Декаданс

Первым, что Мо Жань увидел, стало что-то красное. Оно покачивалось в стылом воздухе, омываемое слабым дыханием Мо Жаня. Утренний свет стекал по тонкой леске, на которую были нанизаны эти кровавые слёзы, и наполнял их багряным внутренним сиянием. Раскрыв свои опухшие веки побольше, Мо Жань рассеянно поднял взгляд выше, к источнику этих слёз. Ожерелье на шее Е Ванси немного сбилось, будто наспех надетое. Судя по сияющим глазам мастерицы и странным покраснениям, которые пробивались через крупные белые жемчужины, ночь она провела волшебно. Ну, хоть кто-то. — Давно ты тут лежишь? — она сочувственно протянула ему руку. — Давай, а то простудишься. — Раз можешь ходить, то ваше примирение с Наньгуном не такое уж и успешное. Получил подзатыльник. Заслуженно. Он вздохнул и протянул свою озябшую руку в ответ. В голове было так туманно и неприятно, что хотелось то ли снова выпить, то ли нырнуть в прорубь, чтобы освежиться. Мысли не цеплялись друг за друга, слова не формулировались, а тело почти не слушалось. Он только с третьей попытки смог вложить свою мозолистую ладонь в руку Е Ванси, а затем жалобно простонал, когда его дёрнули наверх. — Ох… Инстинктивно Мо Жань схватил что-то, что начало с него падать. Вцепившись в дорогую белую ткань, он ошарашенно подтянул её выше, пытаясь понять, что это такое. Тонкая серебряная вышивка в виде цветов хайтана украшала рукава этого пиджака, но в свете утреннего солнца она казалась розовой. Мягкое тепло всё ещё хранилось в нитях этой вещи, будто из последних сил пытаясь защитить Мо Жаня от ночного холода. Он озадаченно посмотрел на Е Ванси. — Это же наставника Юйхэна? — она удивлённо указала на пиджак. С Чу Ваньнином она общалась исключительно через журнальные статьи, поэтому привыкла называть его по псевдониму. — Понятия не имею, — Мо Жань с трудом отнял от себя белую одежду и встряхнул перед собой, будто пытаясь разгладить складки и стряхнуть наваждение. На самом деле он прекрасно всё понимал, но не имел смелости в этом признаться. — А где он? — Я слышала только как он меня окликнул, — пожала плечами Е Ванси и забрала пиджак от Мо Жаня, чтобы аккуратно его сложить. — Но когда пришла на его голос, его уже здесь не было, только ты. — А где… Где вообще все? — Спят или рисуют. Кто-то, я знаю, собирался уезжать, вроде бы Цзян Си и Хуа Бинань. — Вот чёрт, прости, потом поговорим! Мо Жань испуганно выхватил пиджак из рук озадаченной Е Ванси и ринулся на задний двор усадьбы, куда отогнали все машины, чтобы они не мешали любоваться озером. Ноги с трудом его слушались, да и сердце от резкого пробуждения колотилось где-то в горле. Он снова ничего не понимал. Если бы ему платили каждый раз, когда он чувствует себя глупой собакой, он уже разбогател бы, а Чу Ваньнин обнищал — это ведь из-за него всё это происходит! Как вообще можно было это понимать? Мо Жань что, отрубился прямо перед Чу Ваньнином? Ещё и проспал всю ночь на земле? Тогда он должен был замёрзнуть насмерть, на улице холодина! Этот тоненький пиджак, хоть и сшитый под заказ, совершенно не мог его согреть. Не мог же?.. Да и к тому же, зачем? Чем руководствовался Чу Ваньнин, когда укрыл его? Нет, это не он. Это, наверное, кто-то другой их увидел и в очередной раз упрекнул Чу Ваньнина в холодности и равнодушии к своему же ученику. Когда он выбежал на импровизированную парковку, в него вонзился раздражённый взгляд Хуа Бинаня, брошенный из-под длинных чёрных ресниц. Рядом с ним стояли двое — Цзян Си, лениво опирающийся на капот автомобиля и курящий в небо свои ментоловые сигареты, и Чу Ваньнин, сонный и укрытый каким-то пледом. В доме Наньгунов очень любили охоту, поэтому их комнаты были переполнены различными трофеями, в том числе и шкурами. Мо Жань не удивился бы, если этот бурый пушистый плед когда-то был шерстью медведя. Обнимая стройную фигуру мужчины в белом, покрывало прятало в себе его замёрзшие пальцы и перепачканные от долгого