще. Не смотрит на подходящего всё ближе и ближе брата и старается дышать через раз. Руки, лежащие на столе, немеют от тревоги, сердце бьётся так быстро, что становится больно. Хёнджин останавливается рядом, его ледяные пальцы касаются собранных в хвост волос Феликса, мягко стягивая резинку. Распущенные пряди падают на щёки, закрывая глаза. Хёнджин их заботливо поправляет с одной стороны, закладывая за ухо. От прикосновения его ледяных пальцев бросает в дрожь. Не трогай меня, не трогай меня, не трогай, — мысленно молит Феликс. — Очень красиво, — шепчет Хёнджин. — Ты такой красивый... — Я ведь уже давно дал тебе то, чего ты хотел, — также тихо шепчет Феликс, впиваясь зубами в покрытую корочкой крови нижнюю губу. Сжимает руки в кулаки и едва ли не сжимается сам, когда брат проводит кончиками пальцев по его шее, поглаживая. От воспоминаний его рук на своих голых ягодицах мутит, Феликс чувствует подступающую к горлу тошноту. Нет, не вспоминай, не вспоминай... — Ты не дал мне, — поправляет Хёнджин. — Мы занимались любовью. Феликс предпочёл бы называть вещи своими именами не зависимо от того, насколько эти имена мерзкие. — И было очень хорошо, правда? — продолжает шептать Хёнджин. Нет, неправда. Феликс прорыдал в своей комнате несколько дней к ряду, сжираемый страхом, отвращением и виной. Не то, что можно было бы повторить. Не то, что стоило делать в принципе. Как жаль, что Хёнджина совесть не мучает в связи с её отсутствием. Его пальцы спускаются к вырезу свитера, ненавязчиво проберась под горловину. И это становится последней каплей. Феликс дёргается, не сдержавшись. Вскакивает на ноги, впиваясь в Хёнджина перепуганным взглядом. Видит, как тот сначала замирает от удивления, а затем быстро мрачнеет и это плохо это плохо это плохо. — Ёнджун скоро приедет, хочу переодеться, чтобы его встретить, — торопливо оправдывается Феликс. Хёнджин молчит, его глаза стекленеют, разгоняя пульс Феликса до отметки «тяжело дышать». Быстро опустив взгляд вниз, Феликс почти бегом выходит вон из столовой, ставя своё благополучие здесь и сейчас выше, чем последствия, к которым это может привести. Ёнджун приезжает спустя час. Один, без охраны. — Ты совсем больной? — с милейшей улыбкой спрашивает Феликс, нервно барабаня указательным пальцем по подлокотнику софы. Оглядев его комнату так, будто никогда не видел, Ёнджун озорливо подмигивает стоящему в углу Субину и без спроса валится рядом с Феликсом. На нём леопардовая шуба, смотрится просто ужасно безвкусно. Благо Ёнджун её снимает, небрежно бросая на свои бёдра. — Убьют значит убьют, — машет рукой. — Никто вечно жить не будет. К тому же я ведь не к чужим людям приехал, а к своей любимой родне. Да, Ликси-я? — ухмыляется мерзотно, закинув ногу на ногу и откинувшись на руки, выставленные за спиной. — Зачем позвал, кстати? Что за срочность? Насмехается, сука. Всё он понимает. Ждёт, что Феликс проявит слабость и начнёт умолять? Чёрта с два. Продолжая держать спину ровной, а лицо доброжелательно-снисходительным, Феликс отвечает: — Соскучился по любимому хёну. — Как мило. Кажется в прошлый раз ты мне угрожал. — Тебе показалось. — Ого? Правда? Какой я невнимательный. Разговор — тупой сюр. Не терпится поскорее перейти к главной теме. И как это сделать правильно Феликс уже продумал. Откинув Ёнджуна наиграно ленивым взглядом, он сообщает неприятное для кузена: — Я собираюсь рассказать уважаемому главе, что на меня готовится покушение. И поиски придётся попросить начать именно с тебя, раз уж ты был тем, кто про эту новость решил мне сообщить. Логично, верно? Видит, как глаза Ёнджуна округляются в ужасе, а сам он замирает, охваченный страхом. Не ожидал такого, да? Оно и понятно. Феликс никогда подобного раньше не делал и, откровенно говоря, делать не собирается. Хёнджину сообщать такое нельзя даже под страхом смерти, потому что ему только на руку будет получить новый рычаг давления на старшего брата. Но Ёнджуну знать об этом ненужно. Ёнджун должен думать, что Феликс действительно расскажет и тогда уважаемый глава обязательно придёт проверить любимых родственников, в поиске виновного. — Послушай, я ничего не знаю, — торопливо тараторит Ёнджун. — Это просто слухи, что до меня дошли. Если и собрался говорить ему, то не упоминай меня. Я тут ни при чём. — Тогда кто при чём? — склоняет голову набок Феликс, убирая с лица кукольную доброжелательность и криво скалясь гнилым нутром. — Мне нужны имена, чтобы знать, на кого доносить уважаемому главе, хён. — Я услышал от Рики, — продолжает сбивчиво выстреливать словами Ёнджун. — На вечеринке в Японии. А он от кого-то с вашей, основной ветви. От прислуги. — От прислуги? — хмурится Феликс. Ёнджун кивает. — Я не знаю, от кого именно. Будет лучше, если у Рики и спросишь. Но знаешь, что? Я слышал от японцев недавно кое-что ещё. Бросает косой взгляд на закрытые двери. Там, под приказом главы клана, застыв тенью стоит охрана. Вернув взгляд на лицо Феликса, Ёнджун манит его пальцем, заставляя придвинуться ближе. Горячий шёпот обжигает ухо, но произнесённые слова поджигают всё тело: — Хотят сместить не только тебя. Хёнджина тоже. И я не уверен, что это один и тот же человек.