stigma

Сместить? Хёнджина? Это звучит как бред. Феликс хочет думать, что это бред, пока нервно расхаживает по своей спальне. Если с Хенджином что-то сделают, то и мне тоже конец, — рассуждает, прикусив ноготь на большом пальце почти до хруста. От не стихающего ускоренного страхом пульса болит сердце. Воздуха в грудной клетке не хватает, Феликс на эмоциях распахивает настежь окно, впуская в комнату морозный воздух вместе с занесённым порывом ветра снегом. Прячется на кровати под плотное одеяло, дрожа то ли от холода, то ли от тревоги. Что же делать? — носится туда-сюда по черепной коробке. — Что делать? Рассказать Хёнджину и стать одним из подозреваемых? Не сказать и просто следить, что будет дальше? А если правда убьют? — думает, сжимая дрожащие губы в тонкую полоску. — Что тогда со мной будет? Полезность Феликса равна нулю. Замени его на месте представителя фармакологической компании Хван и никто даже не заметит. Единственная причина, почему Феликс до сих пор жив, — это милость Хёнджина, взращённая его больными фетишами. Феликс никому не нужен. Ни маме, ни папе. Я нужен Субину, — вспыхивает надеждой. — Расскажу ему и И что? — сменяется язвительным. — Что Субин сможет сделать? В случае мятежа он вообще встанет на сторону Хёнджина, как и вся охрана в поместье. Но Но Чувствуя волнение от одной только этой мысли, Феликс нервно сглатывает. Но должен ли я становиться на сторону Хёнджина, в случае мятежа?.. Ведь если на главу готовят покушения не те же люди, что хотят сместить и меня, значит... враги Хёнджина — не мои враги, верно?.. Верно. Опасная идея будоражит, вызывая тревожный трепет в желудке. Нет-нет, не сейчас. Пока нужно идти по порядку, по мере важности. Для начала пораспрашиваю прислугу, — решает Феликс. — Надо осторожно выведать, что они знают и знают ли вообще или Рики соврал про источник информации. Ёнджун врать точно не будет: слишком боится за свою задницу, как бы ни делал вид, что не. Сначала вычислить, кто всё это затеял, против меня, а затем... А что затем? Как убрать предполагаемую опасность? Прикусив губу, Феликс быстро качает головой, пытаясь справиться с переизбытком тревоги от кажущимися неподъёмными проблемах. Не сейчас. Потом будет потом. Для начала нужно просто начать. Но на всё это необходимо свободное, личное время, которое у Феликса знатно сокращается с момента возвращения Хёнджина из Японии. «Пока я дома, будешь завтракать, обедать и ужинать со мной», — заявил тот. А Феликс, и так ходящий по острию ножа после выходки в столовой, не смог и слова против вставить. По крайней мере это самое безопасное, что мы можем делать вместе, — успокаивает сам себя, пока одевается к припозднившемуся на несколько часов завтраку. — После, как он свалит в свой кабинет, можно будет попытаться выведать что-то у горничных. Как жаль, что все планы на день быстро летят в тартарары, когда сделка с кланом Исикава слетает. Хёнджин даже мускулом на лице не дёргает, слыша об этом от доверенного, прибывшего из Японии. — Они отказываются, уважаемый глава, — дрожащим голосом сообщает тот, слишком часто моргая от волнения. Боится, видимо, что попадёт под горячую руку, если Хёнджин вспылит, мягко говоря огорченный такой новостью. Хёнджин позволяет себе срывы на глазах подчинённых редко, настолько редко, что едва ли можно сосчитать и три. Однако последствия у каждого из них более чем плачевные и можно понять, почему доверенный стоит весь белый как снег. — Причина? — холодно спрашивает Хёнджин, сжимая нож и вилку до побеления костяшек. Сглотнув, Феликс, сидящий за столом через несколько мест в стороне от брата, старается не подавать признаков жизни, чтобы не нервировать сильнее. Тому же примеру следуют телохранители Хёнджина, Субин