сидения на земле брюки. Первым его присутствие прокомментировал Цзян Си. — Опять ты. Чу Ваньнин обернулся и побледнел. Он не ожидал, что Мо Жань проснулся. Хуа Бинань, который в это время что-то ему рассказывал, промолчал, но уже истекал своим змеиным ядом. — Вы… вы уезжаете? — Мо Жань неосознанно вцепился в сложенный пиджак и прижал его к себе. Будто ребёнок, цепляющийся за материнскую юбку в поисках защиты. Чу Ваньнин хотел ему что-то ответить. Сказать, что Хуа Бинань по доброте душевной предложил ему поехать вместе с ними, по-человечески позавтракать, но в итоге почему-то промолчал. Притворился, что поправляет плед, натягивая его выше на плечи. Наблюдающий за этим Цзян Си приподнял бровь. И решил взять роль взрослого на себя. — Сейчас начнутся выяснения отношений и кто там кому нахамил ночью, — пояснил он. — Изволь, мне это не интересно, поэтому я возвращаюсь. Наньгуну я уже всё сказал про его картину. Хуа и Чу едут со мной. — Я тоже, — бескомпромиссно заявил Мо Жань. — С вами. Мне надо в город. Он ляпнул это, прекрасно зная, что в городе у него нет никаких дел. Цзян Си изумлённо на него посмотрел. Возможно, он бы нашёл словцо порезче, чтобы поставить зазнавшегося щенка на место, но его наглость и самоуверенность настолько поразили его, что он даже не захотел ему сразу отказывать. Но в конечном итоге Цзян Си раздражённо цокнул языком и небрежно махнул на него рукой. — Чу, под твою ответственность, — строго фыркнул Цзян Си, садясь за руль. — Если его вытошнит на обивку, то сам будешь мне её менять. И дай ему какую-нибудь конфету, от него несёт как от бездомного. Однако занимать места никто не торопился. В машину легко поместились бы четыре человека, включая водителя, но никто из этих троих не сделал и шага в сторону раскрытых дверей. Чу Ваньнин по привычке задумался, а Хуа Бинань и Мо Жань вступили в немое соперничество. Мо Жань просто не мог позволить Чу Ваньнину сидеть рядом с этой змеёй на заднем сидении. У него было слишком много вопросов и претензий, чтобы упустить такую возможность побыть рядом с учителем всю дорогу и хотя бы попытаться узнать, что за чертовщину он творит. Хуа Бинань же тоже не собирался уступать. Он считал себя в праве сидеть на заднем сидении, поскольку их беседа с Чу Ваньнином также не закончилась. В конечном итоге, сверля друг друга злобными взглядами, они не заметили, как Чу Ваньнин тихо сел на переднее сидение к Цзян Си и аккуратно пристегнулся. — Если сейчас же не сядете, то останетесь здесь, — рявкнул на них Цзян Си, и оба они, скрипя зубами, сели вдвоём. Промёрзшая дорога шуршала под новенькими колёсами, а в салоне сильно пахло кожей, сталью и дорогим одеколоном. Хотя от Цзян Си обычно пахло его же сигаретами — мятными, их он курил с недавних пор по совету Хуа Бинаня — этот роскошный запах, прямо кричащий о наличии у хозяина денег, отлично ему подходил. Мо Жань упёрся локтем в дверцу и, подпирая недовольное лицо ладонью, хищно высматривал своих попутчиков. Вот затылок Цзян Си с высоким чёрным хвостом, подколотым винтажной изумрудной заколкой. Он не интересовался художественным обществом и редко в нём появлялся, чаще всего — лишь когда на выставки приезжали крупные инвесторы или политики. Вроде бы он и сам работал в правительстве и вполне справился бы с работой министра, но никогда не изъявлял такого желания. Просто раз за разом доказывал, что вся верхушка у власти — беспробудные, узколобые дураки, которым не то что сферу культуры доверить нельзя, они бы и с самым неказистым кабаком бы не справились. Тем не менее, замкнутый и агрессивный характер отпугивали от себя не всех. Мо Жань не был уж слишком внимательным, но даже он заметил, что заколка в волосах Цзян Си не простая, а украшенная тонкой гравировкой, которую во всём городе умели делать лишь два человека, и это — близнецы Мэй Хансюэ. Мо Жань против воли усмехнулся себе в ладонь. Серые раскосые глаза Цзян Си раздражённо сверкнули