Декаданс

Сегодня для Чу Ваньнина совершенно обычный день. Всё такой же молчаливый и одинокий. Чу Ваньнин привык к этому, правда привык. Для него нет ничего проще, чем раз за разом натягивать одну и ту же маску отстранённости и холода. Из-за того, каким неприветливым и строгим казалось его лицо, играть подобную роль не составляло для него никакого труда. У замкнутости были свои плюсы, безусловно. Он выучил их ещё во времена своего юношества, проведённого под опекой Хуайцзуя, известного преподавателя истории искусств в столице. Хотя Хуайцзуй обладал множеством талантов, имел глубокие познания и пользовался огромным уважением, он мыслил на удивление узколобо — это Чу Ваньнин понял, когда впервые серьёзно с ним поссорился. В детстве он учился академическому рисунку — правильному, верному, настоящему. Хотя Чу Ваньнин видел в строгости пропорций и тенях на сферах свою красоту, всё же он не хотел ограничиваться лишь этим. Когда он принёс Хуайцзую на оценку что-то новое — что-то яркое, свежее, не поддающееся пока что никакой структуризации и описанию — Хуайцзуй даже не стал его слушать. Посчитал это всё детским баловством. Когда Чу Ваньнин принёс ему второй рисунок, он назвал своего воспитанника бездарностью, которой никогда не постичь высокий смысл искусства. Эти слова разбили Чу Ваньнина вдребезги, но именно тогда он понял, что нельзя никому показывать своих чувств, а особенно — рисунки. В тех всплесках эмоций и жизнелюбия, которые он разливал по холстам, был весь он — не только его мысли, а что-то более глубокое, личное, интимное. Именно поэтому делиться подобным означало выдать всего себя с потрохами, а значит добровольно вложить в руки окружающим нож, готовый вонзиться в его открывшийся живот. Стоило ему выйти в большой мир, и Чу Ваньнин увидел, что подобное — лишь его проблема. Вокруг него целые созвездия из деятелей искусства, школ, объединений и обществ, каждое из которых дышит чем-то своим. Называют бездарностью в одном месте? Подайся в другое! И те, кто не сломался от злобных слов в детстве, с удовольствием так и поступали. Но что Чу Ваньнин? Он так и не смог перебороть себя. Но ему хотелось, очень хотелось найти в мире хотя бы какое-то понимание. Со временем, когда разочарование в себе становилось всё глубже и глубже, он понял, что ему нет смысла искать понимания в отношениях. Его попросту никто не полюбит. У него нет мягкой миловидной внешности, и его замкнутый характер не располагает к вольнодумцам из литературных кафе. Всё, что у него оставалось — это безоговорочная любовь к искусству. Её нельзя назвать уродливой. Её нельзя назвать старой и замкнутой. Эта любовь напрямую не характеризовала Чу Ваньнина как человека, а значит, не могла сделать его слабым, не могла отвернуть от него кого-либо. В то же время она помогла ему найти способы общения с другими. Так что да, безусловно. У скверного характера есть свои плюсы. Когда Мо Жань обессиленно задремал на его диване, Чу Ваньнин ещё долго боялся пошевелиться. Он казался ему таким маленьким, таким хрупким, словно и впрямь был потерянным щенком. И если бы Чу Ваньнину сказали, что ему нужно будет отрезать ноги, лишь бы не потревожить Мо Жаня, он не раздумывал бы ни секунды. На его же счастье Мо Жань сполз сам — заворочался во сне, будто от кошмара, сам же сполз с его колен на мягкую обивку. Чу Ваньнин поднял его ноги, подстелил подушку и накрыл Мо Жаня одеялом. Напоследок убрал с его хмурого лица прядку, грозящую защекотать уголок его искусанных губ, и в очередной раз понял, насколько Мо Жань прекрасен. Он был молод. Он был талантлив. Он был красив и бесконечно пылок. Таким качествам можно только позавидовать — в мире, переполненном этими