Декаданс

Чу Ваньнину казалось, что ему не дожить до рассвета. Кости так страшно ломило, что он уже в моменте перестал понимать — он просто простудился или всё же, позволив себе лишнего вина, он по невнимательности угодил под колёса Роллс-Ройса Цзян Си. Сразу не умер, поэтому и мучился этой нестерпимой тянущей болью в мышцах. Когда он наконец смог с придыханием раскрыть глаза, перед ними мельтешили фиолетовые круги. Пот затекал ему в уголки покрасневших глаз, и на мгновение Чу Ваньнин захотел содрать с себя эту мокрую вонючую кожу, лишь бы не чувствовать этот запах и эту тяжесть. Но, впрочем, стоило ему выпутаться из кокона одеял и мехового пледа, и он тут же задрожал от озноба. Из-за приоткрытой входной двери сквозняк гонял по комнате листы бумаги, не скреплённые в обложки, шелестел лепестками лилий, покачивающихся в расписной вазе на столе. Чу Ваньнин медленно, тяжело поднялся и скинул из жгучего тепла свои ступни — когда это он успел разуться? События вчерашнего дня слишком смазались в его сознании. Он точно помнил, что задремал под ивой, пока Мо Жань сопел и тёрся щекой о его колени. Потом, кажется, попросил Цзян Си его подкинуть до города. И Мо Жань… Чу Ваньнин потуплено моргнул. Мо Жань! С резко подорвавшимся к горлу сердцем Чу Ваньнин обернулся, но в мастерской он остался один. Соседствовали ему только ветерок, хаос и слабый аромат парфюма Мо Жаня — невыносимая смесь спирта, сигарет и ядовитой краски. Кадык Чу Ваньнина дёрнулся. То, что он позволил Мо Жаню увидеть его в таком состоянии, страшно било по репутации. Он должен был продержаться… Он же чувствовал себя неплохо, с чего вдруг его организм решил, что спячка — лучшее лекарство? Но, впрочем, когда эмоции наконец улеглись в душе пепелищем, Чу Ваньнин понял, что едва ли произошло что-то страшное. Мо Жань… не может ненавидеть его ещё больше. Их отношениям не суждено было сложиться. В пелене перед глазами Чу Ваньнина по-прежнему стоял Мо Жань в день их встречи. Такой пылкий, такой наглый… И такой невыносимо обворожительный в своей молодости и желании ломать устои их странного мира. Моргнул. Мо Жань крепнет в мире искусства, будто прекрасный цветок в плодородной почве. Осуждение и критика бьют по нему, но стебель не колеблется. Корни хватаются за почву, а листья хоть и трепещут на ветру, но не сгибаются под общественным суждением. Он впервые пробует алкоголь и лёгкие наркотики — без этого не обходилась ни одна вечеринка. Причём куда бы они ни пришли, Мо Жань всюду сиял, привлекая к себе всё внимание. Закрыл глаза. А вот за окном раздаётся гром и Мо Жань кричит на него. Лицо у него тёмное и злое, но в глазах такая жгучая, бездонная обида, что Чу Ваньнин совершенно теряется и не знает, что ему сказать, чтобы успокоить. Нет, Чу Ваньнин знал, что… Он знал, понимал, в конце концов, что у него есть совсем немного времени, прежде чем Мо Жань обнажит свои зубы. Так всегда в их мире — люди искусства слишком часто становятся вспыльчивыми и слишком часто увлекаются ложными идеями. Но всё же в глубине своей одинокой души Чу Ваньнин надеялся, что мирное время продлится немного дольше. Что их совместные обеды с разговорами об искусстве будут дольше и глубже, что каждые выходные они будут выбираться на какую-нибудь выставку… Зажмурившись напоследок, Чу Ваньнин открыл больные глаза. Облик Мо Жаня в его зрачках сгорбился, озлобился. Это был не тот юноша, что постигал мир искусства и надеялся выстоять против тысячи идей и порывов. Теперь это был мужчина, невыносимо красивый, невыносимо талантливый и невыносимо сильно ненавидящий своего учителя. Глупости. Если Чу Ваньнин будет предаваться подобной глупости и вспоминать былое, то едва сможет выжить. Как минимум желудок страшно урчит, реагируя на лекарство без должной основы. Конечно, так и до язвы недалеко. Умываться пришлось холодной водой. Выплеснуть