в зеркале заднего вида, и Мо Жань послушно прикрыл рот. На Хуа Бинаня он смотреть не хотел. Мо Жаня вообще прошибало холодком всякий раз, как он оказывается возле этого скользкого человека. Хотя глобально он ничего ему не сделал, Мо Жань не доверял ему на уровне инстинктов, а благодаря им он всё ещё ходил по свету. Закинув ногу на ногу, Хуа Бинань молча читал какую-то пьесу, изредка поднимая голову и бросая короткие, вымораживающие Мо Жаня взгляды на Чу Ваньнина. Впрочем, Мо Жань и сам в конце концов смотрел на Чу Ваньнина. Искал его отражения в зеркалах заднего вида. Хотел коснуться его плеча, показавшегося из-за спинки, но не понимал, почему. Чу Ваньнин о чём-то тихо переговаривался с Цзян Си, кажется, о политическом беспокойстве и о советах уезжать из страны, но в конце концов, устав после бессонной ночи и дороги, тихонько закутался в свою медвежью шкуру и прикорнул у холодного окна. Тогда в машине повисло сонное молчание, а Мо Жань наконец-то смог погрузиться в свои же мысли. Не успел он продрать утром глаза, а на него уже навалилось слишком много: та ссора с Чу Ваньнином, его пиджак… Мо Жань стал все чаще и чаще ловить себя на мысли, что он не понимает этого человека. Думал, что понимал, но раз за разом сталкивался с противоречиями в его характере. Сначала он думал, что Чу Ваньнин небожитель. Строгий, но справедливый. Потом он думал, что Чу Ваньнин заносчивая, завистливая стерва, мешающая его счастью. Сейчас же… Сейчас же Чу Ваньнин вновь стал для него загадкой. То ругается, то терпит его пьяные выходки, то не позволяет трогать его, то сует ему в окровавленный нос свой прекрасный платок, ещё и тот странный вопрос о рамах… Что за закулисные игры? Нет, как только они приедут в город — он к стенке припрёт Чу Ваньнина, но ответы получит. Даже если ему придётся ногти ему вырывать за ответы — ничего, хватка у Мо Жаня крепкая, так просто не сбежит. Цзян Си высадил их у того злосчастного многокомнатного дома, в котором находилась мастерская Чу Ваньнина. Всё такая же мрачная нежилая коробка, с чёрными окнами-глазницами. Рассматривая её, он нахмурился, припоминая события прошлого, а затем услышал голос Цзян Си с нотками беспокойства: — Чу Ваньнин, не вздумай с этим шутить. Отправь водителя за тройчаткой, а лучше за морфием. — У меня ещё осталось с прошлого раза. — Как знаешь. После этого Цзян Си выкрутил руль и уехал, увозя с собою молчаливого и мрачного спутника, а Мо Жань остался наедине с Чу Ваньнином. Покусав губы, Мо Жань круто развернулся, полный праведного гнева. — Чу!.. И оборвался на полуслове. Чу Ваньнин выглядел, говоря мягко, паршиво. Его лицо, нездорово покрасневшее и взмокшее после сна, выглядело каким-то потерянным. Бледные руки подрагивали, пытаясь вжать в тело тёплый мех — его уже ничего не грело, озноб бил по самим костям. Какое-то время он приходил в себя после дорожной тряски, а затем будто бы впервые увидел Мо Жаня. — Тебе разве не нужно по делам? — голос у Чу Ваньнина охрип и звучал тише обычного. Он как-то слишком сильно ударил по слуху Мо Жаня. — Ты… — Мо Жань растерялся. — Ты мне так и не ответил. — Мо Жань, давай потом. Он сказал это не из попытки избавиться от надоедливого ученика, а чтобы наконец-то остаться в одиночестве. Чу Ваньнин шагнул в сторону мастерской, и прежде, чем его пошатнувшееся тело начало падать, его локоть под мехом стиснул Мо Жань. — Чёрт бы тебя побрал, Ваньнин. Взглядом по нему хлестнули настолько злым, что сердце у Мо Жаня пропустило пару ударов. Тем не менее, Чу Ваньнин слишком ослаб, поэтому позволил Мо Жаню сопровождать его в мастерскую. Возможно, раньше этот взгляд усмирил бы наглеца, но Мо Жань уже давно не был наивным юнцом, да и бессмысленной ярости на Чу Ваньнина у него накопилось столько, что уже никакими взглядами её не затушишь. В мастерской царил ещё больший беспорядок, чем у Мо Жаня. Не успел он войти в комнату как его нога тут же пнула какой-то небольшой