stigma

Тревожное ожидание последствий своего опрометчивого признания сковывает и оглушает. Память услужливо выгрызается кусками, частично уничтожая воспоминания о прошедших днях. Смазанные они выглядят как сон. И это хорошо, потому что Феликс был бы рад полностью забыть, что именно делал Хёнджин с ним в этой самой комнате каких-то жалких два дня назад. Всё это время не выходит из комнаты даже под страхом смерти, обещающей настигнуть за пропущенные совместные приёмы пищи с уважаемым главой. Не выходит и не пускает никого к себе, пока Хёнджин снова не уезжает. Чёрт пойми куда и чёрт пойми зачем. Прижавшись щекой к мягкому матрасу, Феликс слышит, как дверь в комнату тихо, осторожно, будто на пробу, приоткрывается. — Субин, — сипло зовёт едва слышно из-под плотного одеяла. Знает, что это он. Никто другой бы так просто, без разрешения не зашёл. Дверь открывается шире, впуская, а затем с тихим хлопком закрывается обратно. Негромкие шаги приближаются, затихая у кровати. Нехотя, вялой от усталости рукой, Феликс стягивает с головы одеяло, лохматя тканью и так спутанный волосы. И сразу видит перед собой лицо Субин. Тот, опустившись на корточки, вовремя отклоняется назад, не давая их лицам оказаться слишком близко друг к другу. — Доброе утро, — произносит мягко. — Утро? — хрипло переспрашивает Феликс, обессиленно роняя голову обратно на постель. За окном пасмурно, ветер завывает бурей, чёрт разбери, который час. Кивнув, Субин, несмотря на мягкость держа голос профессионально-ровным, сообщает: — Твои родители приехали, — заминка. — А ещё у двери много коробок. Мне занести их внутрь? — Что за коробки? — устало. — Подарки от уважаемого главы. От упоминания Хёнджина мгновенно крутит живот. Воспоминания услужливо пихают то одну, то другую картинку с участием брата и его члена. Гадство. Какое же гадство. Прикрыв на мгновение глаза, Феликс мысленно считает до четырёх, возвращая себе прежнее безразличие. Отыгрывает его со всей старательностью, так, чтобы сам поверил, что плевать, что совсем не больно, совсем не страшно и совсем не хочется удавиться балдахином. — Занеси, — отвечает сухо. А затем следит без интереса, как Субин вносит коробки одну за одной, оставляя рядом с кроватью. Их действительно много, накапливается приличная гора, прежде чем Субин заканчивает. Взяв одну из небольших коробочек, лежащих на самом верху, Феликс небрежно сбрасывает крышку на пол. Смотри безучастно на блестящий на бархатной подложке толстый браслет-полумесяц. Такой яркий, сверкает золотом, крича о своей высокой стоимости. У уважаемого главы нет вкуса также, как и нет совести, — думает, достав браслет и надев его на тонкое запястье. Тот, ощутимо тяжёлый, сразу съезжает вниз, к кисти, стоит Феликсу опустит руку обратно к куче, открывая следующую коробку. Ему не нужен этот отвратительный браслет, не нужны подарки в принципе. Но если не проявить показательного благодарного благоговения, оставив подношения без внимания, кто-то из охраны обязательно растрепет уважаемому главе. И, когда Хёнджин вернётся, обязательно про это спросит, а поганить с ним отношения ещё больше Феликс просто боится. К тому же, от такой горы не заметно избавиться будет куда сложнее, чем от каких-то там дайфуку. Вяло открывая коробку за коробкой, Феликс безрадостно разглядывает содержимое. Украшения, одежда, ещё украшения... Всё это — лишний мусор, которого и так хватает в гардеробной. Подняв голову, чтобы оценить масштаб, Феликс вдруг ловит пристальный взгляд, направленный на свою шею. Субин выглядит почти испуганным, и настолько поглощён увиденным, что не сразу замечает, что его заметили. — Что там? — спрашивает Феликс сипло, прекрасно зная ответ. Вздрогнув от неожиданности, Субин