и служанки у стен, опустив взгляды в пол. — Н-нет необходимого уровня доверия... для объединения, — неуверенным тоном отвечает доверенный. Столовые приборы Хёнджина отлетают на стол, громко звякая об посуду, оттуда летят на мраморную плитку, создавая ещё больше шума в ставшей мёртвой тишине столовой. Ох, блять. Осторожно подняв взгляд на брата, Феликс внутри сжимается от страха: Хёнджин полон нервозности. Той силы нервозности, когда эмоции лезут даже через плотно сжатые зубы. — Полгода не хватило для установления «необходимого уровня доверия»? — чеканит колючим льдом Хёнджин, поставив локти на стол и переплетя пальцы. С силой сжимает их между собой, не давая себе сделать ещё что-то импульсивное. Переведя тяжёлый, невидящий взгляд перед собой, Хёнджин мрачнеет всё больше и больше с каждым новым произнесённым словом доверенного. — Эта та причина, что мне сообщили, уважаемый глава, — тараторит тот, запинаясь от паники. — Сказали, что нет доверия к-к вашему в-возрасту, что вы можете быть слишком н-не зрелым... При всём уважении! Уголок губ Хёнджина дёргается в нервной ухмылке. Короткий смешок, лишённый веселья, вырывается из его горла, заставляя доверенного окончательно умолкнуть. — Что ж, — произносит Хёнджин после минутного молчания, выпрямляясь. — Тогда не будем ломать их иллюзии касательно моей зрелости. Щёлкнув пару раз пальцами, получает в руку новую пару столовых приборов от мигом подоспевшей прислуги. А возвращаясь к своей тарелке, продолжает как ни в чём не бывало нарезать стейк, попутно отдавая небрежный приказ: — Вырезать всех. Детей в том числе. Чтобы никого не осталось. Территории отдать Нишимуре. Тэхён, — бросает через плечо стоящему позади главе охраны, — позвони Юте, пусть добьют, кого упустят наши. — Будет сделано, — кивает тот. — Выезжаем утром, — заканчивает Хёнджин и припечатывает тяжёлым как могильная плита: — Исполнять. В столовой, замерев от ужаса, никто не смеет перечить. И так слабый аппетит, что Феликс имел до этого момента, исчезает окончательно. Положив столовые приборы на стол, он сжимает дрожащие руки в кулаки. В горле пересыхает. Безбожно сильно хочется сбежать в свою комнату. Нельзя. Хёнджин и так на взводе, нельзя нервировать ещё больше. Подняв голову, следит как доверенный и охрана уходят из столовой, ищет взглядом прислугу и мягко улыбается, вежливо уточняя: — Могу я получить воды, пожалуйста? Горничная Джехё, подхватив графин, быстро подходит к столу, наполняя бокал. — Благодарю, — продолжает улыбаться девушке Феликса. — Отошла, — раздражённо командует Хёнджин ледяным тоном, заставляя прислугу вздрогнуть. Опустив голову в поклоне, та торопливо отходит обратно к стене. Прислуга Хёнджина не особо любит, что вполне логично, учитывая его поведение. Он даже имён их не знает, — думает Феликс, делая несколько больших глотков воды, пока полностью не осушает бокал. — Хоть кого-то из них. Натыкается на пристальный взгляд брата, для вежливости задерживаясь глазами на его мертвецких. Отсчитав в голове одну, две, три, четыре секунды отворачивается, делая вид, что увлечён едой. — Как здоровье? — спрашивает Хёнджин, не оценив наигранную занятость. — Неплохо, — елейно отвечает Феликс. — Благодарю за заботу. Разговор не клеится и это хорошо: не придётся лишний раз играть послушание, давя из себя полную лживой доброжелательности светскую беседу. Плохо, что Хёнджин всё равно пытается, игнорируя очевидную неловкость. — Что тебе привезти из Японии? — произносит таким будничным тоном, будто не едет туда, чтобы вырубить клан якудза подчистую. — Дайфуку, — отвечает Феликс, приправляет на всякий случай сладкой ложью: — Очень понравились те, что были в прошлый раз. — Как насчёт брауни? Ты так любил его в