чемоданчик, отправив его прямиком к противоположной стене. Только чемоданчик все равно не долетел — столкнулся по пути с нагромождением деревянных досок, ещё не ошкуренных. В воздухе царил застоялый запах лака, пыли и свежей древесины. Разгребая ступнями многочисленные инструменты, книги и банки с краской, будто ледоруб белые льдины, Мо Жань плыл к центру комнаты, где наискосок стояла кушетка из красного дерева. Именно возле неё Мо Жань наконец оттолкнул от себя руку Чу Ваньнина и заставил его, мрачного и недовольного, сесть и устало опереться лопатками на спинку. В сердце царил хаос. И чем дальше это продолжалось, тем сильнее Мо Жаня начинало мучить какое-то странное недоумение. Что он здесь делает? Почему ему так жгуче нужно узнать правду? И какого чёрта он позволяет Чу Ваньнину ходить таким спокойным и невозмутимым? Впрочем, чтобы получить ответы, ему нужен говорящий в здравом уме и трезвой памяти. — То, что говорил Цзян, — Мо Жань скрестил руки на крепкой груди и навис над ослабшим, молчаливым Чу Ваньнином. — Это он о чем? — Ни о чём, — устало отмахнулся Чу Ваньнин. — Тебя это не касается. Ёрничал, как и всегда. Мо Жань не мог говорить этого со стопроцентной уверенностью, но всё же он считал, что Чу Ваньнин — неисправимый, упрямый баран, который будет называть чёрное белым исключительно назло своему собеседнику. Конечно, это не было правдой, и вообще-то Чу Ваньнин зарекомендовал себя как относительно справедливого человека, но Мо Жань настолько уже запутался в своих с ним отношениях, что не понимал, как о нём думать. Всю свою жизнь он навешивал на него ярлыки — идеальный, строгий, завистливый, злой. Сейчас же, когда эти ярлыки стали наслаиваться друг на друга и путать Мо Жаня, он не понимал, как ему следует размышлять. Чу Ваньнин будто не укладывался в заложенные для него рамки, вырывался, будучи слишком своевольным и ненормальным. Так что, сглотнув вязкую слюну, Мо Жань твёрдо решил для себя докопаться до истины. Этот мужчина слишком долго водил его за нос и раздражал, так что пора бы ему ответить за свои поступки. — Тебя тоже много чего не касается, — рявкнул Мо Жань, но, впрочем, в его голосе едва ли слышалась злоба. — Однако ты всё равно раз за разом переходишь мне дорогу. Отвечай. Что такое тройчатка? Чу Ваньнин фыркнул. Он не собирался играть в эти дурацкие игры, просто хотел, чтобы его наконец-то оставили в покое. Именно поэтому, прикрыв трепещущие ресницы, он коротко и звучно произнёс, надеясь своим холодом отпугнуть назойливого ученика: — Лекарство. Не на того напал. — Не наркотик? — Мо Вэйюй! — Мало ли, что там Цзян советует, — он закатил глаза и хмыкнул. — И где она… оно… где это лекарство у тебя? Чу Ваньнин промолчал и недовольно на него посмотрел. Ему откровенно не нравился тон Мо Жаня, но сил было слишком мало, чтобы растрачивать их на пустую болтовню. Румянец загустел на его бледных щеках, и между ресницами липла температура. Мо Жаню пришлось переспросить, настойчивее и агрессивнее, и только тогда Чу Ваньнин раздражённо буркнул: — В первом ящике стола. — Вот и молодец. Странную дрожь, внезапно пробежавшую по позвоночнику, Мо Жань посчитал просто признаком чистого раздражения. На столе, как и во всей мастерской, будто прошёл ураган. Множество буклетов, книг, очерков, зарисовок, каких-то фантиков, коробок, картонок — всё это в совершенном хаосе укрывало стол. Мо Жань успел заметить и письмо Цзян Си, и приглашение Е Ванси, и какие-то выпуски журналов, и нечто, похожее на личные то ли дневники, то ли чертежи, то ли бог пойми что. Дёрнув ящик стола, Мо Жань обнаружил валяющиеся в беспорядке пузырьки с таблетками, микстуры и травяные сборы. Чу Ваньнин никогда не казался ипохондриком или вообще человеком, который плотно сидит на таблетках, но ящик буквально ломился от лекарств. Впрочем, на пробу поворошив это обилие тёмных и зелёных флаконов, Мо Жань догадался, что все они лечат не такие уж и серьёзные