Декаданс

— Загородный дом? — Мо Жань скептично поднял бровь, глядя на протянутую ему записку с элегантным почерком. — Резиденция семьи Наньгун, — тихо подтвердила Е Ванси и устало рухнула напротив Мо Жаня. Они договорились встретиться в уединенном местечке, подальше от людских глаз и сплетен, но Мо Жань не мог притащить её в прокуренный кабак с сомнительной репутацией. Теперь, чуть нервничая от пафосной обстановки и полумрака, который создавала массивная деревянная мебель и обилие тяжёлых тканей — парчи, например — он наблюдал за подругой, рассаживающейся за его крохотным круглым столиком. Несмотря на провокационную внешность — девушкам не принято было коротко обрезать волосы и носить преимущественно мужскую одежду — она идеально сюда вписывалась. Эдакая деловитая леди, не страшащаяся бросить вызов мужчинам. Усталым жестом она попросила повторить заказ Мо Жаня, но, едва отпив кофе из чашки, тут же поморщилась. — Это что, коньяк? — Ром, — невозмутимо пожал плечами он. — Я слышал, что в южных странах принято пить тяжёлый алкоголь, потому что его запах отпугивает всяких букашек. — И ты решил следовать этому совету здесь? — она скептично изогнула чёрную бровь. — А что? Ненавижу насекомых. Е Ванси занималась скульптурой и спонсировалась объединением Жуфэн. Те пытались утвердить свою власть над всеми видами искусства, поэтому их художники, скульпторы и критики мало чем отличались от обычных дельцов, наглых и роскошно одетых. Они всегда стремились подчеркнуть свой статус деньгами или связями с правительством, поэтому чаще всего в их присутствии у Мо Жаня начинала нестерпимо болеть голова. Е Ванси, тем не менее, сильно от них отличалась. Одетая хоть и со вкусом, но довольно скромно, она вела себя сдержанно, спокойно и даже просто, чем бесконечно Мо Жаня подкупала. В её больших серых глазах плескалась меланхолия, но лицо, хоть и немного заострившееся от жизненных невзгод, никогда не казалось печальным — серьёзным, может быть, но точно не печальным. Она курила тонкие сигареты, пила вермут и всегда стремилась остаться в тени. На выставках она вела себя очень скромно и тихо, но её скульптуры всегда отличались высшим мастерством и искренней человеческой любовью. Е Ванси являлась одной из тех людей, что творят от душевной боли, и творчество ее, безусловно, было прекрасно, вызывая искреннее восхищение даже у плеяды озлобленных и ссорившихся между собой интеллигентов. Несмотря на эту робость, Е Ванси принадлежала высокому миру искусства по воле происхождения и воспитания в семействе Наньгун. Те, смекнув, что скоро раздастся революция, быстро переквалифицировались из аристократов в коллекционеров, и вскоре стали одной из самых серьезных фигур на доске искусства. Именно поэтому Е Ванси всегда была в центре городской жизни и участвовала в крупнейших музейных мероприятиях. Именно она, будто ласточка, и несла Мо Жаню все эти вести из высокого мира — о новых идеях, людях и событиях. Или, например, о вечеринке в доме Жуфэн. — В честь чего-то или просто так? — обсудив, наконец, пауков, алкоголь и брезгливость, он вернулся к записке, лежащей в центре стола. — Наньгун Сы будет показывать новую картину. Мо Жань с трудом подавил желание закатить глаза и пододвинул ближе к подруге корзинку с мучным. Е Ванси ужасно оголодала, да и чем больше она будет есть — тем меньше в речи будет звучать имя этого павлина, которого Мо Жань не то что не любил, просто не хотел лишний раз вспоминать. Упёртый как баран, грубоватый, в упор не замечающий тихую и застенчивую красоту возле себя и при этом падкий на