её в резное фарфоровое блюдо — остатки былых аристократических времён, всё ещё прекрасные, но уже чуждые современному искусству — а затем в своё воспалённое лицо. Сюэ Чжэнъюн наверняка ещё нянчит своего сына в загородном поместье Наньгунов, а значит, никто не позаботится о Чу Ваньнине и не вытащит его на завтрак. Но, в конце-то концов… Разве Чу Ваньнин не привык? С огромным трудом он переоделся. Как бы ему ни было плохо, а внешний вид всегда должен быть идеальным. Ничто не должно выдавать каких-то моральных терзаний, сомнений… или простого одиночестве, в котором у Чу Ваньнина нет человека, что мог бы о нём позаботиться. Хуайцзуй, его старый учитель рисования и опекун, сразу ему сказал, что искусство — это путь одиночества. И хотя искусство объединяет людские сердца, все, кто сам способен на искусство, вынуждены влачить весьма печальное, одинокое и полное непонимания существование. Разверзаясь неукротимой бездной в душе, оно заполняется всем, чем только можно — картинами, музыкой, стихами. Или, например, критикой. Чу Ваньнин знал академический рисунок, но никогда не находил в себе моральных сил на полноценное творчество. Сколько бы он ни смотрел на свои рисунки и стихи, он никогда не мог представить, что когда-нибудь это будет висеть в музее или в частной коллекции какого-нибудь Цзян Си. Ему казалось, будто он каким-то жутким образом отнимет людское внимание от тех, кто действительно в нём нуждается. Перевязав нормально золотистый, с вышивкой в виде дракона галстук, Чу Ваньнин зачесал волосы и бросился во внешний мир. Размышления размышлениями, а голод вынудит даже его выбраться из своей кельи. К тому же, его мастерская так удобно находилась возле одного небольшого ресторанчика, что Чу Ваньнин, пожалуй, уже стал ловить себя на мысли, что чувствует небольшую неловкость от того, как часто он к ним заглядывает. Ресторанчик этот казался необычно скромным в их пышном мире — простая мебель, простое меню, простые хозяева. Они не принадлежали к высокому миру искусства, зато их музыкальные программы отличались особой человечностью и душевной теплотой, которую особенно любили семейные пары. Находился он в переулочке, и, идя по нему, Чу Ваньнин даже смог немного расслабиться. Мир вокруг пульсировал, вихрился пылью от автомобилей на трассе и резвых велосипедистов, шуршали элегантные пальто на горожанах, на руках состоятельных дам тявкали их маленькие чудесные собачки. Где-то на перекрёстках на коробы взобрались пропагандисты, а кто-то пытался всунуть окружающим в руки листовки с карикатурами и оскорбительными стишками. В осеннем воздухе витал рёв автомобильных двигателей, вихрилась пыль и чувствовалась такая унылая, такая серая, но всё ещё бурлящая в своём же соку жизнь. Чу Ваньнин уже научился передвигаться по городу так, чтобы его никто не замечал, однако все равно чувствовал, как на него бросают странные, нечитаемые взгляды. Наверняка они заметили, насколько плохо Чу Ваньнин провёл ночь, однако он обладал достаточной сдержанностью и гордостью, чтобы не терять своего лица. Звякнул колокольчик над дверью. Чу Ваньнин зашёл спокойно и вежливо, уже морально готовясь ответить на такое бесцеремонное, но такое трепетное: «Ах, профессор Юйхэн? Вам как обычно?», но вместо этого он услышал отчасти раздражённое, а отчасти удивлённое: — Чу Ваньнин? Ты почему вылез из кровати? Воцарилась гробовая тишина. Даже ветер, задуваемый в незакрытую дверь, не смел дёргать колокольчик и хоть как-то нарушать эту неловкость, вздыбившуюся между всеми находящимися в этом ресторанчике. Мо Жань стоял возле ресепшена — новомодная выдумка современных дельцов — и уже готовился принять из рук хозяина корзинки с едой, когда, оцепенев, увидел вошедшего Чу Ваньнина. На мгновение в его зажглось сразу так много чувств — раздражение, возмущение, ярость, похоть… Ведь Чу