Декаданс

— Жань-эр, тут такое дело… Сюэ Чжэнъюн выглядел действительно расстроенным. От вида такого несчасного, такого глубоко обеспокоенного дяди Мо Жань даже вынул руку из растянутого пиджачного кармана. Хотел почесать затылок, но вместо этого вынул изо рта сигарету. Пепел закружился, опадая осенними листьями на фиолетовые акониты в саду. С лёгким свистом выдохнув дым и вновь обретя внятность слов, Мо Жань спросил: — Дядя? Что такое? Сюэ Чжэнъюн не решился говорить. Вместо этого он пригласил племянника в беседку, куда одна из служанок уже подала чай. Небо над ними висело серое и безрадостное, но воздух полнился остатками летнего тепла. С того обеда, на котором он хвастался своим заказом, Мо Жань больше дома не появлялся. Всё как-то так закрутилось — вечеринка, выяснение отношений, Чу Ваньнин… Честно говоря, он будто бы забыл, что ему нужно рисовать эскиз и встречаться с заказчиком. Словно это могло подождать, в отличие от его танцев с ненавистным учителем. Учитель, к слову, тоже исчез. Следуя в беседку, Мо Жань пару раз обернулся в надежде увидеть белые одеяния или почувствовать его чистый аромат, но ничего во дворе не выдавало присутствия учителя. После того случая в мастерской он будто избегал Мо Жаня, не понимая, что этим распаляет его сильнее. — Дядя, а где наставник Чу? Он не с вами? — Мо Жань сам удивился тому, как спокойно и мягко прозвучал его голос. — Он приболел. Не та тема, на которую дядя хотел говорить. Это отчасти Мо Жаня обрадовало — хорошо, значит, дело касалось не учителя. — Твой мурал… С другой стороны, плохо, когда упрямство и прямолинейность, граничащая с грубостью, — семейная черта. Мо Жань вздёрнул брови в верх. Что не так с муралом? Сроки у него ещё есть, в конце концов, заказчик ведь сильно заранее заказал у него работу. Честно говоря, Мо Жань даже не знал, кто его нанял — тогда он поставил подпись в пьяном угаре, увидев только слово мурал и услышав нежное щебетание Ши Мэя о том, что это для его театра. Его сердце пропустило удар. Тот пропущенный ужин. — Заказчик так обиделся на меня? — аккуратно уточнил Мо Жань. Он напустил на себя уверенности и самолюбия, но внутри у него всё колебалось. — Давай я сам приглашу его на ужин, заглажу вину. — Нет, этот человек не просто обиделся. Он… Ох, — Сюэ покачал головой. — Мо Жань, прости, но он вообще не хочет с тобой работать. Но вместо недоумения или страха Мо Жань лишь выразительно поднял бровь. Правда, чаю всё же пришлось отхлебнуть, зябко на улице. Аж руки чуть-чуть трясутся. Отказаться от него… Нет, Мо Жань знал, что он не самый приятный из художников, но, кажется, заказчик должен отдавать себе отчёт в том, кого он хочет. Если ему нужна строгость, академизм и официоз, то почему не пошёл к салонникам? В чём логика брать себе в работники расхлябанного художника, а потом жаловаться на его безответственность, компенсируемую талантом и сложностью заказа? Что-то неприятное засвербило ему под желудком. — Ну так и… — Мо Жань неопределенно качнул головой. — Как, говоришь, эту капризную даму зовут? Имя Сюэ Чжэнъюн произнес так тихо, что оно едва не затерялось в увядающих цветах. — Господин Хуа. Хуа Бинань. Из кустов аконита выпрыгнула маленькая землистая лягушка. Следом за ней, виляя хвостом, на согнутых лапках выбежал толстенький рыжий кот — любимец тётушки Ван. Где-то в деревьях вспорхнули воробьи. Мо Жань слышал, как