поднимает взволнованный взгляд на его глаза. Приоткрывает рот, закрывает, так и не решившись ответить. Чего ты так напуган? — хочет спросить Феликс. — Неужели так страшно видеть то, что он со мной сделал? Подняв руку, проводит пальцами по своей шее, убирая волосы и открывая вид на уродливые, тёмно-синие пятна-клейма засосов, усыпавшие кожу. — Это? — спрашивает; шутит неуместно, без смеха: — Это тоже подарок от уважаемого главы. — Я не... знал, — почему-то шёпотом выдыхает Субин, — что он всё это время делал это с тобой. — Он и не делал, — флегматично. — Много лет не делал. Но знаешь, у гнилых людей всегда будут гнилые мысли. Сколько бы времени ни прошло. Опускает голову, продолжая копаться в содержимом коробок, пытаясь спрятать взгляд. Потому что противно от себя самого. От своей жизни. Выплакав все глаза за прошедшие два дня, Феликс чувствует себя пустым сосудом, не способным ощущать ничего, кроме усталости и отвращения. Даже стыда больше почувствовать не может, рассказывая всю грязь самому чистому человеку, которого знает. Субин молчит, следя как подвески, рубашки и украшения для волос безжалостно летят вниз, на деревянный паркет. Золото и дорогие ткани блестят богатством на тёмном полу, как блестят рябью волны моря. За окном усиливается ветер, острые снежинки со стуком бьются об стекло. — Субин, — зовёт Феликс тихо, разглядывая с высоты кровати свои бесполезные подарки. — Да, господин, — также тихо отвечает тот. — Ты считаешь меня грязным? — Нет, — торопливо и твёрдо. — Ни за что. Как я могу? — А я считаю. Медленно подняв голову, Феликс смотрит на Субина снизу-вверх, отмечая как встревоженно тот выглядит. — Я считаю, — повторяет. — Считаю себя очень, очень грязным. Маска рабочего профессионализма лопается мгновенно, обнажая чистый, не спрятанный больше, страх на лице Субина. Стремительно подойдя ближе, он рухает перед Феликсом на колени, едва-едва касаясь своими пальцами его ладони. — Пожалуйста, не говори так, — просит сломленно. Сглатывает, затем снова и снова. Его глаза блестят и Субин быстро моргает, пытаясь избавиться от этого блеска. Феликса смотрит на его не пролитые слёзы с восхищением. Единственный человек, единственный в этом сраном, полном гнили доме, в этой сраной, полной гнили жизни, кто готов плакать за его, Феликса, мучения. Пальцы Субина едва ли касаются кожи на руке, Феликс это исправляет, переплетая их пальцы. Чувствует, как вздрагивает чужая рука, следит за выражением лица, считывая малейшие изменения. Субин живой. Единственная маска, что он надевает, — рабочая. Та, которую легко можно снять, не сорвав вместе с ней пласт кожи. Субин живой, с блестящими глазами и открытыми эмоциями. Добрый, заботливый, послушный. Лучше охранника не найти. Он появился в жизни Феликса как подарок на двадцать первый день рождения. «На, дарю», — сухо бросил тогда Хёнджин, грубо толкнув в комнату семнадцатилетнего подростка; добавил как обычно говорят заводчики породистых щенков: — «Этот самый смышлёный». Учитывая, что самому Хёнджину на тот момент было столько же лет, как и свеженазначенному подчинённому, смотрелось это сюрреалистично. Подросток был едва выше Феликса, с покрытым свежими, кровоточащими ссадинами лицом и изувеченными бордовыми пятнами синяков руками. Смотрел забито и кажется готов был терпеть всё, приняв свою позицию живого подарка. Что с ним делать Феликс не знал. Подняв вопросительно-настороженный взгляд на брата, хмуро молчал, ожидая объяснений. Тот хмыкнул и до неприятного криво усмехнулся, глядя намеренно задрав голову: сверху-вниз. «Твой телохранитель», — сказал. — «Развлекайся». И ушёл, оставив Феликса разбираться со своим «подарком» один на один. — Я могу принести мазь от синяков, — осторожно