ложную влюбленность — нет, Наньгун Сы по совершенно необъяснимой причине его раздражал! А ещё сильнее его раздражал этот меланхоличный и тихий взгляд Е Ванси, направленный в спину этой глупой собаке. — Не говори, что та сучка тоже там будет, — взмолился Мо Жань, но уже заранее знал ответ. Понял это по дрогнувшим губам, отстранённому взгляду и внезапно пропавшему аппетиту у девушки. — Не называй её так, — неубедительно попросила Е Ванси, ткнув вилкой в сочный желток на тарелке. — Она же не виновата. Теперь свою бровь поднял Мо Жань. Сун Цютун-то не виновата? Это ведь она ворвалась в мир искусства со скандалом, попытавшись всех убедить, что Е Ванси украла её скульптуры. Разобрались тогда быстро, но наказания никто не понёс — Сун Цютун сочли глупенькой очаровашкой, которая просто любила, как и все, немного поскандалить. Глупая женщина, зато каждый мечтает написать ее прекрасное обнаженное тело. Но, конечно, Мо Жань понял, о чем говорит Е Ванси. Она защищала не ложь Сун Цютун ради привлечения внимания, а то, что Наньгун Сы ею увлёкся. Не может же Е Ванси в самом деле осуждать её за то, что она просто решила забрать понравившегося ей мужчину. В конце концов, Е Ванси слишком любила этого выскочку, чтобы приближаться к нему самой. В таком случае, ситуацию определенно надо спасать. Чтобы не слишком обидеть Е Ванси своей прямолинейностью, Мо Жань хлебнул свой многоградусный кофе и спросил: — Кто-то ещё будет? — Зову всех более-менее толковых, — она поняла намек и охотно перешла на другую тему сама. Чередуя имена с кусочками яичницы и шампиньонов, она добавила: — Конечно, первые в списках ты, семейство Сюэ, братья Мэй. Я отправила письмо Цзян Си, но не думаю, что он придёт. — Придёт, — кивком успокоил её Мо Жань. — Он нормальный. Не пришёл бы, если бы письмо написал Наньгун Сы или вообще кто-то из его семейки. — Мо Жань! — А что? Я правду говорю!

***

Выпрыгнув из машины, Мо Жань с удовольствием потянулся и со стоном прохрустел свой позвоночник. Ночной воздух хлестал по взмокшему телу — несколько часов по просёлочной дороге полностью его вымотали, но зато теперь перед глазами красовалась величественная и роскошная загородная резиденция семьи Наньгун. Это был двухэтажный дом с балконами и высокими прозрачными окнами, в которых уже горел разноцветный витражный свет и плясали чужие тени. Отражение особняка расплывалось в воде пруда, которую, казалось, поколебала шедшая по берегу толпа — Мо Жань, в потрёпанном пиджаке и неправильно, на женский манер повязанным галстуком набок, близнецы Мэй, похожие на двух бледных белокурых призраков, относительно прилично одетый Сюэ Мэн в своём темно-синем свитере в зелёный ромбик, очаровательный, тонкий Ши Мэй в полупрозрачной молочной блузе и с огромной фетровой брошью в виде пышного чёрного цветка, растущего будто бы из его сердца. Вся эта компания шумела, веселилась и перекрикивала друг друга разными лозунгами, частушками и двустишиями совершенно разного характера, далеко не всегда приличного. Е Ванси встретила их со сдержанной, но приятной улыбкой. На ней был удивительно откровенный наряд — мужской костюм, но будто бы без блузы под ним. Из-за этого темно-синяя ткань пиджака особенно подчеркивала белое плоское декольте едва ли не до самого пупка. Единственным прикрытием служило жемчужное колье с темным рубином, чередующимся разбитыми каплями с нежными белыми бусинами. Издалека это создавало иллюзию глубокой раны, перерезавшей девушке горло вместе с голосовыми связками — образ жуткий и в то же время очень выразительный. Даже Мо Жань, откровенно