где-то вдали раздаются автомобильные гудки и ругаются люди. Он слышал, что думает Сюэ Чжэнъюн. Слышал, как бьётся в окружении жил его собственное чёрное сердце. Слышал всё — и одновременно не слышал ничего. Мир вокруг всего на какую-то вечность замер вокруг него, оцепенел. Или, возможно, замер лишь он сам? Потому что акониты, Сюэ Чжэнъюн, охотящийся за лягушкой кот, воробьи, машины, люди, слуги, мысли, кровь — всё шевелилось, текло по своим закономерным правилам и нормам, а вот Мо Жань будто оказался вырезан из этого всего. Вырезан из этого мира и помещён в мир другой, в тот, где правит Хуа Бинань, с его этими злыми змеиными глазами и вуалью, прячущей ядовитые клыки. Если… Если заказчиком действительно был Хуа Бинань, то Мо Жаню никогда и ни за что не оказаться в этой ситуации правым. Он проиграл заведомо — он знал, как этот мужчина на него смотрит, каким пренебрежением и, может быть, даже отвращением полнится его сердце рядом с Мо Жанем. И это не шло ни в какое сравнение с холодом того же Чу Ваньнина. С Чу Ваньнином, говоря по правде, было довольно легко — Мо Жань просто не знал, что тот думает на самом деле, так что выдумывал смыслы за него. С Хуа Бинанем же всё было наоборот. Этот человек искусно мог обманывать и очаровывать окружающих, но не Мо Жаня — он не мог заставить проступающий холодный пот в его присутствии обернуться вспять, а склизкое чувство на дне желудка — исчезнуть. Но кроме того… Мо Жань поставил на этот мурал всё. Свою известность, свой пыл, своё желание доказать Ши Мэю — Ши Мэю ли? — свой талант и мир. Не так страшно, что они с Хуа Бинанем друг друга терпеть не могут — страшно, что Мо Жань взбирался раз за разом на диваны, тумбы и столы и кричал о том, что ему заказали мурал, что он теперь большой художник… Художник, который не справился с заказом. — Мо Жань?! Мо Жань! Мо Жань почувствовал, как его, вскочившего на ноги, вдруг хватают под локти и усаживают обратно. Он потупленно моргнул. Сюэ Чжэнъюн нависал над ним и пытался заставить его выпить чай. — Тише, парень, тише, ничего страшного, — успокаивал он. — Подумаешь, всего лишь какой-то заказ. Ничего страшного. Тебя ждут и другие клиенты… Мо Жаню нестерпимо захотелось горько рассмеяться — залаять, скорее. Да после того, как он провалил заказ на мурал, с ним едва ли захочет хоть кто-нибудь работать! Но пока уныние и отчаяние не полностью затопили разум Мо Жаня, он вдруг успел задать один вопрос: — Дядя… — голос Мо Жаня звучал глухо. — Только скажи мне честно? Это действительно из-за того, что я не пришёл на ужин? — Ох… Мо Жань почувствовал, как скамейка беседки вздрогнула под весом Сюэ Чжэнъюна. Он хоть и обладал изящными чертами, но по комплекции больше напоминал медведя, широкоплечего и могучего. Почесав аккуратно остриженную бороду, он, не дождавшись от Мо Жаня действий, поднёс его чашку к себе и выпил сам. Для храбрости, что ли? — Нет, вряд ли… — простодушно ответил мужчина. — Хуа Бинань, конечно, чопорный, но не настолько мелочный. Думаю, он обозлился на тебя из-за Чу Ваньнина. — Чу Ваньнина?.. — Сюэ Мэн рассказывал, что ты не дал Хуа Бинаню поговорить с Чу Ваньнином тогда, в доме Наньгунов. Не уверен, но, кажется, он даже приехал из-за границы раньше времени, когда узнал, что Чу Ваньнин здесь, с нами. Мо Жань не мог поверить своим ушам. То есть личная обида — мелко, а какое-то недоразумение по пьяни — не