предлагает Субин, выводя из воспоминаний. Моргнув, сгоняя пелену прошлого, Феликс молчит. Тратит это время на изучение непривычно смущённого выражения лица Субина. Его рука кажется до ужасного горячей. Проведя большим пальцем по тыльной стороне, Феликс кивает. Если есть возможность поскорее избавиться от этой грязи на шее, то было бы прекрасно. Ближе к вечеру, впервые за долгое время желудок просит полноценной еды. Приходится выйти из своей комнаты аккурат к ужину с «любимой» семьёй. И всё же, зная, что Хёнджина с ними не будет, делает это Феликс куда охотнее. В столовой пустовато: охрана, без присутствия главы, также присутствовать отказывается, как и обильное число прислуги. Три горничных — тот максимум, что родня уважаемого главы может себе позволить для обслуживания за ужином. — Это отношение меня раздражает! — чеканит отец, оглядывая почти полностью пустой зал. — Мало того, что они работать не хотят, так ещё и еду до сих пор не вынесли! Никакого уважения... — Наш важаемый глава завтра вернётся, готовятся к его прибытию, — флегматично отвечает мать, стуча наманикюренным пальцем по экрану айфона. То ли по работе со сми общается, то ли с любовниками, третьего не дано. — Вот именно! — вспыхивает отец, грохнув по дубовому столу кулаком с такой силой, что пустые тарелки гремят. — Он приедет только завтра! А мы здесь сегодня, сейчас, блять! Никакого уважения... Служанки входят в столовую с тележками полными еды спустя ещё минуту негодующих оров. Извиняюще кланяются, расставляя блюда по столу. — Всё в порядке, — примирительно улыбается им Феликс. — Никто никуда не торопится. Спасибо вам за вашу работу. Служанки искренне улыбаются ему в ответ, кланяются ещё несколько раз и торопливо уходят. Среди них нигде не видно Джехё, что обычно дежурит в это время здесь, в столовой. Но внимание Феликса быстро перебивает другая служанка, ставя перед ним глубокую вазочку с тирамису. — Заказали сегодня утром, свежее, — щебечет она. — Уважаемый глава желает вам приятного аппетита. Кожа под домашним халатом-кимано в ту же секунду покрывается болезненными мурашками. Даже будучи хрен пойми где, Хёнджин с лёгкостью способен испортить настроение. Служанки становятся у стены, ожидая. И Феликс прекрасно знает чего именно. Сглотнув, дрожащей рукой берёт десертную ложечку, зачёрпывая тирамису и пихая в рот. — Очень вкусно, — произносит, потому что так надо, потому что этого от него и ждут. Хорошо отыграй свою роль покорности и может в следующий раз Хёнджин, разозлившись, повременит бросать в загон с голодными псами. — Думаю пора укреплять наше положение, — не проявляя к Феликсу ни капли заинтересованность делится с отцом мать. — Объединить наш клан с кланом Нишимура было бы прекрасно... — Не слишком ли рано? — недовольно хмурится тот, раздражённо барабаня пальцами по столу, пока прислуга накладывает ему в тарелку креветки в сливочном соусе. — Ещё и с японцами этими... — Не рано, — сухо отвечает мать. — В этом году ему будет двадцать один. Мы с тобой обручились в двадцать. Какое рано? И усмири свой расизм, придурок. Нишимура уже давно наши союзники. Породниться с ними — отличная идея. Продолжая хмурится, отец раздражённо поджимает губы. Бросает взгляд на молчаливого Феликса и мрачнеет ещё больше. Что я тебе сделал, отец? — хочет спросить тот, вяло жуя десерт. Тело вновь сковано слабостью после новой прокатившейся по нервам волны тревоги. Феликс хочет спрятаться в своей комнате ещё на неделю, засев под одеялом. Подперев голову рукой, лениво кладёт себе в рот ложку за ложкой тирамису, не чувствуя вкуса. — Что это? — спрашивает отец, заметив толстый золотой браслет на руке сына. Медленно моргнув, Феликс поднимает на него взгляд. — Подарок