яркими пустыми фантиками, он оставался одним из тех, кто взрастил в себе действительно сильный характер. И так несправедливо, что судьба обидела столь прекрасного юношу. Чу Ваньнин, честно говоря, всё ещё не понимал, почему Мо Жань пришёл к нему, но в глубине души не мог этим не утешаться. Не горем Мо Жаня, а тем, что он позволил себе помочь. Был ли в его словах злой умысел или же сущее отчаяние, Чу Ваньнин не знал. Да и не хотел знать. Он бы в любом случае ему помог. Чу Ваньнин медленно проплыл к своему туалетному столику. Резной, из красного дерева. Ножки — имитация драконьих лап, скребущих по деревянному полу своими когтями из слоновьей кости. Чу Ваньнин не использовал косметику, но у него осталось множество всякого с тех времён, как он помогал в театре. Нужно привести себя в порядок. Расчесать волосы, длинные и чёрные. Чу Ваньнин не слишком много внимания уделял внешности, но госпожа Ван однажды так восхитилась его волосами, что подарила ему великолепный гребень, украшенный узором из яблоневых цветков. Кажется, из сандала. Зубчики аккуратные, не рвут и не царапают. Волосы сквозь них струятся гладко. Даже слишком. Хвост он собирает серебряной заколкой с жемчугом. В одежде он не изменял себе. Молочная рубашка, бежевый костюм. Он уже давно приучил себя одеваться элегантно, но сдержанно, не вёлся на ярко-жёлтые рубахи эпатажных литераторов. Правда шея кажется слишком открытой, это непривычно. Тогда он обернулся к Мо Жаню. Тот всё ещё спал тревожным, но глубоким сном, а из-под его одежды так удачно выбился кулон. Это не рубин, не гранат и не коралл. Просто стекляшка, возможно, даже выточенная из любимой пивной бутылки Мо Жаня. Это не важно. Чу Ваньнин шагнул к нему. Легко и бессовестно. Потом передумал — он слишком переживал, что Мо Жань расстроится. Но, в конце концов, если план Чу Ваньнина свершится раньше, чем Мо Жань вернётся, то не всё ли равно? Потом вернёт. Всё же… Чу Ваньнин так восхищался Мо Жанем и его смелостью. Ему тоже нужно быть смелым. Так он осторожно расстегнул кулон на шее Мо Жаня, вытащил его и надел на себя. Тёплый. Тёплый из-за Мо Жаня. Эта мысль невольно заставила Чу Ваньнина застенчиво улыбнуться. Такая мелочь. Впрочем, даже её хватит, чтобы он совершил задуманное. Но затем Чу Ваньнин глубоко вздохнул, прогоняя от себя эти дурацкие мысли, и снова превратился в холодную статую. Взял вещи и ключи. Набросил пальто. На пороге он ещё раз обернулся, будто позволяя себе маленькую слабость, самую последнюю. Просто захотелось полюбоваться Мо Жанем, нашедшем в его доме своё пристанище. Даже если это больше никогда не повторится, Чу Ваньнин хотел бы сохранить в своём сердце эту нежную картину. А затем он закрыл дверь. Место, в которое он направлялся, находилось совсем рядом, но всё же Чу Ваньнин намеревался не оставлять совершенно никаких следов. Мысль о том, что кто-то увидит его, застукает или узнает о совершённом не то чтобы сильно его волновала, но всё же он не хотел, чтобы хоть кто-то влез в этот спутанный клубок взаимоотношений и узнал то, чего не следует. Погода на улице стояла прохладная и влажная. Не позднее лето, не осень и не зима — в городах, подобных этому, когда дым от заводов уже заволакивал небо, все времена года уже давно смешались в какое-то сплошное серое межсезонье. Пахло мокрой землёй. Честно говоря, он не знал, что конкретно увидит, но он знал адрес, написанный на записке. В нынешнее время молодые люди редко когда прибегали к таким неочевидным и, говоря откровенно, надуманным приглашениям. В их век связи становились более неразборчивыми и свободными, особенно во время пьянок, подобных той, что была в доме Наньгунов. Поэтому, почувствовав в своей ладони