далёкий от мира моды, не смог удержаться и присвистнул. — На войне все средства хороши? — любопытно усмехнулся он, засунув руки в карманы своих брюк и поощрительно скользнув по ней взглядом. — Смысл прятать то, во что уже ударили? — невесело отшутилась Е Ванси и пошла с ребятами в дом. В воздухе растекался запах пролитого алкоголя, сигарет, замши и — совсем немного — железа. В полумраке, рассеиваемом светильниками и торшерами, сплелись между собой множество тел, знакомых и не очень. Все как на подбор роскошные, нарядные, громкие настолько, что Мо Жань даже понять не мог — они сюда пришли об искусстве говорить или свои наряды демонстрировать? Кричащие цвета, пошлые шутки, льющийся рекой алкоголь — настоящий эпицентр морального разложения. Звук голосов прерывал громкое и тоскливое пение эрху, и Мэй Хансюэ, цокнув языком, вслух пожалел о том, что не взял с собой пипу. Братья были увлечены поэзией, но к тому же ещё и музицировали, за что вполне справедливо были прозваны детьми солнца и искусства. — Боюсь, едва ли тебя кто-то бы услышал, — фыркнул Мо Жань, разглядывая пёструю шумную толпу. — Меня бы услышал Мэн-Мэн, а этого вполне достаточно, — игриво подмигнул младший, за что вполне справедливо поплатился ударом острого локтя по своим тощим рёбрам от милейшего, уже пыхтящего от ярости Мэн-Мэна. Работа Наньгуна должна была произвести фурор и стать гвоздем концертной программы, но, как ни странно, к этому моменту все уже изрядно надрались. Мо Жань пробирался сквозь пьяных танцующих людей и чувствовал, как его омывают потоки теплого чужого дыхания и движений. Кто-то лез целоваться, кто-то пытался читать ему на ухо свои стихи, кто-то подливал спирта в бокал. В конце концов Мо Жань потерял свои очертания, мысли и тело — он растекся по чужим рукам и голосам, растворился в этой толпе. Чтобы не потеряться, он выпросил у задумчивого Ши Мэя его брошку, и тот нарочито медленно, плавно отстегнул её от своей полупрозрачной блузы. Была велика вероятность, что к концу вечера ее просто разорвут вклочья, но Ши Мэя это или не интересовало, или он отличался славным, почти религиозным человеколюбием. В полупьяном забытьи Мо Жань наблюдал за тем, как пышный чёрный георгин распускается в нежных ладонях Ши Мэя. Какая всё же удивительная красота в его чертах! То, как застенчиво и внимательно Ши Мэй пронзал его грудь булавкой этого проклятого цветка, вынуждало кровь Мо Жаня закипать. Это было сродни какой-то метке, какому-то поводку, который Мо Жань сам на себя накинул. Потом, красуясь этой брошью точно орденом, Мо Жань вновь поплыл сквозь толпу. Мелодичный джаз правил балом, и размякшее тело Мо Жаня то и дело подталкивали чужие бедра, приглашая танцевать. Пелена и приятная расслабленность царила во взгляде, которым он рассматривал людей. Ши Мэй остался в компании своих будущих коллег и присоединился к упражнению на распевки — тоненькие нежные голоски струились, освежая слух. Вон там братья Мэй показывают красному и возмущённому Сюэ Мэну свои эротические зарисовки — с ним в том числе. А за углом сцены ссорится неизменный любовный треугольник их поколения — Наньгун Сы злится, Сун Цютун рыдает, прижимаясь грудью к его руке, Е Ванси стоит бледная и несчастная. Они что-то друг другу говорили, но какофония звуков и голосов не давала Мо Жаню их расслышать. Отхлебнув из бокала вина, он уже шагнул к ним, чтобы вмешаться и помочь Е Ванси, но вдруг ошеломленно замер. Наньгун Сы, этот щёголь в бордовой шёлковой рубашке, наконец не выдержал, оттолкнул от себя истерящую Сун Цютун, у которой уже некрасиво