заболевания. От кашля, от температуры, от мигрени, ещё раз от температуры, от спазмов, от боли, от мигрени, от боли, успокоительные, от температуры, от мигрени, успокоительные… Как странно… И почему Мо Жань не знал ни о чём подобном? Нет, конечно, он помнил, что Чу Ваньнин иногда пропускал важные события или выставки по необъяснимым причинам, но он не думал, что… — Зелёный пузырёк, — недовольно прозвучал голос Чу Ваньнина, а спустя секунду забился хриплым кашлем. — Если не собираешься помогать, то иди по своим делам. Зелёный пузырёк. На этикетке — рукописное перечисление трав, входящих в состав. Мо Жань едва мог прочитать этот убогий почерк, но смог разобрать новомодное слово — «анальгин». Кажется, о нём бурно рассказывали все зарубежные медики, сам Ши Мэй упоминал о том, насколько это редкий и ценный препарат, но сам Мо Жань никогда его не пробовал и вообще не знал, как он работает. Подняв руку, он взболтнул флакончик и сквозь прозрачные лучи солнца увидел, как внутри плещется белый порошок. Значит, разводить в воде нужно? Где-то на окраине стола он нашёл резной графин с водой, укрытый фантиками от конфет, и фарфоровую чашку с потёками кофе и молочной пенки. Надо же, а Чу Ваньнин, оказывается, та ещё сластёна. Мо Жань наискосок прочитал этикетку тройчатки и, доверяя своим инстинктам, смешал всё в нужной пропорции. Ну, или почти в нужной. В любом случае, он был уверен, что поможет, а если нет — ну, скажет, что Чу Ваньнина убил Цзян Си. Итак, он с чувством полного удовлетворения протянул Чу Ваньнину чашку с мутной жижей. — Пей! — злорадно улыбнулся он. А Чу Ваньнин не выпил. Он посмотрел на чашку своим поплывшим недовольным взглядом так, будто вместо лекарства у Мо Жаня в руке извивалась ядовитая змея. Посмотрел на Мо Жаня. Снова на чашку. А затем, горделиво хмыкнув, отвернулся и задрал свой острый носик. Глаз у Мо Жаня весьма выразительно дёрнулся. Что он себе позволяет? Мо Жань, значит, тратит тут своё драгоценное время на всю эту ерунду, а Чу Ваньнин не желает даже номинально помочь ему в разрешении его конфликта?! Ах, да. Горделивая стерва. Ладно, подумал Мо Жань. Не страшно. Он и не на таких управу находил. Он скользнул взглядом по захламлённой столешнице. Фантиков там лежало много, но, раздвигая их стаканом, Мо Жань всё же нашёл одну-единственную уцелевшую конфетку. — Учитель, — начал Мо Жань нарочито вежливо. — А давай обмен. Ты выпьешь эту бурду, а взамен я дам тебе вот это. Глаза у Чу Ваньнина предательски блеснули, но стакан он забрал всё с той же величавостью, с которой боги восседают на небесах. На мгновение их пальцы соприкоснулись, и маленький, едва ощутимый разряд электричества пробежал по самым кончикам. Мутная вода в чашке чуть не выплеснулась, настолько резко Мо Жань отпрянул. Холодно. Просто руки у Чу Ваньнина очень холодные. Чу Ваньнин ничего не сказал. Только нечитаемым взглядом впился в ненавистную чашку, а затем всё-таки выпил лекарство. Наверняка горько. Теперь оставалось только ждать. Вот и надо было Чу Ваньнину всё это устраивать? Если он знал, что у него всё так плохо со здоровьем, то зачем полез? В чём вообще заключалась его цель? Насолить Мо Жаню? Было слишком стыдно перед ним? Взъерошив чёрные волосы на затылке, Мо Жань неопределенно рявкнул и сполз по стене на пол. В бедро впивался какой-то мелкий шуруп, но Мо Жань его будто не замечал. Он сидел, собирался с разрозненными мыслями и пытался придумать, что ему говорить дальше. До тех пор, пока у Чу Ваньнина не спадёт температура, он мог полностью погрузиться в свои размышления. Подпёр кулаком щёку. Лениво бросил взгляд под стол. Спросить про Ши Мэя? Но ведь, по-хорошему-то, Чу Ваньнин никак не комментировал его карьеру. При упоминании Ши Мэя он почему-то замолкал, и Мо Жань всегда думал, что из зависти, но… Наверное, он бы как-то публично осуждал молодую звезду? Или наоборот, велел бы всем прекратить о нём какие-то разговоры? Но Чу Ваньнин ничего