Ваньнин, конечно, умылся и переоделся, но он не смог спрятать следы своей болезни. Поэтому тонкие струйки волос, выбившиеся из идеальной причёски, очерчивали его рассеянное бледное лицо, румянец подкрашивал губы и щёки, а длинные ресницы подрагивали от влаги, затуманивающей расфокусированный взгляд. Испугавшись, что вид такого Юйхэна, ещё и едва соображающего что вокруг происходит, спровоцирует катастрофу, Мо Жань поперхнулся, подхватил его под локти и, улыбаясь всем ослепительной улыбкой с ямочками, потащил Чу Ваньнина подальше от людей. — Мо Вэйюй, ты что себе позволяешь?! — возмущённо шипел на него Юйхэн, пока его усаживали за стол. — Тише, Учитель, ты и так привлёк слишком много внимания, — разворчался Мо Жань, а затем велел подать им завтрак. Не жест доброй воли, но попытка привязать к себе. Ведь, даже если Чу Ваньнин и ненавидит его, он не станет устраивать скандал на пустом месте. Хотя характер у него был тяжёлый и заносчивый, хотя он никогда не терпел к себе пренебрежения и мог уйти когда и куда хотел, всё же какое-то понятие чести у него оставалось. И если объективных причин на то не было, он не станет устраивать сцену, тем самым не убежит от Мо Жаня. — Надо поесть, — фыркнул Мо Жань на ледяную статую, сидящую напротив него. — За лекарствами не поеду. Чу Ваньнин нахмурил брови. — Ты слишком много о себе думаешь. Он сверкнул тёмными глазами. — С кем поведёшься… Но не успел он закончить фразу, как рядом с ними взорвался саксофон. Звук прозвучал так громко, что Мо Жаню на секунду показалось, что его будто ветром обдало. Они оба вздрогнули, ошеломлённые резкостью музыки, и бросили злобные взгляды на музыканта, наклонившегося к их столу. — Откроем же сердца для джаза! Следом за саксофонистом расцвели и другие музыканты, унося в своей какофонии смех посетителей и аплодисменты. Мо Жань скрипнул зубами. Как же не вовремя! Не могли они, что ли, вечером играть, обязательно надо было днём?! Вальсируя между музыкой, плёлся с подносом официант. Мо Жань прочистил горло и начал снова: — Не думай, что этот разговор… — ФИРМЕННЫЙ ЗАВТРАК! — с грохотом раздалось над их столиком, и две тарелки тут же опустились на кружевную скатерть. Мо Жань захотел убивать. Он посмотрел на официанта как на своего заклятого врага. Тот, даже если и заметил абсолютно бесчеловечный яростный взгляд, был или слишком глуп, или слишком пьян, чтобы на него реагировать. Пока Мо Жань наблюдал за тем, как по столу выстраиваются вилки и ножи, он шумно выдыхал раскалённый воздух через ноздри, планируя вонзить одну из этих блестящих вилок в глаз этому бесцеремонному официанту. Когда их оставили, Мо Жань прикрыл глаза. Ресницы недобро трепетали. — Так вот, Чу Ваньнин… — Объявляем утреннее танго, дамы и господа! Хватайте своих нареченных и кружитесь с ними в страсти под наш прекрасный джаз. Вот вы, господин, не желаете ли присоединиться? — какой-то антрепренер мелкого пошива подмигнул ему, и в ответ заметил только дергающийся фиолетовый глаз. — Да к чёрту! Чу Ваньнин неслышно вздохнул. Опять Мо Жань сердится из-за какого-то пустяка. Но прежде, чем он открыл свои меланхоличные глаза и взглянул на завтрак, Чу Ваньнин с ужасом почувствовал, как его вытаскивают из плетённого кресла, хватая за руку и талию. — Мо Вэйюй! — Раз уж нам не дают нормально поговорить, то сделаем так, чтобы нас хотя бы не трогали, — недобро рыкнул Мо Жань и потащил Юйхэна в центр зала. Он был уверен, что Чу Ваньнин вот-вот взъерепенится, зарычит на него. Как же, при всей публичности своего образа он совершенно ненавидел любое общественное внимание, даже статьи свои публиковал исключительно под псевдонимом. Однако Чу Ваньнин молчал. Он смотрел на него взглядом ядовитым и тревожным. Тело — что струна, напрягшаяся под чужими подушечками пальцев. Они неразрывно вцепились друг в друга, полные смущения из-за толпы, злобы