Ненависть по расписанию

Прогулка их была неспешной, бесцельной, как часто и бывает в семнадцать, когда само движение — уже альтернатива стоянию на месте. Они шли вдоль серых пятиэтажек, петляя между дворами, где ржавые детские горки походили на скелеты доисторических животных. Разговор, сперва насыщенный злостью и желчными шутками про «фюрера Дойча», постепенно иссяк, перетек в молчаливое, но комфортное сопение. Лёха время от времени пинал гололедицу на асфальте, Витёк что-то бормотал про новый мотоцикл у соседа, Серый молча курил, отдавая свою сигарету то одной, то другой из двух девушек, что примкнули к ним у магазина — Лере, подружке Серого, хрупкой блондинке с острым взглядом, и ее подруге Алине, которая с первого взгляда на Сашу не отпускала его из поля своего внимания. Алина была из параллельного класса, с густыми темными волосами, собранными в небрежный хвост, и насмешливой складкой у губ. Она шла рядом, не ввязываясь в разговор мальчишек, но ее присутствие ощущалось — легкий шлейф дешевых, но сладких духов, мелькание из-под короткой куртки розовой кофты. Они вышли на пустырь, откуда открывался вид на темнеющий город, на редкие огни машин, ползущие по далекой дороге. Здесь, на промерзлой земле, среди бурьяна и битого кирпича, они снова застыли. Говорили уже ни о чем — о музыке, о вчерашней драке у спортзала, о том, куда все это катится. Саша лишь кивал, чувствуя, как внутренняя дрожь от унижения постепенно сменяется тяжелой, свинцовой усталостью. Алина стояла так близко, что их рукава иногда соприкасались. — Ты чего такой кислый? — тихо спросила она наконец, глядя не на него, а куда-то в даль. —Да так, — буркнул Саша. —Штайнер? — угадала она. — Да забей. Он ко всем придирается. Ко мне в прошлой четверти прицепился, будто я «их» с «и» путаю специально. Просто сволочь. В ее словах не было особого сочувствия, скорее констатация факта, и это почему-то подействовало на Сашу вернее любой жалости. Он кивнул снова, и они еще немного помолчали, пока Витёк не заворчал, что замерз и что пора по домам. Возвращался Саша один, договорившись встретиться завтра у гаража. Мысль о доме, обычно несущая отзвук тепла и уюта, сегодня вызывала лишь смутную тревогу. Он опоздал. Обещал быть к семи, а на часах уже било восемь, и ноябрьская тьма сгустилась окончательно. Квартира, в которой он вырос, встретила его знакомым, густым запахом — борща, доедаемого родителями, лаврового листа, старого паркета, воска для мебели и еще чего-то неуловимого, но безошибочно родного. Это была типовая «двушка» в панельной хрущевке, где каждый сантиметр был выстрадан и обжит. В прихожей теснились вешалки, гнущиеся под тяжестью пальто, на подзеркальнике валялись ключи, мелочь, засохшая ручка. На стене — коврик с оленями, выцветший до неузнаваемости. Из-за двери в гостиную доносился приглушенный гул телевизора — очередной сериал, который смотрела мать. Он скинул куртку, стараясь делать это как можно тише, но скрип двери выдал его. — Саш? Это ты? — послышался голос отца с кухни. — Я, — отозвался он, нехотя поплелся на зов. Кухня была маленькой, светлой, несмотря на вечер. Горела люстра под матовым плафоном, на столе — следы ужина: тарелка с недоеденным хлебом, солонка, кружка с остывшим чаем. Мать, Ольга, мыла посуду у раковины, ее спина в привычной домашней кофте была чуть сгорблена. Отец, Михаил, сидел на своем обычном месте у окна, доедая последний кусок пирога с капустой. Его лицо, обветренное и усталое после смены, было непроницаемо. — Опоздал, — констатировал отец, не глядя на сына, вытирая пальцы салфеткой. —Да, — сказал Саша, прислонившись к косяку. —Где был? — спросила мать, обернувшись. Ее лицо выражало не гнев, а ту самую, знакомую до боли, настойчивую озабоченность. —С ребятами. Гуляли. —Гуляли, — повторил отец. — А часы на руке есть? Обещал к семи. Мать волновалась. Это была не критика, а методичное, капельное давление. Капля за каплей. Так они всегда воспитывали — не криком, не скандалом, а этой бесконечной, тихой настойчивостью, которая пропитывала стены и которой невозможно было избежать. — Забыл про время, — пробормотал Саша, глядя на кафель пола, на котором трещинка у плинтуса складывалась в подобие карты неизвестной страны. —С Лёхой и Витей? — уточнил отец, и в его голосе послышались знакомые нотки. —Да с ними. —Они… — отец вздохнул, отпил из кружки. — Они хорошие пацаны, не спорю. Но, Саш… У них в головах-то