от уважаемого главы, — отвечает правду без воодушевления, слизывая крем с губ. — Не слишком ли брат тебя балует? — стук пальцев по столу становится быстрее, нервируя. — Не помню, чтобы уважаемый глава покупал нам с матерью золото. Неужели так хорошо справляешься? Сарказм вперемешку со злобной язвительностью льётся из его рта гнилым потоком. Феликсу от этих замечаний горько во рту даже несмотря на всю сладость десерта. Поджав губы, опускает взгляд в свою тарелку. — Я просто делаю свою работу, — отвечает тихо. — Тебя тоже женить было бы неплохо, — без сожаления вклинивается их разговор мать. Швыряет телефон на стол, видимо разочарованная чем-то в процессе своего очень важного диалога. Берёт в руки столовые приборы, принимаясь за еду. Отец быстро следует её примеру, в то время как Феликс теряет аппетит. Остатки тирамису не лезут в горло, от яркого запаха еды и вовсе подступает тошнота. Отложив ложку, Феликс делает глоток воды из высокого стакана. Руки дрожат. Будто мне нравится такая жизнь. Если бы он мог, давно бы уже что-нибудь предпринял. Но что и как? Уважаемого главу хотят сместить, — услужливо подсказывает память. Точно. Если проблему с угрозой его, Феликса, жизни Хёнджин взял на себя, то об угрозе собственной жизни ни сном, ни духом. Пора искать предателя, — решает. — Время не ждёт. Так как информацию Ёнджун получил от японцев, с них и стоит начать. Например, с Рики. Нужно поговорить с ним напрямую. По телефону или в переписке не вариант. Но в Японию меня одного не пустят, а значит...

。。。。

О возвращении Хёнджина становится известно сразу: шум и топот наполняют дом, пока Феликса осматривает домашний врач в кабинете на первом этаже. — Ваша простуда вернулась, — выносит неутешительный вердикт. — Необходимо снова вводить антибиотики, господин. — Я на них постоянно сплю, — вяло возражает Феликс, надевая обратно халат-кимоно. Красные узоры паучих лилий ярко контрастируют с чёрным фоном и белой кожей. Феликс чувствует себя живым мертвецом, которого зачем-то насильно подняли из гроба. Завязывает пояс, но тот кажется таким плотным, что Феликс, не выдержав, швыряет его на пол. Бросает взгляд на замершего у стола врача и вылетает из кабинета. Стоящий до этого у двери Субин тороливо поднимает пояс с паркета, быстро выходя вслед за Феликсом. Тот на ватных ногах плетётся к лестнице, игнорируя свой распахнутый халат. Слишком длинные полы тянутся по паркету вместе со штанинами шёлковых брюк, весящих на тазовых костях. Субин идёт на расстоянии в уважительных два шага молча, как тень. В голове Феликса мутно от нового витка простуды, но не так мутно, как было сегодня ночью к чёрту антибиотики. На первом этаже, у входа, стуча каблуками тяжёлых ботинок, ходят вернувшиеся прямые подчинённые уважаемого главы. Все в чёрной спецодежде, пахнут кровью, дымом и потом. Среди них Хёнджина не видно, зато видно Тэхёна, спокойно переговаривающегося о чём-то с другой охраной. Мозг пронзает глупой в своей необдуманности идеей. — Субинни, — хрипло зовёт Феликс, останавливаясь по пути к лестнице. — Да, господин. — Я забыл лекарства. Забери их у врача и отнести ко мне в комнату, пожалуйста. Заминка, будто сомневаясь в том, чтобы оставить Феликса одного. — Слушаюсь, — звучит покорное, а затем мягкие удаляющиеся шаги за спиной. Бросив взгляд через плечо и убедившись, что Субин достаточно далеко отошёл, Феликс стремительным из тех стремительных шагов, на которые сейчас способен, поднимается по лестнице на второй этаж. Главное не думать насколько это тупая идея. Думать только о том, как скоро нужен результат. Да, именно так. Проходя мимо двери кладовой, улавливает тихий, как шорох от крыс, шёпот и невольно останавливается, прислушиваясь. — ...