детстве... Феликс видит как глаза Хёнджина отдают живым блеском, когда тот говорит про совместное прошлое, а речь невольно ускоряется от возбуждения. Таким же воодушевлением Феликс похвастаться не может, не разделяя радости от воспоминаний. Держа на губах застывшую покорно-вежливую улыбку, молча смотрит на лицо брата. Следит как двигаются его губы, как кончик языка на секунду появляется между ними, облизывая. Хёнджин продолжает говорить заткнись уже, а: — Я могу купить ещё что-нибудь сладкое. Ты ведь любишь сладкое. Однажды так объелся, что вырвало, помнишь? Тогда, в твоей спальне, когда мы лежали на кровати. Ты ел торт руками, крошки были повсюду и- Такой непривычно живой, Хёнджин похож на ребёнка. Того, каким Феликс его запомнил до церемонии. От этого слишком больно давит прессом в груди, дробя кости. — Мы больше не дети, — пресекает Феликс тихо, осторожно, потому что слушать больше нет сил как тошно. — Мои вкусы изменились. Хёнджин замолкает. Искренняя улыбка медленно сползает с его губ, глаза гаснут. От резкой перемены некомфортно но лучше так. — Верно, — сухо отвечает, опуская взгляд в тарелку. Долго смотрит на недоеденный и наполовину стейк, в итоге кладя столовые приборы на стол. Видимо аппетита у него тоже больше нет чудно. Показательный завтрак окончен.

。。。。

Хёнджин уезжает в Японию рано утром. С ним — кортеж машин с бойцами и оружием. Их гул будит Феликса даже через плотно закрытые деревянные ставни окон. Бросает взгляд в окно, на удаляющиеся с территории поместья внедорожники, прежде чем снова упасть в сон. Днём Феликс отпускает Субина на выходной, повидать семью, уверив, что не покажет и носа из комнаты, пока его не будет. И, соответствуя обещанию, торчит дома весь день, вставая с кровати только для того, чтобы сходить в уборную, пропуская все приёмы пищи из возможных. Конечно, стоило бы потратить это время на опрос прислуги, но Феликс, опять подхватив простуду, остаётся лежачим, чудом не заработав температуру выше тридцати семи. Субин заглядывает вечером. На нём толстовка и джинсы, смотрится непривычно уютно. Выпутывая голову из-под одеяла, Феликс приподнимается, упираясь слабыми руками в кровать. Одеяло спадает с голых, худых плеч, обнажая очерченную татуировкой толстой змеи поясницу и живот. — Укройся, — просит Субин, подходя ближе. — Ты ведь и так болеешь. — Я всегда болею, — парирует Феликс заточенным на уровне рефлексов ответом. Опустившись перед кроватью на корточки, Субин заботливо укрывает его спину, не касаясь кожи. Феликс следит за ним из-под упавших на лицо взъерошенных, мокрых от пота волос. — Как отдохнул? — спрашивает хрипло. — Как мама? — Хорошо, — отвечает Субин. — Передавала тебе привет. — Она такая хорошая женщина, — зевает Феликс, проводя ладонью по лицу, чтобы зачесать пряди назад. — Вырастила чудесного сына. — Ты мне льстишь, — тихо, осторожно улыбаясь. Феликс замечает, улыбается в ответ. Всё же с телохранителем ему повезло, достался самый «живой» из всех возможных. Засунув руку в карман толстовки, Субин достаёт маленький бумажный пакетик с эмблемой Диор. — Твоя подвеска порвалась, — говорит неуверенно, будто оправдываясь. — Я подумал, может ты захочешь надеть что-то другое вместо неё. У Феликса так много украшений, что продав их можно прожить несколько жизней. Привыкши к роскоши, цены окружающих его вещей Феликс даже не замечает. Но глядя на этот пакетик чувствует волнительную дрожь. — Это я должен дарить тебе подарки, — говорит смущённо, аккуратно доставая беленькую, бархатную коробочку. Внутри тонкая золотая подвеска. Намного дешевле той, что дарила тётушка, если это имеет хоть какое-то значение. — Спасибо, Субинни, — благодарит Феликс. — Я обязательно буду носить. Поднимает