мелко?! Чу Ваньнин… И снова Чу Ваньнин!.. — Мо Жань? — Сюэ обеспокоенно попытался взять его за руку, но не успел — Мо Жань отшатнулся. — Парень, ты куда? Куда?.. Он и сам не знал. — Я… Я пойду навещу Ши Мэя. Земля под ногами была ватной и бесплотной. Он не шёл — плыл по ней, будто покачивающаяся на туманном море лодка, которая потеряла берега. Да, Ши Мэй. Ему определённо нужно к Ши Мэю. Он ласковый, он утешит и поймёт. Может, даже пожалеет — ведь ему тоже хотелось (Мо Жань на это надеялся), чтобы будущий театр расписывал именно его друг. Он не осудит. Правда нести такую дурную весть совсем не хотелось. Ши Мэй, наверное, так расстроится… Он плыл по людскому морю, и прохожие задевали его плечами. Кто-то даже ругался. Он шёл и не владел собой — казалось, его вело одно лишь желание, а прохладная слякоть на улице только сильнее его подгоняла поскорее добраться и зарыться в чужие руки своим мокрым собачьим носом. Ши Мэй снимал квартирку хоть и дешёвую, но в довольно тихом и уютном районе. Будь Мо Жань чуть менее буйным, он бы, возможно, тоже переехал куда-нибудь в подобное место, чтобы быть к своей музе поближе. Интересно, как он отреагирует? Разозлится? Нет, Ши Мэй не злится. Он всегда добрый и возвышенный. У Ши Мэя в глазах никогда не светится жестокость или обида, у Ши Мэя в глазах… Янтарь?.. Почему он так строго на него смотрит? И почему-то стал выше… Не выше Мо Жаня, конечно, но и не намного ниже. А разве… разве умеет Ши Мэй хмуриться? — Мо Жань? — и голос у него внезапно стал твёрже. — Что ты здесь делаешь?.. Мо Жань ошарашенно моргнул. Призрачный образ перед глазами померк, но не развеялся — наоборот, будто перестроился. Из мягких витиеватых линий в чёткость и углы. Чу Ваньнин. Мо Жань возмущённо открыл рот, желая разразиться бранью. Что Чу Ваньнин здесь делает?! Он так долго его избегал и игнорировал, а теперь заявился в святая святых, в дом его прекрасной музы?! Да как только совести хватило! Однако Чу Ваньнина никто не перебивал. Он стоял на пороге один и смотрел на Мо Жаня озадаченно и будто немного взволнованно. Одет по-домашнему — даже халат у него белый, в тон рубашке и домашним брюкам. Щёки всё ещё немного красные от температуры, но во всём теле уже чувствуется сила, укрепляющаяся с каждым днём всё больше и больше. Именно поэтому слова у Мо Жаня сорвались совсем не те, которые он хотел бросить изначально: — Мне отказали в заказе на мурал. Удивительно, как легко и просто это прозвучало. Будто за этим не крылось подпольных сплетен, витиеватого обмана и людской злобы. Будто это не означало, что все те достижения, которых Мо Жань добился в этой бедной, бесперспективной и непостоянной жизни, полной пьянства и разврата, всего в одно мгновение рассыпались, будто карточный домик. Теперь Мо Жань откинут на самое дно этой карьерной лестницы и понятия не имел, как по ней вновь начать взбираться. Чу Ваньнин ничего не ответил. Он просто отошёл в сторону, пропуская Мо Жаня в дом. Мо Жань был здесь лишь однажды. И то — лишь в машине под окнами, когда Сюэ Мэн решил заехать за своим учителем, чтобы уже всем вместе отправиться на плэнер за город. Но, как оказалось, даже этого хватило, чтобы в голове Мо Жаня навсегда отпечаталась эта узкая дорога к дому самого ненавистного и самого желанного человека. Почему он пришёл сюда? Ему здесь не место, они не в тех отношениях… Он ведь не думал… просто