со встречи и сразу на встречу. Глава выглядит больным. Так исхудал... — А что если болеет чем-то? — вторит такой же другой. — Если болеет, то как главой стал? — Разве выбор, кто станет, был? Из двух зол, как говорится, выбирают меньшее. Это плохо для репутации, — думает Феликс, продолжая путь в нужном направлении. — Знает ли Хёнджин, о чём говорят за его спиной? На вряд ли. Знал бы, давно пристрелил каждого, кто посмел открыть рот. От волнения окончательно спирает дыхание, стоит остановиться у входа в нужную комнату. Тэхёна нигде не видно, видимо всё ещё внизу, с остальными, ждёт возвращения уважаемого главы. И Феликс, быстро, нервно оглядевшись на наличие посторонних глаз, пользуется этим: не давая себе передумать, осторожно приоткрывает дверь, проскользнув внутрь. В комнате затхло, будто её не проветривали несколько месяцев к ряду. Тяжёлые шторы плотно закрывают окна, не пуская и без того скудный солнечный свет. Феликс едва что-то может разглядеть, пока глаза привыкают к темноте. Идёт, ориентируясь по памяти. — Хёнджин, — зовёт негромко. — Ты здесь? — Здесь, — раздаётся в ответ хриплый, тяжёлый от усталости голос. Феликс движется к нему вслепую, и резко щурится, когда рядом щёлкает светом ночник. Мягкое жёлтое свечение окутывает комнату тёплой пеленой. Несколько раз поморгав, Феликс находит взглядом брата. Тот стоит у прикроватной софы, неторопливо застёгивая пуговицы идеально выглаженной рубашки. Растрёпанный, с глубокими тёмными синяками под глазами и через чур белой кожей — Феликс теперь понимает, о чём шептались крысы-слуги. — Ты сам пришёл ко мне, — произносит Хёнджин удивлённо, но твёрдо, подчёркивая важность происходящего. — Тэхёна не было, — тупит взгляд Феликс, опуская его на разбросанную по полу одежду, смешанную с кусками сломанной мебели. Теперь, при свете, видно, что по комнате будто прошёл ураган, сшибая всё на своём пути. Как давно здесь были горничные? — Ты не выходил два дня, — шепчет Хёнджин, постепенно оживая. — Я решил тебя не трогать, знал, что ты сам придёшь, когда соскучишься. Ты соскучился, хён? Нет. Медленно, ощущая свинец в каждом своём шаге, Феликс подходит ближе. Останавливаясь напротив, тянет руки к рубашке брата. — Могу я поехать в следующий раз с тобой? — спрашивает осторожно, стараясь непослушными от тремора пальцами застегнуть мелкие пуговицы. — В Японию. Хёнджин терпеливо стоит напротив, жадно следя за чужими движениями. Впитывает каждое добровольное прикосновение Феликса к себе как пары манящего сладким ядом цветка. Это отнимает больше времени, чем могло бы, застегни рубашку Хёнджин сам. Но тот только рад, хватает следом галстук со спинки стула, пихая в руки. — И это. Завяжи, — просит-требует. — Возьмёшь меня с собой? — повторяет Феликс. Кладёт бархатную полоску галстуку на шею брата сзади, когда тот чуть опускает голову, наклоняясь ближе, но ни на секунду не сводя хищного взгляда. — Я красиво выгляжу, хён? — спрашивает, пытливо заглядывая в глаза. Сглотнув забивший горло колючий булыжник, Феликс кивает. Уголки губ едва заметно дёргаются, почти поганя выгравированное на лице вежливое выражение. Рука трясётся в такт колотящемуся с бешеной скоростью в ушах пульсу, пока пальцы старательно завязывают галстук выученными годами движениями. Чёрная полоска опускается на грудь Хёнджина, сливаясь с такой же чёрной тканью шёлковой рубашки. Медленно, оттягивая момент, Феликс давит из себя мягкую улыбку, видя как вспыхивает в глазах напротив то самое, живое. — Да, — шепчет сипло, смотря прямо в темноту. — Очень красиво. Мысленно отсчитывает одну, две, три, четыре секунды и также медленно опускает руку, делая шаг назад. Будто бы чтобы оглядеть Хёнджина с головы до ног, оценивая внешний вид. На