взгляд, натыкаясь на слишком пристальный в ответ. От Субина пахнет морозной свежестью и ненавязчивым, приятным парфюмом. Будь Феликс хоть немного заинтересован в мужчинах, обязательно бы в него влюбился. — Поможешь надеть? — просит, сжимая волосы в ладони и поднимая их вверх, чтобы обнажить шею. Одеяло вновь соскальзывает вниз, выставляя на показ костлявый торс. Кивнув, Субин достаёт цепочку из коробочки, осторожно надевая на шею. Кончики его пальцев едва-едва задевают кожу, пока Субин застёгивает замок. — Готово, — говорит, опуская руки на постель. Улыбнувшись, Феликс вяло моргает: снова тянет спать. — Спасибо, — благодарит ещё раз, отпуская волосы. — Очень красиво. — На тебе всё красиво, — мягко улыбается Субин. Поднимается, подхватывая одеяло, пока Феликс валится на кровать. — Я принесу лекарство, — говорит Субин, аккуратно укрывая его под самый подбородок. — Нет, у тебя выходной, — возражает Феликс, едва в состоянии держать глаза открытыми; язык движется вяло, заплетаясь от накатившей с новой силой усталости. — Сегодня ты от меня отдыхаешь. И слышит приглушённый мягкий шёпотом, пока постепенно засыпает: — Я от тебя не устаю, чтобы отдыхать. Спит крепко, не просыпаясь полностью даже, когда Субин обтирает его влажным полотенцем и делает укол, чтобы сбросить температуру. Посреди глубокой ночи, Феликса будит настойчивый стук в дверь. И есть только один человек в этом вонючем поместье, кто считает, что имеет право стучать так требовательно. Хёнджин пропитан кровью, глаза блестят безумием и Феликс, едва стоящий на ватных ногах и туго соображающий после мутного сна, мигом жалеет, что открыл дверь в принципе, вместо того, чтобы притвориться спящим. Не успевает даже сказать что-то, когда Хёнджин, не спрашивая разрешения, проходит внутрь. — Будь так добр, не заходи в мою комнату без приглашения, — выпаливает слишком резко от волнения Феликс; сразу сглаживает свой тон более мягким: — Я болею, могу тебя заразить. А сам медленно пятится, не отрывая напряжённого взгляда от приближающегося брата. — Мне не нужно приглашение, — сипло парирует тот, продолжая неумолимо идти вперёд. — Твоя комната находится в моём доме. Слишком быстро для своей стандартной сухой сдержанности произносит слова, а значит переполнен эмоциями, что вырываются наружу вместе с быстрой речью. Это плохо. Лучше, когда на Хёнджине надета его рабочая ледяная маска, чем так. Потому что давящий в себе эмоции Хёнджин куда безопаснее дающему им выйди наружу Хёнджина. Феликс продолжает пятиться, зная, что ещё немного и упрётся ногами в кровать. А потом... нетнетнетнетнетнетнет — Уважаемый глава!.. — громче, пытаясь повышением голоса заглушить собственную неуверенность. — Не доводи меня! — мгновенно срывается Хёнджин, заставляя Феликса испуганно дёрнуться. — Я и так на взводе! Знаешь хоть, как дорого обходится твоя беззаботная жизнь?! Его маска окончательно падает с лица в небытие, выплёскивая наружу истинным, лишённым сдержанности, «я». — Ты обязан мне, Феликс! — шипит Хёнджин, сжав зубы и кулаки. — И приласкать меня — это не такая уж большая цена, не думаешь?! Требует: — Иди сюда. И халат сними. Сглотнув, Феликс чувствует, как сжимает желудок от подскочившего кортизола. Медленно, оттягивая момент, касается непослушными пальцами пояса халата. Возится с узлом так долго, что Хёнджин, не выдержав, громко цокает языком, подлетая в два шага. Хватает Феликса за руки своими холодными как сам лёд, отпихивая в сторону. Берётся за пояс сам, развязывая его за секунду. Феликс замирает, боясь лишний раз сделать вдох, роняет взгляд на пол вместе с халатом, что опускается под ноги. Стыд обжигает щёки, от волнения трясутся руки и губы. Опустив ладони на плечи брата, Хёнджин ведёт их