от накопленных обид и того страшного недопонимания, которое висело над ними дамокловым мечом. Мо Жань желал крушить, Чу Ваньнин желал ему противостоять. — Да будет танец в нашем зале, самое лучшее из всех искусств! — радостно провозгласил антрепренер и, будто дирижёр, дал отмашку играть громче. Под джаз не танцуют спокойно. Каждый шаг — буря страсти и чувств. Однако партнёром Мо Жаня стал человек, который за всю свою жизнь проявил при нем лишь три эмоции — злость, когда Мо Жань жаловался на очередной отказ галерейщиков, пренебрежение в тот вечер, в мастерской, и странную меланхолию от имени Ши Мэя. Шаг. Второй. Так уж вышло, что Мо Жань инстинктивно занял место кавалера. И хотя в талию Чу Ваньнина он вцепился — она и вправду такая тонкая?! — будто жадная собака, он случайно обнаружил, что бледная ладонь Чу Ваньнина покоится в его руке почти нежно, мягко. Даже если Чу Ваньнин и понял своё уязвимое положение, виду он не подал, только продолжил следовать своими шагами за шагами Мо Жаня. Он не собирался так просто сдаваться, а болезнь лишь наполнила его глаза жаром. Поворот. Бросают руки друг друга — кавалер порывается к даме, а дама останавливает его лебединым взмахом ладоней, чтобы осадить наглеца. Между ними черта, которую оба хотят переступить, но совершенно не знают как. В душе у Мо Жаня было столько вопросов, столько недомолвок, что в мышцах у него разливался огонь. Он хотел вцепиться в этого человека, уволочь его подальше отсюда и вгрызаться до него до тех пор, пока правда не выйдет наружу. — Зачем ты всё это затеял? — тихо шипит на него Чу Ваньнин. Взгляд злобный, как у взъерошенной кошки. — Чтобы ты больше не смел уходить от ответа, — со странным жаром рычит ему Мо Жань. Дама шагает к кавалеру. Кавалер вынужден замереть в полуобороте, оценивая порыв спутницы и будто на мгновение пугаясь его. Мелодичный низкий напев мурлычет в микрофон под томные мелодии саксофона. Они замирают, а затем осторожно шагают друг к другу — опасливо, будто охотники к добыче. Только было не ясно, кто охотник, а кто добыча, ведь ни один не желал уступать. Поворот. Чу Ваньнин вновь защищается, но мгновением позже его дыхание сбивается. Раскалённое тело Мо Жаня прижимается к нему со спины. Его руки, лопатки, затылок — всё теперь принадлежит ему. Мо Жаню в нос бьёт аромат белых цветов, и что-то внутри него затягивается. Он никогда не был к Чу Ваньнину, к этой мраморной античной статуе, настолько близко, чтобы чувствовать его запах. Чтобы видеть линию роста темных волос. Чтобы заметить за его порозовевшим ухом чёрную крохотную точку, из-за чего в голове у него что-то перещёлкивает. Чу Ваньнин наконец сбивается и цепенеет, когда нос Мо Жаня уткнулся в это нежное местечко. Но его бедра плавно двигаются, и Чу Ваньнин вынужден двигаться тоже. Их тела перемешиваются, пока безликие гости ресторана присвистывают и аплодируют их прекрасному танцу. — Помнишь? — шепчет ему в ухо Мо Жань. — Ты никогда не учил меня танцевать. Один раз показал, а павлин Сюэ Мэн заявил, что это не интересно. Чу Ваньнин дрогнувшей рукой накрыл ладонь Мо Жаня. Ту, что вцепилась в его талию и теперь плавно скользила к животу, цепляя мозолистыми пальцами краешки узорчатых пуговиц. — Это не помешало тебе научиться танцевать. Мо Жань с рыком дёрнул Чу Ваньнина назад, заставляя упасть в его руки. Он откинулся, и его прогнувшаяся талия затрепетала на предплечье Мо Жаня. Хах, теперь он испугался по-настоящему — вздрогнул и вцепился в Мо Жаня, переживая, что тот его уронит. Чу Ваньнин не чувствовал опоры. Всё, что у него было — это нависающее над ним тело Мо Жаня и его крепкие руки, держащие его на весу. И Мо Жань удержал. Любуясь беззащитностью, с которой Чу Ваньнин лежал на его руках, он сжимал его тело крепко и жадно. Зрачки у него расширились, затопив радужку. — А теперь отвечай честно, — голос Мо