деле же, чтобы снова вернуть себе способность дышать. — Тебе идёт чёрный, — говорит негромко. Всегда готов к похоронам. Губы Хёнджина растягиваются в совсем неуместной для него радостно-смущённой улыбке. Главы кланов так не улыбаются. — Япония, — напоминает Феликс. Хёнджин протягивает руку, молча подзывая обратно. А когда Феликс, немного помешкавшись, всё же подходит, ожидаемо притягивает за талию ближе, прижимая. Бёдра к бёдрам, живот к животу. Холодные ладони ненавязчиво поглаживают кожу под тонкой тканью халата-кимоно, дыхание касается носа. Близко-близко. Зубы Феликса непроизвольно начинают стучать друг об друга от выбросившегося в кровь кортизола смешанного с адреналином. Но брата даже не пытается оттолкнуть, терпеливо стоит, не двигаясь с места. И когда Хёнджин тянется губами к его губам, тоже не двигается. — Прояви любовь, — шепчет Хёнджин. — Давай, Ликси, для своего красивого братика. — Возьми с собой. Пожалуйста. — Приласкай меня. Феликс сглатывает жгущую горло кислоту. — Я очень хочу с тобой, — продолжает гнуть свою линию, прекрасно зная, что за таким поведением последует, — в Японию. Ожидаемо Хёнджин начинает раздражаться: его хватка на боках становится сильнее, линия челюсти заостряется от сжатия зубов. — Зачем? — подаётся ближе лицом, пристально вглядываясь в глаза своими мигом похоронившими в себе всё живое. — Очередное развлечение себе придумал? Ты ведь шарахаешься меня как огня, так чего со мной просишься? Думаешь, я тупой? — Думаю тебе нужно больше есть, — отводит взгляд и тему Феликс, не выдержав напора. — Ты очень похудел. — Беспокоишься? — с насмешкой, плохо скрывающей горькую надежду. Осторожно подняв взгляд, Феликс натыкается на напряжённое, искажённое болезненностью лицо брата. От этого ломает рёбра, крошась осколками по брюшной полости. Сглотнув новый поступивший ком, Феликс медленно поднимает дрожащую руку, едва-едва проводя кончиками пальцев по колючей от лёгкой щетины щеке. Хёнджин подаётся к его ладони как дворовый пёс, прижимается, накрывая тыльную сторону своей ледяной рукой. — Я умею быть нежным, — шепчет, заглядывая в глаза больной привязанностью. — Останься, пока я не уеду. Всего час. Внутри дёргает, как дёргается рука, будто от ожога. Хёнджин её убрать не даёт, вцепляется сильнее, сжимая двумя ладонями, тянет ко рту, прижимая костяшки пальцев к губам. И пялится. Пялится в самую душу, разрубая, пачкая, выжигая, требуя. — Останься. Я твой мужчина. — Ты болен, — произносит Феликс беззвучно, тщетно пытаясь вырвать ладонь. — И чья это вина? — в тон ему отвечает Хёнджин, грубо дёргая на себя. Шепчет, замерев у губ, лаская холодом ладоней бока: — Останься. И возьму с собой в Японию. Слишком высокая цена. Несоизмеримо большая. — Только... потрогаю... — пытается скинуть её Феликс, дрожа всем телом от подскочившего пульса. — Торгуешься? — кривобоко усмехается Хёнджин, вжимая пах брата в свой. Смотрит с издёвкой, прекрасно зная, что бежать Феликсу некуда. И Феликс знает тоже. Знает, что добровольно завёл себя в ловушку, подставляясь под опасность, ещё когда решил без спроса пробраться в покои уважаемого главы. Уперев свободную ладонь в грудь брата, Феликс опускает туда же взгляд. Дышит тяжело, сбивчиво. — Пожалуйста, Хёнджин... — О чём ты постоянно меня просишь, хён? Быть может о том, чтобы выебал? Это перебор. Голова кружится не хуже, чем от алкоголя, Феликса клонит в бок, комната вращается. Боль колит иглой сердце, так сильно, что горчит на языке. Феликс испуганно вцепляется в предплечье Хёнджина, чувствуя как кожу покрывает холодный пот озноба. Глаза распахиваются от страха, Феликсу чудится, что он умрёт прямо здесь и сейчас. И мысли о скорой смерти мешают мыслить здраво. — ...