потек макияж, и впился отчаянным поцелуем в растерянную и смущенную Е Ванси. Хотя Мо Жань не слышал их, он почувствовал, как сильно у подруги заколотилось сердце. Она даже оттолкнула его, не в силах так быстро справиться с его чувствами. Немного постояла, растрёпанная и с блестящими глазами, а затем сама схватила его за воротник этой ужасной рубашки, притянула к себе, укусила волчьим поцелуем его губы и в конце концов толкнула его и себя куда-то за огромные портьеры. Ай умница! Мо Жань отсалютовал их призракам своим бокалом и с усмешкой уже шагнул к Сун Цютун. Хоть девка она и противная, но красивая до одури, да к тому же такая несчастная — как же её не утешить? Тем более целовался Мо Жань явно получше, чем этот волчонок Наньгун Сы. Но не успела его нога коснуться половиц паркета, а слух уже уловил тихое, едва слышное слово сквозь разноголосицу: — Ну же, Чу Ваньнин, не разочаровывай меня. Мо Жаню же не послышалось?! Нырнув в танцующую толпу, Мо Жань осоловело оглянулся и действительно заметил Чу Ваньнина. Облаченный в свой неизменный белый костюм, подпоясанный чем-то блестящим и твердым — уж не корсетом ли? — он сидел в бархатном кресле, и холодное лицо его выражало глубокую задумчивость. Напротив него полулежал один из самых богатых людей страны. Одетый в свободные изумрудные одежды, Цзян Си, опираясь локтем на подлокотник своего кресла, лениво потягивал табачный дым из элегантной, украшенной синей кисточкой кисэру. Цзян Си знал, что Чу Ваньнин не любит табак, потому выдыхал туманные кольца либо в сторону, либо наверх, к украшенному лентами потолку. Между ними на кофейном столике была разложена большая доска и множество чёрно-белых фишек вэйци и, судя по перевесу в сторону чёрных, Чу Ваньнин определенно испытывал трудности. Отстранённые от всей кутерьмы, мужчины посвятили всё своё внимание игре, будто бы не замечая никого и ничего — они находились в каком-то совершенно другом мире. Какая-то девица подхватила Мо Жаня и повисла на нем в подобии танца. Мо Жань приобнял ее, пьяную и сильно напудренную, и продолжил покачиваться в толпе неподалеку от столика с вэйци. Что Чу Ваньнин здесь делает?! До него доходили слухи о том, что Чу Ваньнин как-то связан с Наньгуном — то ли был его учителем рисования когда-то, то ли Жуфэн спонсировали его первые критические статьи под псевдонимом Юйхэн — но неужели он был настолько важным гостем, чтобы звать его на эту пьянку? Он должен дома сидеть и истекать своим ядом! Впрочем, Мо Жань смутно понимал, что в нём говорит алкоголь. Чу Ваньнин, несмотря на весь его характер, всё ещё очень уважаемая фигура в их мире. Коллекционер, теоретик искусства, критик… Зачастую одним своим словом он мог или дать молодому творцу билет в жизнь, или же наоборот, загубить его ещё на корню. И это — то, что Мо Жаня бесило сильнее всего! Круто развернув хихикающую девицу, Мо Жань занял позицию поудобнее. Ему надо видеть эмоции Чу Ваньнина во время проигранной партии. Может, он проиграет, снова как гадюка на всех нашипит и наконец уйдет? — Почтенный наставник Чу?.. Сердцебиение Мо Жаня замедлилось, звуки притихли. Этот елейный голос извивался сквозь весь этот шум и гам, будто змея, и в одно мгновение окутал фигуру Чу Ваньнина тоном мягким, интеллигентным и немного взволнованным. Чу Ваньнин озадаченно посмотрел на нависшую над ним фигуру со спрятанным за вуалью лицом и прищурил свои красивые глаза — оборонялся. Кто это такой? — Ты знаешь его? — наклонившись к пьяной девушке, Мо Жань прошептал вопрос ей на ухо. Красотка рассеянно посмотрела на стройного мужчину