вниз, по тощим рукам, оставляя после своих прикосновений полосы мурашек от озноба. Его дыхание мажет по щеке, как мажем по щеке его холодный нос. От Хёнджина воняет кровью, воняет грязью, воняет дымом. Одно его нахождение рядом вызывает желание закрыться в ванной на несколько часов. — Ты грязный, — сглатывает Феликс, косясь на его заляпанную крупными засохшими пятнами крови серую водолазку. Заметив это, Хёнджин молча отстраняется, стягивая её через голову и швыряя на пол, оставаясь теперь в спортивных штанах. — Я работал, — сухо отвечает, возвращая руки на прежнее место. — Купил тебе много подарков. Торопился вернуться. Эй, хён, посмотри на меня. Феликс не хочет. Не хочет так сильно, что крутит мышцы. Но голову покорно поднимает, встречаясь взглядами с карими глазами брата. Мать говорит, что они идентичные. Сложно отрицать сходство, когда у вас общие участки днк. — Такой красивый, — шепчет Хёнджин, придвигаясь ближе. — Так похож на меня... — Я не могу быть похожим на тебя, — бормочет Феликс, не сдержавшись снова отводя взгляд в сторону, под ноги брата. — Я старше. Я похож на отца. А ты — на мать. — Верно, — соглашается Хёнджин. Добавляет насмешливо: — Раз мы похожи на маму и папу, может поиграем в семью? Отвратительно. До скрутившего болью желудка отвратительно. Мы и так семья, больной ты идиот. Подцепив пальцем цепочку на шее Феликса, Хёнджин ощутимо за неё тянет, раздражая кожу. Намекает придвинуться ближе. Феликс предпочёл бы намёки не понимать, жаль, что уважаемому главе плевать. Положив свободную ладонь на поясницу брата, прямо на тонкую татуировку, тот мягко, но настойчиво давит, заставляет податься ближе. — Давай поиграем, — шепчет на ухо. — Как в детстве. Хён ведь так любил играть со мной в детстве... Его рука медленно и холодно, будто змея, с поясницы скользит к резинке лёгких шёлковых штанов, проскальзывая фалангами пальцев под ткань. — Стой! — испуганно просит Феликс, на рефлексе хватая Хёнджина за голое предплечье. — Подожди! Подожди... Хёнджин действительно останавливается, смотрит внимательно, жадно. — Чего подождать? Пока ты нащупаешь нож в своём кармане и вонзишь мне в глотку? — продолжает насмехаться. — Ты ведь всегда носишь его с собой, правда? На всякий случай. — Не говори таких вещей, — просит дрожащим голосом. — Раздевайся сам или я сделаю это за тебя, хён, — чеканит Хёнджин, великодушно предоставляя выбор без выбора. Феликса мутит от перспективы снова под него лечь. Лечь под родного, мать его, брата. — Мне очень плохо, — шепчет, вцепившись дрожащими руками в плечи Хёнджина. — Пожалуйста. — Тебе всегда плохо, — рубит тот, сжимая его голые бока, обещает до тошнотворного заботливо: — Я позову врача, когда закончим. Нет! Боже нет! Отчаянно перебирая в голове варианты дальнейших действий, чтобы избежать неизбежного, Феликс не находит варианта отсрочить катастрофу лучше, чем выпалить: — Я не в настроении, меня хотят убить. — Что? — переспрашивает Хёнджин. — О чём ты? Вот блять. Зато останавливается, впечатываясь пытливым взглядом в глаза брата. Прикусив губу, Феликс смотрит в ответ, быстро выбирая между тем, чтобы сказать всю правду, попытавшись сместить вектор интереса со своего тела, или сказать, что соврал, позволив Хёнджину сделать то, за чем тот и пришёл. — Меня хотят убить, — сглатывает. Выбор очевиден. Нахмурившись, Хёнджин выпрямляется, смотрит в глаза пристально, оценивая правдивость. Феликс покорно смотрит в ответ, говорит тихо, почти шёпотом: — Возможно кто-то из наших. — От кого узнал? — принимается допытываться Хёнджин. — Как давно? И глушит похоронным: — Из дома больше не выйдешь, пока не решу. Этого можно было ожидать. Хёнджин мелочиться не любит, рубит решения всегда с широкой руки, предпочитая