плохо, плохо... — бормочет заплетающимся языком. Картинка темнеет, мутнея и искажаясь. Я умру я умру сейчас умру умру умру умру, — орёт в голове. Хёнджин обхватывается его, прижимая к своей груди лицом. — Сейчас пройдёт, — говорит спокойно, уверено. — Тс-с-с, ты в безопасности. Я в опасности, — бьётся крупной дрожью Феликс. — Я в большой большой опасности. — Ты совсем не меняешься, — шепчет Хёнджин у быстро взмокшего от пота виска. Убирает прядь за ухо, мягко целуя в щёку. И держит крепко, не позволяя вырваться, когда Феликс всеми силами пытается это сделать. Бьётся испуганным зверьком, царапает в окутавшей панике чужие руки, плачет, широко раскрыв от ужаса глаза. Приступ проходит также быстро, как и начался, заливая тело тяжестью бетона. Феликс чувствует как подкашиваются ноги и почти падает на пол. — Ну тише-тише, — снисходительно произносит Хёнджин, удерживая его на месте. Трётся об шею, об висок, об ухо. Оставляет свой запах, свой холод и пятна гнили. — Я с тобой, — шепчет, вплетаясь пальцами в волосы, притягивая за затылок Феликса к себе. Обессиленно, тот роняет голову на плечо брата, дышит тяжело, устало, едва удерживая глаза открытыми. Продолжает сжимать руку Хёнджина, вцепившись на уровне рефлексов, от страха. — Такой уязвимый, такой слабый, — воркует Хёнджин. — Даже сам позаботиться о себе не можешь. Ещё и упираешься... Вся твоя жизнь, всё что у тебя есть — моя работа. Разве мало? Поднимая голову Феликса со своего плеча, беря его лицо в ладони, размазывает большими пальцами мокрые пятна слёз по коже. И добивает властным: — У тебя нет выбора. Твоё место рядом со мной, со своим мужчиной. Его дыхание замирает у лица. И Феликс вздрагивает всем телом, когда чужие губы впервые за долгое время касаются его. Поцелуй больше похож на невинное касание. До того момента, пока язык Хёнджина не скользит по губам, просясь внутрь. Феликс сжимает их так сильно, как только способен, пережив паническую атаку. — Не упрямься, — немного отстранившись выдыхает Хёнджин. — Я знаю, ты тоже этого хочешь. Скучал ведь? Скажи, что скучал. И снова накрывает рот Феликса своим. На этот раз язык лезет между губ куда настойчивее, Феликс чувствует как у паха наливается кровью член брата. — Не нужно, — молит, тем самым невольно приоткрывая рот. Хёнджин пользуется этим в ту же секунду, врываясь языком. Жадно изучает им рот, заметно дрожа от наслаждения. Его член становится всё твёрже, от этого у Феликса болит в районе сердца. — Меня ждёт тяжёлый вечер, — шепчет Хёнджин, ударяя воздухом по лицу. — А до этого были тяжёлые дни. Зачем ты мучаешь меня ещё больше? Разве не достаточно хорошо я выполняю твою работу, а? Сраный ты эгоист, Ликси. Не давая даже дёрнуться, подхватывает под ягодицы, усаживая на резной деревянный комод. Грубо срывает халат, заставляя его упасть на пол к другому вороху одежды, жадно шарит руками по голой коже торса. — Такой красивый, — хрипит, хватая бёдра Феликса и настойчиво разводя их в стороны, устраиваясь между. — Ходишь по дому полуголый, провоцируешь меня. Ты сам этого хочешь, я же вижу. Его губы повсюду, Феликс чувствует мокрый язык на шее, на ключицах, на сосках. Сидит не двигаясь, тяжело дыша, и запрокинув голову назад. Чтобы не видеть, не знать. Рука Хёнджина накрывает пах, щупая через тонкую ткань шёлковых штанов. Цокает языком раздражённо, недовольно, не ощущая под рукой такого же возбуждения. И лезет под резинку, обхватывая холодной ладонью мягкий член. От касания к голой коже Феликс невольно шумно и быстро втягивает носом воздух, тело трясёт, зубы вновь начинают стучать друг об друга от вернувшийся паники. Хёнджин становится впритык, придерживая ногу Феликса под коленом, упирается пахом под яйцами, опасно близко к