что? Один мотоциклы мастерит, второй… я даже не знаю, чем он занимается. Уроки делаешь с ними? — Я уроки сам делаю, — отрезал Саша, чувствуя, как раздражение начинает подниматься из глубины усталости. —Конечно, сам, — мягко вступила мать, вытирая руки полотенцем. Она подошла к столу, села напротив мужа. — Сашенька у нас ответственный. Как в школе? Что сегодня? Тема плавно сменилась, но давление не ослабло, оно лишь сменило вектор. Саша, желая поскорее отделаться, чтобы уйти в комнату, выпалил: — По алгебре четверка. Контрольную написал. Лицо матери озарилось мгновенной,теплой улыбкой. —Молодец! Вот видишь, Миш? — она потыкала пальцем в сторону мужа. —Вижу, — отец кивнул, но лицо его не просветлело. — А по остальному? Саша помолчал.Комната вдруг стала очень тихой. Даже звук воды, капающей из недозакрученного крана, звучал оглушительно. —По немецкому двойка, — выдавил он, почти шепотом. Материна улыбка погасла, сменилась выражением немой тревоги. Отец отставил кружку, поставил ее со стуком. —Двойка? — переспросил он. — Как так? Опять этот… Штайнер? —Он ко всем придирается, — быстро, оправдываясь, сказала мать, дотронувшись до руки сына, будто пытаясь защитить его от грядущего недовольства отца. — Я слышала, он очень строгий. Может, поговорить с классной? —Строгий, — фыркнул отец. — Строгий — это когда справедливо. А когда из-за каждого чиха… — Он покачал головой, уставился на Сашу. — Или ты опять ничего не учил? Опять с этими… «друзьями» на улице торчал, вместо того чтобы за книжками сидеть? Вот они, твои четверки по алгебре! Показуха одна! А как до настоящего дела доходит… Это было несправедливо. Это было до боли несправедливо. Алгебру он учил вправду, своими силами. И сейчас, под прицелом этого усталого, недоверчивого взгляда, вся обида, весь сегодняшний стыд и злость переполнили его. — Я учил! — выкрикнул он, и голос его сорвался, прозвучав юношески-грубо. — Да вы вообще ничего не понимаете! Вы не знаете, что он творит! Он не учитель, он садист! А вы про друзей… Он не договорил. Резко встал, отодвинув стул с пронзительным скрипом. —Саша… — начала мать, но он уже шел прочь, в свою комнату, хлопнув дверью так, что задребезжала посуда в буфете. Комната была его крепостью и в то же время — клеткой. Небольшая, заставленная мебелью восьмидесятых: письменный стол у окна, стул с протертым сиденьем, узкая кровать, застеленная синим одеялом, стеллаж с книгами, смешанными с дисками и всяким хламом. На стенах — постеры с группами, которые он уже не слушал, следы от кнопок, темное пятно от протечки прошлой весной на потолке, в углу — гитара, на которой он так и не научился играть. Он повалился на кровать, не раздеваясь, и уставился в тот самый потолок, в трещину, расходящуюся от люстры, как молния на небесной карте. Дыхание сбивалось. В ушах звенело. Он бормотал сквозь стиснутые зубы, обращаясь к трещине, к пустоте, к самому себе: — Чёрствый… Сухой, как черт… Глаза, как у рыбы… Смотрит, будто ты не человек, а… ошибка в упражнении. Фюрер Дойч… Точно фюрер. Разве так можно? Разве так учат? Ненавижу. Ненавижу этот язык, ненавижу его голос, ненавижу, как он смотрит… Минуты текли, сливаясь в полчаса бесплодной, ядовитой злобы. Но потом, словно исчерпав сам себя, гнев начал уходить, оставляя после себя странную, холодную пустоту и… упрямство. То самое упрямство, которое он унаследовал от отца, хоть и не признавал этого. Он поднялся, скинул куртку, сел за стол. Включил настольную лампу, чей желтый свет выхватывал из полумрака только стопку учебников и конспектов. Методично, почти механически, он принялся за уроки. Алгебра, геометрия, физика, история… Он решал задачи, выписывал даты, читал параграфы. Рука выводила буквы четко, даже резко. Это был вызов. Вызов Штайнеру, отцу, всему миру, который считал его бестолковым. Он докажет. Хотя бы самому себе. Последним, как горькое лекарство, которое нельзя отложить, оставался немецкий. Он открыл учебник на той странице, которую они проходили. Выписал в тетрадь все словарные слова колонкой, тринадцать раз повторив каждое вслух, шепотом, про себя. Потом — грамматика. Тринадцать длинных, запутанных правил об употреблении сослагательного наклонения Konjunktiv II. Он читал их, вчитывался, строил примеры, снова читал. Слова теряли смысл, превращались в сочетания букв, затем снова обретали его. Он учил до тех пор, пока строки не начали плясать перед глазами, а формулировки не