в чёрном и пожала плечами. — Кто-то очень важный, он приехал вместе с Цзяном на новеньком Роллс-Ройсе. Мо Жань нахмурился и ещё раз покрутился, продолжая пародировать танец. — Да, я вас не представил, — лениво отозвался Цзян Си, кажется, едва ли заинтересованный хоть в чем-то. Он элегантно прислонил мундштук к бледным губам, а затем, выдохнув дым в сторону, познакомил их: — Чу Ваньнин, это господин Хуа, Хуа Бинань, биолог и талантливый коллекционер, наверное, один из немногих, у кого в этих краях действительно есть вкус. Хуа Бинань, это почтенный наставник Чу, Чу Ваньнин, он же Юйхэн в журналах и бла-бла. Преподаватель, теоретик, критик. К слову, великолепно режет по дереву. — О, да, — загадочно подтвердил Хуа Бинань. — Я видел некоторые ваши работы, наставник Чу, они действительно великолепны. Иногда на ваши рамы смотреть гораздо интереснее, чем на сами картины. Мо Жань заметно заволновался. Какие ещё рамы? Что он несёт? И какого черта Чу Ваньнин ещё не прогнал его за… За что-нибудь! — Лесть тут ни к нему, — прохладно ответил Чу Ваньнин, протягивая руку. — Я не делаю рамы для неинтересных картин. — Не сочтите за оскорбление, просто я очень волнуюсь перед вами. Тон этот сочился притворством и ложью. Хуа Бинань протянул свою руку в ответ — тонкую, спрятанную в шёлковую перчатку. Контраст обманчивой ткани и собственной бледной кожи как-то странно очаровал Чу Ваньнина. Но вместо того, чтобы крепко пожать, Хуа Бинань вдруг повернул свою ладонь, выставляя руку Чу Ваньнина тыльной стороной наверх. Всего одно мгновение — быстрое, словно взмах крыла бабочки, и такое же медленное, как само время — и руку Чу Ваньнина медленно, изящно потянули к себе. Чёрная вуаль Хуа Бинаня интимно скользнула по его узловатому запястью, а затем, прикрыв глаза, он трепетно прижался к его руке в почтительном поцелуе, целомудренном, но всё-таки каком-то неправильном. Мо Жань остолбенел. Партнёрша начала давить ему ноги своими острыми каблуками. — Ваши руки — сокровище, господин Чу, — мурлыкнул Хуа Бинань, глядя на него исподлобья своими змеиными глазами. — Говорю это со всем уважением. Нет. Нет, нет, нет! Какого черта происходит?! Девушка рядом с ним раздражённо пискнула, когда хватка Мо Жаня на ее плечах стала болезненно сильной. Высвободившись из этих медвежьих объятий, она фыркнула и ушла искать утешения у подруг, оставив грубияна наедине со своей задумчивостью. Мо Жань продолжал стоять на месте и жевать свои губы, пытаясь подобрать нужные слова. Он совершенно не понимал, почему вся эта сцена так его волнует. Почему его ресницы трепетали, когда в отражении под ними мерцал этот жуткий человек, целующий руки смущённого таким вниманием Чу Ваньнина, почему его так бесил равнодушный Цзян Си, который их познакомил. Тот снова выпустил облако дыма, и на мгновение пьяный мозг Мо Жаня искренне испугался, что все три фигуры вот-вот станут призраками и исчезнут. Он не может этого допустить! Только он может любить и ненавидеть Чу Ваньнина! — Мо Жань? — Чу Ваньнин озадаченно посмотрел на злобного, мрачного ученика, вышедшего к ним из толпы и впившегося в Хуа Бинаня своим волчьим взглядом. — Что с тобой? — Отпрыск Сюэ? — Цзян Си брезгливо отвернулся. — Не интересно. Хуа Бинань промолчал. Его лицо было прекрасно — тонкие брови вразлет, лисьи глаза с длинными ресницами. Что они выражали Мо Жань не понял, потому что нижнюю половину его лица скрывала чёрная расшитая вуаль, но, тем не менее, он был готов поклясться, что этот выскочка недовольно стиснул зубы. — На пару слов, — рявкнул Мо Жань и вцепился в запястье