анусу. Трогает член брата, нежно лаская, большой палец опускается на уретру, поглаживая. — Я так хочу заняться с тобой любовью, — выдыхает без стеснения, проводя свободной рукой по открытой шее Феликса. — Как в тот раз. В наш первый раз. Ты был таким горячим, так стонал, так плакал... Ритм движения руки становится быстрее, доводя член Феликса до полностью эрегированного состояния. Толкнувшись своим между ягодиц брата, Хёнджин спускается ладонью с шеи на грудь, оттуда к дёргающемуся от напряжения животу. — Ну скажи, что любишь меня, — просит, дрожащим от отчаяния голосом. — Скажи, что тоже меня хочешь. Феликс не может. Вздрагивает от очередного движения ладони на своём члене и ослабленно откидывается спиной назад, на стену за комодом. Упирается в ледяной кирпич затылком, глядя на лицо брата через прикрытые веки. Приоткрывает рот, чтобы возразить, но вместо этого тихо стонет, когда Хёнджин вдруг наклоняется, облизывая истекающую смазкой головку. — На вкус такой же горький, как я и запомнил, — воркует тот, возвращаясь к уху. В его голосе улыбка, Феликс слышит в ней насмешку. Тело дёргается от ласк, живот поджимаются, а голые пальцы ног невольно дрогают. Ахнув, Феликс хватается за затылок Хёнджина, когда тот спускается губами к его шее, оставляя новые засосы. Перед глазами ярко вспыхивает от оргазма и Феликс распахивает рот в немом крике, пачкая спермой чужую рубашку. Дрожит, рвано дыша, пока приходит в себя. — Как жаль, что у нас так мало времени, — сипит Хёнджин, мокро и горячо целуя его шею. И добавляет полным обещаний: — Продолжим, когда останемся наедине в Японии, ёбо. Хёнджин уезжает почти сразу, быстро сменив испачканную рубашку на чёрную водолазку и оставив Феликса в своей комнате одного. Просидев не двигаясь ещё какое-то время, пытаясь прийти в себя, тот медленно, едва справляясь со своим неповоротливым телом, слазит с комода. Трясущейся рукой поднимает халат, неуклюже натягивая на плечи деревянными руками. И, на негнущихся ногах, идёт в свою комнату. В глазах стоят слёзы, не давая чётко видеть картинку перед собой. Феликсу она и не нужна, он идёт по памяти, не замечая никого и ничего вокруг. Зайдя в спальню также медленно подходит в кровати, забираясь на неё и закутываясь в ворох одеяла по самую шею. Слушает как тишина звенит, как колотится сердце и бухает кровь в ушах. Слёзы скатываются с устремлённых в одну точку глаз, стекая по щекам и пачкая ткань одеяла. За окном заканчивается метель. Субин приходит спустя какое-то время. Подходит к кровати, замирая рядом. — Всё хорошо? — спрашивает негромко, неуверенно. Феликс переводит не него мокрый, пустой взгляд, рассматривая наигранно бесстрастное лицо. — Всё прекрасно, — отвечает сиплым, липким от сарказма голосом, едва двигая сухими губами. Тело под халатом горит новыми клеймами засосов. Если бы мог, Феликс срезал бы их с лоскутками кожи и выбросил куда подальше. Субин молчит. О чём он думает знать не хочется, и так хватает унижения. Отвернувшись к окну, Феликс рассматривает занесённый свежим снегом двор. — Я так ненавижу этот ебаный дом, Субин, — шепчет, немного помолчав. — Вот бы он сгорел. Сгорел синим пламенем... — Мне очень жаль, — шепчет в ответ Субин, плохо скрывая жалость с голосе. На душе гадко. Ночью, стоит Хёнджину вернуться со званого ужина, частный самолёт семьи Хван вылетает в аэропорт Осаки. Сидя рядом с братом в мягком кресле, Феликс смотрит в одну точку, представляя под ногами водную гладь тихого океана. Рука Хёнджина на его бедре, сжимает ненавязчиво, но уверенно, по-собственнически. Расположившийся в кресле напротив Тэхён смотрит на это с издёвкой. Впереди двенадцать часов полёта. Феликсу хочется расплакаться и утопиться в водах тихого океана.