повиновался инстинкту… Обитель Чу Ваньнина напоминала музей, в котором прошёл ураган. Небрежно перепутанные между собой драгоценные ткани, подаренные ему путешественниками, статуи, фигуры, картины, рисунки… всё перепуталось между собой, являя собою какой-то неконтролируемый хаос, полный чужого творчества и мыслей. Пахло так, как пахнет любая мастерская — строительная пыль, древесина, лак… Лишь немного аромат смягчали маленькие горшочки с белыми комнатными цветами, которые мадам Ван подарила Чу Ваньнину на новоселье. Он провёл его вглубь гостиной. Тяжёлые драпировки прятали в себе солнечный свет, а испуганные статуи отворачивались от них. От них и от того отчаяния, с которым Мо Жань цеплялся за руку Чу Ваньнина, такую бледную, но таящую в себе такую ошеломительную силу. Мо Жань ничего не спрашивал, а Чу Ваньнин ничего не говорил. Им стоило бы столько всего обсудить — почему Чу Ваньнин его избегал? Как ему работать дальше? Что они будут делать с информацией о том, что Чу Ваньнин никогда не желал ему зла, более того, вырезал для него раму? Но вместо этого они лишь сели на диване и молчали. Чу Ваньнин не сводил с него хмурый взгляд, но не предлагал ему чай, кофе или коньяк. Видимо, тоже растерялся. Мо Жань и не просил, не до того ему было. — Так что… — Чу Ваньнин звучал очень смущённо, особенно когда закутался глубже в свой халат. — Что случилось? И Мо Жань начал говорить. Он сам не знал, что за странная сила заставляет его это делать. Он не хотел выдавать всё так просто. Тем более, Чу Ваньнину. Зачем он всё это говорит? Ведь не встретит ни сочувствия, ни помощи, ни сострадания… Ведь между ними ничего нет. — Я и вправду бездарь, которому нельзя доверить хоть насколько-то важную работу, — горько задыхался Мо Жань. — Этот Хуа Бинань… Я знаю, что он твой поклонник, но, чёрт возьми, у меня мурашки от него по всему телу! Почему именно он?! Почему из всех толстосумов в этом проклятом городе мурал заказал именно он? Почему мне никто не сказал?! Он схватился за голову. Так хотелось рвать на себе волосы — Чу Ваньнин удержал. — Этот мурал мог вытащить меня, ты понимаешь?! — Мо Жаню начало жечь глотку. — У меня была бы репутация, появились бы деньги! Да я бы переехал отсюда! Куда-нибудь подальше от этого заводского дыма… я просто… Мо Жань согнулся пополам. Внутри тянуло так сильно, что он просто не мог держаться прямо. Его язык, его позвоночник, его жилы, его органы — всё трещало, стягиваясь в какой-то болезненный пульсирующий комок. Казалось, он даже уже не ощущает себя — просто пытается удержать свою плоть в коже. Это было так унизительно. Перед всеми людьми в мире он расплакался именно перед своим заклятым врагом. Да ещё и у него дома! Но видит бог, Мо Жань не смог бы выжить, если бы не пришёл сюда. Чу Ваньнин всё молчал, и взгляд его становился всё мягче и нежнее. В кои-то веки Мо Жань был ему за это благодарен: он бы не вынес, если бы услышал упрёк, поддержку или вообще хоть какое-то слово от кого-то ещё. Мо Жань не хотел ничего, кроме как исчезнуть. Чтобы хоть на мгновение всё это его отпустило — вечные долги, вечные проблемы, вечная гонка со временем. Его не покидало чувство, что ему надо стараться всё сильнее и сильнее, гнать жизнь всё быстрее и быстрее. Он всегда жил так, будто знал, что едва доживёт до тридцати лет, и он всё равно не справлялся. На пороге их домов уже грохотала