выжглись на сетчатке — он буквально видел их, даже закрыв глаза. Время потеряло значение. За окном давно стояла глубокая ночь, тишина была полной, лишь изредка прерываемой гулом далекой машины или скрипом старых батарей. Было около двенадцати, когда дверь в комнату тихо приоткрылась. Вошла мать. Она была в своем старом халате, и лицо ее под мягким светом лампы казалось усталым, но бесконечно добрым. — Сашенька… все еще сидишь? — прошептала она. Он лишь кивнул,не отрываясь от учебника. Она подошла, мягко, бережно положила руки ему на плечи. Ее пальцы, шершавые от домашней работы, слегка сжали его напряженные мускулы. —Не надо так, родной. Все, ложись. Завтра новый день. —Надо, — сквозь зубы пробормотал он. — Надо выучить. Чтобы он… чтобы он не смог больше. —Он не стоит твоих нервов, — сказала мать тихо, с какой-то внезапной для нее твердостью. — Ты умный мальчик. Он этого просто не хочет видеть. Она наклонилась,поцеловала его в макушку, в ту самую непослушную прядь волос, которая всегда вихрилась. В ее прикосновении и в этом простом, некрасивом слове «мальчик» было столько безоговорочной, не требующей доказательств веры, что ком в горле у Саши снова сдавил дыхание. Он буркнул «спокойной ночи», не оборачиваясь, боясь, что голос его выдаст. —Спокойной ночи, сынок, — она вышла, так же тихо прикрыв дверь. Он еще несколько минут сидел неподвижно, затем резко закрыл учебник и тетрадь. Проверил себя. Вслух, глядя в потолок, начал воспроизводить правила, перевод слов. Да. Знает. Знает назубок. Чувство горького, но чистого удовлетворения на мгновение затмило все. Он уже потянулся к телефону, собираясь перед сном погрузиться в бессмысленную ленту соцсетей, как вдруг тишину ночи прорезал короткий, сухой щелчок. Что-то маленькое ударило в стекло. Саша насторожился. Еще один щелчок. Он подошел к окну, отдернул занавеску. Внизу, в желтом кругу света от фонаря во дворе, стояли его друзья. Все трое. И с ними обе девушки — Лера и Алина. Витёк, задрав голову, широко ухмылялся, Лёха махал рукой, делая выразительный жест «выходи». Серый что-то кричал беззвучно, но по губам читалось: «Давай, быстрее!» Саша на секунду замер. Было поздно, холодно, завтра в школу. Но вид их оживленных, озорных лиц, это прямое, наглое вторжение в его упорядоченный, только что налаженный мирок домашнего отчаяния и упрямого труда, показалось спасением. Это было живое, настоящее, ветреное. И всяко лучше, чем гнить тут до утра со своими мыслями о фюрере Дойче. Он быстро принял решение. Оделся в темную толстовку и джинсы, сунул в карман ключи и скомканную пачку денег из ящика стола. Открывать дверь и идти через коридор, где спали родители, было немыслимо. Он повернулся к окну. Старая, покрашенная в оранжевый цвет пожарная лестница, ведущая от его окна на второй этаж прямо во двор, была его давним, проверенным путем для ночных похождений. Откинув шпингалет, он приподнял раму — та издала предательский скрип, но на улице никто не шелохнулся, кроме кошки на заборе. Перебравшись через подоконник, он ступил на холодные, шатающиеся под ногами перекладины. Морозный воздух обжег легкие. Спускался он быстро, привычно, цепляясь за обледеневший металл. Едва его ноги коснулись утоптанной земли, как друзья набросились на него. Витёк с хриплым смехом взял его в охапку, Лёха потрепал за волосы кулаком, не больно, но по-братски. —Думал, спятил уже совсем за учебниками! — фыркнул Серый. —Куда? — спросил Саша, отдышавшись, но уже чувствуя, как лед внутри тает. —Туда, где весело! — заявил Витёк. — В «Гараж»! Пускают всех, лишь бы бабло платили. Музыка, танцы… Девочки с нами! — Он кивнул на Леру и Алину. Алина, как будто только и ждавшая этого момента, сразу же пристроилась к Саше, легким, уверенным движением взяв его под руку. Ее пальцы были холодными. —Мне ночью страшно одной идти, — сказала она, и в ее голосе не было ни капли настоящего страха, только игривый, вызывающий полунамек. — Будешь меня охранять, герой-зубрила? Саша ничего не ответил, только попытался скрыть глупую улыбку, тронувшую его губы. Друзья, смеясь и толкаясь, двинулись в сторону выхода из двора, растворяясь в темноте переулка, ведущего к главной улице, где мерцала неоновая вывеска полуподпольного клуба «Гараж». Ночь, только начавшая было затягивать свои темные покровы над скукой и обидой, внезапно разверзлась, обещая нечто иное — шумное, безрассудное и бегущее впереди всех правил и двоек.