Жаня охрип от сбившегося дыхания. — Что ты делал с портретом Ши Мэя в ту ночь? Он дёрнул его наверх и вновь поставил на стройные ноги. Чу Ваньнин танцевальным шагом отбежал, и теперь они сжимали вытянутые руки друг друга. Раскрасневшись, запыхавшись, с колотящимися сердцами они медленно шагали по залу, не опуская и не отводя взгляды. — Я ничего с ним не делал, — тихо ответил Чу Ваньнин, внимательно шагая под ритм. — То есть, он просто так стоял в твоей мастерской среди ночи? Снова близко. Так близко, что у них дыхание спутывается на прижатой друг к другу груди. — Я работал, — фыркнул Чу Ваньнин. На ходу он покрутился, но шаг всё равно шёл за шагом Мо Жаня. Следом их кружения стали чередоваться, и после каждого прокрута звучали слова: — Над чем ты работал? — Мо Жань звучал отчаянно. — Это не важно, — Чу Ваньнин звучал хрипло. — Отвечай, чёрт бы тебя побрал! — Я работал… Музыка стала быстрее. Кружась, они напоминали двух фениксов, танцующих в небесах. Дыхание сбивалось, и в голос Чу Ваньнина пробралась усталость. — Я… Оформлял… Шаг, шаг, быстрый разворот. — Говори!.. Ещё быстрее. Перестали кружиться — вновь встали в позицию, и теперь его кружил Мо Жань. Прикосновения больше не были нежными — они сжимали Чу Ваньнина, будто желая вдавить себя в его тело. Будто отчаянно боясь, что он уйдет. Ещё быстрее, ещё! — Я не… — Чу Ваньнин растерялся, лишившись контроля над телом. Шаги стали путаться, но всё ещё с кошачьей грацией обходили Мо Жаня. — Ты говорил про меня? Идут взахлёст, тела будто порхают. — Нет! Чу Ваньнин загнанно сглотнул, едва поспевая за пылом Мо Жаня. — Ты говорил про Ши Мэя?! Он кружил его всё сильнее, и солнечные блики, разбивающиеся золотой мозаикой на полу, окропили растрепавшиеся волосы Чу Ваньнина. — Нет! И кружит, и кружит, и кружит. И люди, и солнце, и Чу Ваньнин, и Мо Жань — и всё кружится во всполохах света! — Тогда что?! Под барабанную дробь и финальный всполох саксофонов они прижались друг к другу, вспотевшие и растрёпанные. Чу Ваньнин был ниже, и он уткнулся своим похолодевшим носом в шею Мо Жаня. Его тело дрожало от перенапряжения, и Мо Жань инстинктивно прижимал его ближе. Их дыхание шумно рвалось из вздымающейся груди, и Мо Жань мог бы поклясться, что готов был вгрызаться в Чу Ваньнина прямо здесь, у всех на виду. Тихий вздох, сорвавшийся с губ Чу Ваньнина, заставил всё внутри Мо Жаня перевернуться. — Рама… — устало всхлипнул Чу Ваньнин, обмякнув в чужих руках. Он всё ещё не мог позволить своей гордости пострадать, поэтому прятал глаза. — Я… В ту ночь я вырезал раму. Мо Жань торжествовал. Он победил. Опираясь друг на друга, они оба тяжело дышали, истекая усталостью и потом. Будто пытаясь найти в другом опору, каждый из них на мгновение прислушался только к звуку, который они делили вдвоём. Бешеный стук сердца, хрипотца, глотки в попытке смочить пересохшее горло. У Мо Жаня кружилась голова. Он смутно слышал, как их танцу аплодировали другие гости. Конечно, они ничего не заметили и просто восхищались двумя обворожительными мужчинами, достаточно талантливыми, чтобы показать себя общественности. На мгновение ему захотелось рявкнуть на всех этих зевак, чтобы проваливали. Хотел выколоть им всем глаза и отрезать языки, чтобы не слышать этих комплиментов, чтобы не дать им видеть такого Чу Ваньнина. Его рука всё ещё подрагивала на талии Чу Ваньнина, пытаясь пометить её, оставить на ней синяки — свидетельства того, кто именно выбил из Чу Ваньнина весь дух. Казалось, что весь мир для Мо Жаня сейчас был в этом прикосновении. В тонкой талии, обтянутой белым пиджаком, в его дыхании, в лёгкой дрожи и слабости, набросившейся после простуды. — Надо поесть, — пророкотал Мо Жань, двигаясь в сторону их стола. — Слышишь? Ешь. И пока Чу Ваньнин тихо пытался отдышаться в кресле, прощупывая свою переносицу, Мо Жань медленно пытался