решать проблемы с масштабом, погребая под руинами всех и вся. Феликс чувствует себя рядом с братом немощной, бесполезной соринкой. Он и есть бесполезная соринка, пыль на дорогой вазе. И прыгать выше головы никогда не стремился, но Разглядывая вмиг напрягшееся, став серьёзным, лицо Хёнджин, Феликс сжимает зубы от обиды. Но как же иногда хочется. — Я решу это, — уверяет Хёнджин, понимая его взгляд по-своему. — Никто тебя не тронет, я не дам, — выдыхает у уха с больной нежностью. — Видишь, как много проблем ты приносишь? Постоянно скидываешь всё на меня, как мусор в помойную яму, — шепчет, прижимаясь губами к виску. — Поганая змея. Обхватив Феликса за талию, притягивает к себе, прижимаясь голой кожей к голой коже. — Нет настроения у него, — усмехается, настойчиво забираясь холодной рукой под резинку штанов Феликса, опуская ладонь на голую ягодицу. — В таких условиях жизни, что я тебе дал, настроение должно быть всегда, Ликси. Феликс чувствует себя униженным и обманутым одновременно, потому что брат трогает там, где трогать не должен, потому что раскрытие информации об угрозе вектор настроения Хёнджина не сместило. Полностью игнорируя желания Феликса, он делает только то, что хочет сам. От твёрдого члена, что упирается в живот, бьётся в панике сердце. Не хочу не хочу не хочу, — молит Феликс сам не зная кого, пока Хёнджин мягко, но крепко хватает его за запястье, тяня дрожащую ладонь точно к своему паху. — Смотри, что ты со мной делаешь, — шепчет, спускаясь губами к шее. Туда, где стучит в бешеном темпе пульс. — Это твоя вина, что я такой. Ты сделал меня таким. Это всё твоя вина. От его слов больно до слёз. Феликс ведь правда хотел как лучше. Так старался в детстве додать Хёнджину всю ту любовь, которой ему не хватало им обоим. И ради чего? Чтобы тот вырос в больного ублюдка, у которого встаёт член от мыслей о родном брате? Это обидно. Это больно. Это обидно. — Не упрямься, — командует Хёнджин, надавливая на тыльную сторону ладони, заставляя почувствовать твёрдую плоть под тканью штанов. — Потрогай как следует. Такой большой и твёрдый, только для тебя, хён. От стремительно подступающих слёз горят солью глаза и дерёт бритвой горло. Феликсу тошно даже от мысли, что уж говорить о действиях. Тошно чувствовать под ладонью горячий член, тошно чувствовать на шее влажные поцелуи. Но возразить не смеет, терпит, сжав губы и запрещая себе позорно расплакаться, чтобы не развеять этим остатки крошек гордости. Мать всегда говорила держать спину ровной, даже если в тебя целятся из винтовки. Ночь длится до болезненного долго. Феликс нервно моет руки в ванной под утро, растирая кожу до красноты. Кусает губы, смаргивая слёзы, и всеми силами старается не думать. Там, где Хёнджин касался, кожу жжёт, будто от кислоты. Хочется смыть с себя каждый отпечаток, но в ванную Феликс не идёт, окончательно растеряв силы. Еле передвигая ноги возвращается в спальню и валится на кровать, тут же прячась под одеяло. Только там, в глухой темноте, позволяет себя тихо всхлипнуть. Он не сделал со мной ничего ужасного, — пытается успокоить сам себя, уговаривая пресечь начинающуюся истерику. — Просто потрогал и всё. Подрочить и дать облизать свою шею — не худшее развитие событий. Боже правый, Феликс, это твой родной брат! Всё из этого — худшее развитие событий, блять! Схватившись за волосы, Феликс сжимает их, натягивая до боли. Вертит головой, пытаясь стереть свои мысли, выбить их из головы. От слёз закладывает нос и уши, под одеялом становится совсем тяжело дышать, но Феликс наружу не вылазит. Сжимается в комок, продолжая беззвучно плакать до тех пор, пока не кончаются силы окончательно, затягивая сознание в беспокойный, полный кошмаров лихорадочный сон.