не делал. Ши Мэй определенно вызывал у него какие-то эмоции, но какие конкретно — никто не смог бы сказать. Тогда… Может, стоит напрямую спросить о своём творчестве? Вдруг то его мерзкое «отвратительно» относилось всё-таки не к Ши Мэю, а к Мо Жаню? Узнать бы, что ему не понравилось. Грубая техника самоучки? Отсутствие ощущения времени и пространства? Неинтересные темы? Едва ли. Сейчас, подпирая спиной стену и наблюдая, как Чу Ваньнин, нахмурившись с закрытыми глазами, медленно борется с болезнью, Мо Жань вспоминал те картины, возле которых всегда мог его найти. Все говорили, что у Чу Ваньнина огромная насмотренность и отличный вкус, но картины он выбирал зачастую совершенно друг от друга оторванные. Мог графику с классическим этюдом поставить вровень с шедевром абстракции. Как он их выбирал — никто не понимал, но в конце концов в его коллекции были вещи разрозненные, но при этом удивительно гармонично сочетающиеся между собой: бедное с богатым, яркое с бесцветным, классическое с новомодным. Так если он не проводил линий, не ставил рамок, то что его так смутило в творчестве самоучки? Мо Жань крайне шумно вздохнул, будто грозовая туча спустилась с верхушки гор и погребла в своем тумане тонкие верхушки елей. Подтянул к себе колени. Даже положил на них локти и свесил ладони. Как-то это не укладывается в его тело. А всё этот жуткий человек. Закутался в медвежью шкуру как в одеяло, свернулся весь на диване. Бледное, расписанное красными пятнами лицо едва показывалось из-за меха, будто у кошки, свернувшейся в клубок. Из-за этого все черты Чу Ваньнина, такие прямые, острые и неуступчивый, ломались друг о друга, сплетаясь в какой-то совершенно необыкновенный образ. Мо Жань лениво наклонил голову к плечу. Будто пытался взглянуть на это всё под другим углом и убедить себя, что это не Чу Ваньнин. Но это был он. Такой беззащитный и опасный одновременно. И вправду кошка — свернулся на диване, пытаясь перебороть болезнь, а попробуешь тронуть — расцарапает тебе лицо. Чу Ваньнин всегда как-то болезненно реагировал на всевозможные покушения на себя, своё личное пространство и границы, но сейчас ничего не мог сделать. Если бы Мо Жань схватил его, как бы он отреагировал? Наверняка вцепился бы своими бледными руками в чужие мощные запястья, пытаясь высвободиться из этих удушающих объятий. Посмотрел бы Чу Ваньнин на него? Своим этим злым, но туманным от жара взглядом, расфокусированным и всё ещё таким обиженным. Мо Жань невольно сглотнул. Нет, ему не нравится Чу Ваньнин. Он как колючий ёж, никогда не даст себя тронуть. И всё же Мо Жань не мог оторвать от него взгляд. Его красота слишком холодная и отстраненная. Но Мо Жаню она казалась такой освежающей. Он бледный и злобный. Но из-за светлых костюмов больше похож на небожителя. В конце концов, он болен! У него мокрый лоб, лицо всё пятнами пошло, и волосы растрепались. И всё равно Мо Жань не может не испытывать к нему какого-то странного влечения. Нет, не симпатия. Не любовь. Он любит Ши Мэя, мягкого и нежного. Чу Ваньнин же… Чу Ваньнина он просто хочет. Да, разумеется. Из-за того, как он кутается в свои блузы до самого горла, из-за этой вечной белизны его пиджака. Чем больше Чу Ваньнин пытается спрятаться, тем сильнее дразнит Мо Жаня. Это не любовь — так, просто… Просто желание спустить этого выскочку на землю! Заставить его опустить голову с небес на… На кого?.. Нет. Мо Жань сейчас всё покажет и докажет. Он схватил первый попавшийся лист, вытащил из нагрудного кармана чёрную ручку. Шариковые были не так изящны, как перо, и не так элегантны, но зато писали они быстро и в руке лежали удобно. Вместо мольберта — свои же колени. Вместо натуры — комок простуды и меха. Как же? Чу Ваньнин не любит, когда его границы нарушают? Но сейчас он ведь ничего Мо Жаню не сделает. С этими мыслями он уткнул подтекающую ручку в бумагу. И первая, одна из сотен и тысяч последующих, линия потянулась по листу.