удивлённого Чу Ваньнина мёртвой хваткой. Он даже не дал Чу Ваньнину вежливо извиниться перед коллегами. Грубо дёрнул и потащил на улицу, расталкивая по пути эту тупоголовую богему. Чу Ваньнин не слишком сопротивлялся, однако не отводил от него строгого взгляда. Он терпеть не мог наглость, заносчивость и грубость, а Мо Жань сейчас воплощал это в себе в полном объеме. — Мо Жань, отпусти, — холодно приказал Чу Ваньнин, когда Мо Жань вышел вместе с ним на улицу и потащил его дальше, к пруду. — Сейчас же! Только тогда, услышав это не терпящее возражений рявканье, Мо Жань, будто обжегшись, бросил его руку. Хоть пальцы Чу Ваньнина источали холод и мерзлоту — он всегда мёрз — ладонь Мо Жаня будто пылала. Мо Жань долго, даже слишком долго смотрел на неё, разглядывая свои мозоли и въевшиеся в линии краску и уголь, будто не верил, что пару секунд назад в ней был Чу Ваньнин. — Объяснись. Чу Ваньнин опасливо шагнул назад и скрестил руки на груди. Луна сегодня висела высоко, и светлый блестящий сатин окутывал стройную фигуру Чу Ваньнина, укрывал его густые волосы, обрамляющие спокойное лицо с тонкой морщинкой между бровей — свидетельством его непонимания. Такая красота… И так несправедливо!.. Мо Жаня вело от алкоголя, но не в лучшую сторону. Он чувствовал себя не императором, а слугой. Внезапное волнение всколыхнуло его проспиртованную кровь, и теперь, чувствуя себя дикарём перед интеллигенцией, он не знал, что ему сказать. Если опять начнет оскорблять, то будет выглядеть смешно, будто верная собака, специально просящая у жертвы разрешение на укусы. Запретить ему общаться с Хуа Бинанем? Нарвется на пощёчину, а ему и без того плохо. Он стоял на берегу, пытаясь отдышаться, и его отражение покачивались на обеспокоенной ряби озера, чёрное, растворяющееся в мире вокруг. — Мо Жань?.. Чу Ваньнин снизил свой голос. Он всегда звучал так хрипло? Чёрт, нет. Он не хочет его слышать. Этот голос может только рявкать на других в приказном тоне, шипеть, будто у кошки, и выдавливать из себя хорошие слова с таким трудом, словно за каждую добрую интонацию у тебя вырывали по зубу щипцами. Зачем он сюда его привел? Мо Жань шмыгнул носом, и хрипотца в голосе Чу Ваньнина зазвучала каким-то странным волнением. — Мо Жань, у тебя кровь. — Без тебя разберусь! Мо Жань рявкнул, но на самом деле растерянно пощупал свой нос. Действительно, его ноздри свербило от запаха железа, да и голова странно кружилась. Он одеревеневшими руками начал шарить по карманам в поисках платка, даже залез в нагрудный карман, сцепленный брошкой. Заворчав от неудобства, он попытался её отцепить, но она будто намертво вросла в него. Чу Ваньнин поджал губы. Даже если он и знал, кому на самом деле принадлежит эта брошь, он ничего не сказал. Только протянул Мо Жаню свой белый шёлковый платок, вышитый цветами. — Ты сейчас всё тут заляпаешь. Он что, дурак? Только выхватив платок — скорее инстинктивно, чем осознанно — и прижав его к разбитому носу, только вдохнув его сладковатый пудровый аромат вперемешку с металлом, Мо Жань понял, как по-идиотски это звучит. Мо Жань одет в чёрное, на груди у него чёрная брошь, а Чу Ваньнин упрекает его в пятнах и сует свой белый кусок шёлка? Он же понимает, насколько тяжело кровь отстирывается? Это попытка в очередной раз его наказать? Смотрите, я гордый небожитель, а не грязная пьяная шавка! — Мо— Очертания предметов резко завертелись, и Мо Жань запоздало понял, что падает. Разбиться ему не дали чужие белые руки, невесть какой силой его удержавшие. Тонкий цветочный запах намертво въелся в его тело. Чу