осмыслить произошедшее. И чем больше он вслушивался в эхо слов Чу Ваньнина, тем ощутимее сползала улыбка с его дикого лица. Постойте… То, что сказал ему Чу Ваньнин… Это ведь не правда?.. Нет, определённо. Чу Ваньнин не мог сознаться в том, что готовил раму для своего ученика. Это… Это не могло быть правдой. Зачем ему это? Он ведь терпеть его не мог. Ни его, ни Ши Мэя. Он никогда не дарил ему ничего подобного, Мо Жань даже и не знал, что он чем-то таким занимается! Может, это была обманка? Попытка умилостивить обиженного ученика, отчаянный блеф, чтобы спасти свою загубленную репутацию? Но ведь он никогда не пытался присваивать себе чьи-то заслуги. Вот чего у Чу Ваньнина не отнять — это его беспринципной, зубодробительной прямолинейности. Он редко говорил, ещё реже аргументировал своё мнение. Даже когда Мо Жань показывал ему первые полотна, он никогда не восхвалял его, как это делали другие. Всего лишь скользил по картине своим равнодушным взглядом, а затем выдавал это сдержанное: «Хорошо». И чтобы вот такой человек? Раму? Для Мо Жаня? Всё это так его взволновало, что он совершенно позабыл о словах, которые в ту ночь сказал Чу Ваньнин. Он не помнил, как они закончили завтрак. Тарелки пустели, Чу Ваньнин молчал, а Мо Жань вгрызался в еду, пытаясь почувствовать хоть какой-нибудь вкус. Кажется, он не глядя рассчитался за еду. Кажется, он попытался уйти и страшно удивился, когда Чу Ваньнин не пошёл с ним. Мо Жань не помнил, чем Чу Ваньнин аргументировал свой отказ, но когда он схватил его за руку и потащил за собой, он увидел, что в глазах Чу Ваньнина на мгновение промелькнула тень страха. Они обратно спрятались в мастерской, и у Мо Жаня нестерпимо заболела голова. Хотелось курить. Или пить. Или выбить из Чу Ваньнина его дурную привычку молчать. Может, всё сразу. — Покажи, — приказал Мо Жань. — Я выбросил её. — Не верю. И Чу Ваньнин побеждённо поджал губы. Вообще-то, Мо Жань верил. Он верил, хотел верить, что всё это просто жуткое стечение обстоятельств. Ему было бы гораздо проще, если бы Чу Ваньнин его просто ненавидел. Но если он действительно хотел сделать ему такой дорогой подарок, то что ему чувствовать дальше? Как ему ненавидеть Чу Ваньнина, если он узнает, что тот так старался ради него? С отчаянием Мо Жань наблюдал, как Чу Ваньнин на негнущихся ногах подходит к шкафу. Как он, пряча глаза, тянет свои лебединые тонкие руки к едва видному полотну за ним. Как сперва он вытягивает саму картину, скрипя ею по полу, а затем сдержанно и медленно сжимает золотистую парчу, наброшенную на неё ради защиты от пыли и солнца. — Мо Жань, я не… Чу Ваньнин пытался спасти себя. — Покажи. Мо Жань задыхался. Его зрачок расширился, когда лоскут ткани наконец упал на пол. Под ним прятался всё тот же миловидный красавец Ши Мэй — прекрасная графика. Тонкие черты лица, талантливая, но чуть небрежная штриховка, глубокие тени… Хотя человек на картине казался миловидным, Мо Жань будто впервые его увидел. Во многом из-за того, что окружающая этого красавца древесина делала его похожим на неживую куклу. Картина действительно была в раме. Тяжеловесная, из красного дерева. Резьба струилась по трём сторонам из четырёх — изображение нежных бабочек, порхающих среди диковинных цветов. Гравировка выглядела немного грубоватой, неотшлифованной, даже, возможно, брошенной на середине, но Мо Жаня она поразила до такой степени, что он едва смог удержаться на ногах. Он тяжело рухнул на колено перед картиной. Провёл по изящной резьбе рукой. Шероховатый рисунок цеплялся за кончики его пальцев, вынуждая дрожь бежать по всему телу. Он мог почувствовать даже прозрачные чешуйки на крыльях этих загадочных бабочек. Мог ощутить нежность лепестков, раскрывающихся для маленьких гостий. Орнамент струился по всей раме, не прерываясь, не угасая, наоборот, являя миру нечто волшебное и прекрасное. Разве мог человек это сделать? Это… это просто невозможно! — Ваньнин, это… — ошарашенно бормотал Мо Жань. Чу Ваньнин не хотел отвечать. Лишь когда Мо Жань наконец смог оторвать взгляд и обернуться в испуге, он понял, что тень не спрячет его. Чу Ваньнин скрестил руки на груди и молча опустил взгляд. — Как… почему?.. — Я не хотел тебе этого показывать. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Что значит «Не хотел показывать»? Чу Ваньнин, конечно, жутко неприятный по характеру человек, но должно же быть у него хоть какое-то здравомыслие?! Он же учёный, в конце концов! Мо Жань понял, что ответов он не дождётся, поэтому он вскочил на ноги и притянул к себе Чу Ваньнина за локти. Хотел грубо, угрожающе, но получилось так мягко, что Чу Ваньнин будто сам шагнул к нему. Он бледен. Бледен и напуган. Казалось, вот-вот вцепится ему в глаза, расцарапает и убежит на ближайшее дерево в попытке спрятаться. Его всегда было так легко понять? — Чу Ваньнин, ты… — начал Мо Жань, но не знал, как продолжить. Они стояли в тишине, слушая лишь бьющиеся в голове мысли. Мо Жань всматривался в лицо Чу Ваньнина — в его трепещущие ресницы на закрытых глазах, в тонкую морщинку между его прямых бровей, в бледность его щёк — и не находил следов ненависти. Он будто бы вообще впервые на него взглянул в этот день. Чу Ваньнин и вправду так молод… Так молод и так бесконечно талантлив. — Но почему? — беспомощно выпалил Мо Жань. Руки его дрожали, желая сжаться на локтях Чу Ваньнина сильнее, но они не могли причинить ему боль. — Как… Что… Почему ты не подарил мне её? Чу Ваньнин молчал, никак не реагируя. И тогда, будто электрическая лампочка, в голове Мо Жаня вспыхнуло одно-единственное слово, произнесённое Чу Ваньнином в тот роковой вечер. «Отвратительно». Он ошарашенно отшатнулся, и лишь тогда Чу Ваньнин нашёл в себе силы открыть глаза, строгие и спокойные. Нет, это сущий бред. Чу Ваньнин не мог назвать отвратительным своё же собственное произведение, своё творчество, идущее из сердца и души. Он же искусствовед, неужели он и вправду осмелился назвать отвратительным столь искусную, столь мастерскую гравировку? Чу Ваньнин вновь скрестил руки на груди, закрыл глаза и нахмурился. Нет, он не мог этого выносить. Однако именно это и подтвердило догадку Мо Жаня, обрушившуюся на него, будто водопад. А ведь Чу Ваньнин и вправду никогда не говорит о своём творчестве. Он никогда не упоминал, что вообще режет по дереву. Свои статьи он никогда не перечитывал, а журналы с ними не собирал. Если бы… если бы Мо Жань подошёл к кому-нибудь исследователю и спросил про Юйхэна, получил бы он ответ? Да, талантливый критик, прекрасный теоретик, но что он за человек? Есть ли монографии о нём? Есть ли что-то, кроме его собственных статей? Ведь другие заботятся о репутации, продают свои биографии, собирают по кусочкам каждый заголовок, каждый каталог, а Чу Ваньнин? Разве он когда-нибудь показывал своё творчество? Разве хоть когда-то упоминал, что с ним станет в случае чего? Мо Жань ведь даже не знал, что он что-то пишет. Просто однажды Сюэ Мэн ткнул его нос в разворот толстого журнала, с гордостью показывая очередную статью своего любимого учителя. У Мо Жаня будто земля с небом поменялись местами. Так всё это время Чу Ваньнин ненавидел не его и не Ши Мэя, а… Зазвонил телефон. Белой кошкой прыгнув к тумбе, Чу Ваньнин схватил трубку, окольцованную чёрной пружиной, и прижал к своему уху. Мо Жань не слышал, кто звонил — кровь в ушах слишком сильно шумела. Чу Ваньнин, глотая слова, судорожно соглашался. — Чу Ваньнин, ты… — Мне нужно уйти, — он уронил телефон с угасающими гудками на тумбу, судорожно собрал необходимые ему вещи — кошелёк, в первую очередь. — Мне… позвонили… — Стой! — Иди по своим делам! Дверь захлопнулась перед Мо Жанем раньше, чем он успел схватить убегающего Чу Ваньнина за руку.