революция вместе с войной, и Мо Жань попросту не знал, куда ему деваться. Старайся, не старайся, а всё равно не будешь достаточно важным, богатым и успешным. Он уже не плакал — натурально выл, сгорбленный и сломленный. Чем чаще он вспоминал, что рядом с ним Чу Ваньнин, тем хуже ему скручивало нутро. Столько недоразумений, столько обид, столько недомолвок — и всё ради чего? Никто из них не был счастлив. Они топили свою боль в алкоголе до помутнения рассудка, творили беспредел, и потому будто бы вечно петляли кругами, не находя выхода из этого чудовищного лабиринта. — Что мне делать, Чу Ваньнин? — хрипел Мо Жань, пряча лицо в ладонях. — Может, переехать? Хоть так… Хоть с одним карандашом… Лишь когда его выпирающих лопаток коснулись чужие прохладные руки он понял, насколько сильно замёрз. — Не надо, — тихо ответил ему Чу Ваньнин, и голос его, хоть и пытался казаться бесстрастным, звучал очень печально. — Не переезжай, ты погубишь себя. Удивительно, но Чу Ваньнин не стал читать ему морали, как делал всегда. Кажется, он понимал, насколько сейчас Мо Жаню плохо. Даже такая молчаливая и безжизненная статуя наконец согнулась над ним, неловко пытаясь согреть его спину. Он укрывал его рукавами своего халата, прижимался носом к его плечу. Если бы Мо Жань был сейчас чуть более адекватен, он бы ужаснулся — удивился — обрадовался тому, что наконец-то Чу Ваньнин проявил к нему хоть какую-то ласку. Но в нём больше не оставалось сил и воли, и всё, что он мог — это потерянным щенком скулить под его объятиями, будто грязный безродный щенок, пытающийся спрятаться от жизненных невзгод под ветвями одинокой яблони. — Что мне делать? — снова и снова спрашивал он. — Я не знаю… учитель, пожалуйста… Он всхлипнул — всё тело содрогнулось, органы будто завязывались в узел. Голова, грудь, сердце, — у него болело абсолютно всё. Перед ним наконец-то разверзлась та огромная, бездонная яма, которую он настойчиво пытался глушить алкоголем и сигаретами, и он понятия не имел, что ему с ней делать. — Помоги… И яблоневые ветви наконец замерли. Они мягко лежали на его острых лопатках, пытаясь забрать себе всю эту боль и отчаяние. Мо Жань не видел, что какие эмоции промелькнули в тенях на безбрежном лице Чу Ваньнина. Не слышал, что за тревоги закрались в его сердце. Всё, что он чувствовал — это его мягкие объятия, пытающиеся охладить ту воспалённую рану, в которую превратилась душа Мо Жаня. Наконец, рыдания стали стихать. Он всё ещё дёргался, как рыба на суше, но сил уже не оставалось. Истерика стала угасать так же быстро, как и началась. Однако никто из них не спешил отстраняться. Мо Жань так и продолжал лежать лицом в коленях Чу Ваньнина, кутаясь в его пудровый запах как в одеяло. Мо Жань всего лишь хотел побыть в этом спокойствии ещё немного. Совсем чуть-чуть, хотя бы одно мгновение, прежде чем реальность снова обрушится на них. Словно между ними не было ссор, не было криков и не было этой непрекращающейся агрессии друг к другу. Словно между ними всё хорошо. — Всё хорошо, Мо Жань, — бесстрастно прошептал ему Чу Ваньнин забирая себе его последние судороги. — Это не твоя вина. Глаза Мо Жаня начали слипаться. Он выплакал сил, кажется, больше, чем было в его теле. — Тебе нужно отдохнуть. Можешь остаться здесь, — голос становился всё спокойнее и тише, пока наконец не потерял все эмоции. — Всё… Всё решится. Я обещаю. Я обещаю.