Ваньнин всегда такой напряжённый? У него тело что стальной прут. Мышцы настолько околели, что уже просто не могли согнуться — только разбиться. И руки у него озябшие. Пробирают даже сквозь одежду. Конечно, ночь на дворе. — Садись, вот так, — Чу Ваньнин кое-как подхватил его под руки и усадил под иву, растущую на берегу. — Нельзя столько пить. Мо Жань как в лихорадке откинулся на ствол. Лунный свет рассеивался сквозь покачивающиеся на ветру ветви, напоминая о том, насколько далеки от них небеса. Посмотрел на Чу Ваньнина. Стоит на коленях, поддерживает его за локоть. Боится, что если отпустит, то Мо Жань попросту разобьётся о промёрзшую землю. Всё это время он думал, что сказать. Упрекнуть его? Поругать? Мо Жань сонно прикрыл глаза, пытаясь сообразить нужное. Надо было больше общаться с литераторами, знал бы, какие хоть слова есть в словаре. В конце концов он не придумал ничего лучше, чем задать самый идиотский вопрос на всем белом свете: — Что этот щёголь сказал? — прохрипел Мо Жань. Про рамы он сказал, придурок! Про красивые рамы! Зачем ты это спрашиваешь?! — Ты пьян, поговорим утром. Ему было тоскливо и больно. Голова раскалывалась от выпитого и кружилась, мерзкое склизкое чувство забивало ноздри. Было холодно. Непонятно. И страшно. — Отвечай, — он попытался придать голосу угрозы, но получилось скорее что-то мяукающее и жалкое. Чу Ваньнин молчал. Он растерялся если не больше, то точно так же, как Мо Жань. Будто он не сразу понял, о чем идёт речь, а как только вспомнил — удивился тому, насколько бесполезный вопрос волновал Мо Жаня. — Господин Хуа? — он даже решился уточнить, не понимая, как это относится к сути. — Какая разница? — но, увидев злобу и растерянность в чужих темных глазах, недоуменно договорил: — Про рамы для картин. — Которые ты сам делаешь? — В свободное время, — Чу Ваньнин зачем-то начал оправдываться, отводя взгляд. — Ты делал когда-нибудь рамы для наших картин? Провокация. Попытка отчаянно укусить. Попытка убедиться, что случайно пробежавшая в пьяной голове мысль не имеет ничего общего с реальностью. Однако Чу Ваньнин молчал и не смотрел на него. Как это трактовать? Нет, не делал и ему из-за этого стыдно? Да, точно. Чего ещё ожидать от полного ненависти человека? Мо Жань невесело усмехнулся и бессильно прикрыл глаза. — Не делал, конечно. Как ты тогда сказал? Отвратительное. Отвратительный я, отвратительный Ши Мэй, отвратительные картины. Да ты всех ненавидишь. И как я мог понадеяться, что ты хоть что-нибудь хорошее мне сделаешь? — Я не… Но Чу Ваньнин не стал продолжать. Он только с тихим зубным стуком закрыл рот и не стал ничего говорить в свою защиту. Может, потому что думал, что Мо Жань слишком пьян. Может, потому что не знал, что ему сказать. Он так и продолжил молчать, Мо Жань тоже ничего не говорил. Глаза слипались. Прохладная ночь заставила его подрагивать, но у него не было сил встать и пойти в дом. Он только продолжил полулежать под этим шершавым деревом, путаясь в своих мыслях и чувствах. Ничего же страшного, если он ляжет на землю? Голова так жутко кружится, даже сидеть не получится. Пусть другие осуждают. Его всегда и все осуждают. Да и к тому же, земля под ним такая теплая. Он, кажется, упал щекой на какой-то толстый корень, укрытый мхом. Хорошо. Так гораздо лучше. И даже ветер стих — пошуршав немного ветками над головой, он исчез, а Мо Жаня наконец-то накрыло долгожданное тепло. Ещё немного дрожал. Затем успокоился и расслабился. Он зарылся носом в белый от лунного света мох, подозрительно теплый и мягкий, и больше не думал ни о чём.