маленькую сложенную записку, Чу Ваньнин очень удивился. Сперва удивился, а потом выбросил её куда подальше. Ему это было не нужно. Но судьба — жестокая дама. Ещё и с отвратительным чувством юмора. — Ах? Наставник Чу?.. Чу Ваньнину стало тошно от того, как внимательно его прощупывал чужой взгляд змеиных глаз. Он ничего не сказал, но вошёл в дом как хозяин. Ему не помешали. Хуа Бинань не собирался обживать своё жилище. Он прибыл сюда незапланированно, и точно также незапланированно хотел уехать. Политическая ситуация в мире становилась всё острее, поэтому не удивительно, что Хуа Бинань пытался обжиться где-то за границей. Вообще-то, Чу Ваньнину стоило бы тоже послушать Цзян Си — уж он-то понимал в этом деле — и уехать, но что-то его продолжало держать здесь, в ненавистном городе. Что-то или всё же кто-то. Он остановился посреди гостиной, в которой было много роскоши и не было жизни. Тут тоже стояли кадки с цветами, блестели под люстрой шёлковые ширмы, а драгоценности инкрустировали всё, что хоть как-то может пригодиться в быту — столы, кресла, многочисленные зеркала. Однако кроме декора в комнате не было ничего, что могло бы охарактеризовать хозяина, только пара чемоданов в углу. Это была кукольная комната, ненастоящая. — Наставник Чу, могу предложить вам вина? — Хуа Бинань, взбудораженный его приходом, уже вился вокруг, стискивая свои змеиные кольца. — Вы — самый желанный гость в этом доме. Чу Ваньнин равнодушно разрешил угостить себя. Хуа Бинань пил на иностранный манер из бокалов, больших и украшенных различными фигурками. У его бокала вокруг ножки вилась хрустальная гадюка, так и норовящая добраться до крови внутри, у Чу Ваньнина — изящно поджавший ногу журавль. Тонкая работа, безусловно. Цзян Си был прав. Коллекционер из Хуа Бинаня вышел отличный. — Я пришёл поговорить с Вами об одном деле, — прямолинейно заявил Чу Ваньнин и вскинул свой острый взгляд. Ни намёка на фамильярность или нежность, только твёрдая решимость. — О? Я Вас внимательно слушаю, наставник. Хуа Бинань элегантно подался вперёд. Локти поставил на прозрачный стол, а подбородок, спрятанный за вуалью, положил на соединённые ладони. Он даже дома ходил в своём шёлковом образе, будто боясь быть честным с самим собой. Весь его стан изгибался, но, несмотря на некоторую вульгарность, сохранял почти демоническую красоту, чарующую. Чу Ваньнин знал о таких. Демоницы-соблазнительницы из фольклора разных народов, у которых лишь одна цель — совратить чьё-то тело и душу. — Это ведь Вы заказали мурал у Мо Жаня? — лицо Чу Ваньнина оставалось бесстрастным, а вот глаз Хуа Бинаня дёрнулся от раздражения. — Наставник, зачем же портить вечер? — он почти обиженно нахмурил изящные чёрные брови. — Но я не могу Вам не ответить. Да, это был я. Но наши с Мо Вэйюем отношения уже закончились. Я расторг контракт. — Я хочу, чтобы Вы возобновили работу, — строго отрезал Чу Ваньнин. — И чтобы именно Мо Жань рисовал или сам мурал, или хотя бы эскиз к нему. Так странно. Он столько раз говорил «хочу» своим ученикам. Хочу, чтобы Сюэ Мэн попробовал себя в графике. Хочу, чтобы Мо Жань пошёл на выставку. Хочу, чтобы Ши Мэй не бросал занятия медициной. Ещё больше он говорил «хочу» своим немногочисленным редакторам, которые сбегали от него после первой же статьи. Хочу, чтобы первый аргумент звучал сильнее. Хочу, чтобы в следующем номере обложку украшало что-то из совриска. Хочу, чтобы на развороте была статья Цзян Си о программе финансирования художников и условиях для получения пособия. Чу Ваньнин только сейчас понял, что всё это едва ли к нему относилось. Он хоть и чеканил эти слова, но подразумевал под ними скорее какой-то невидимый, неощутимый и никому не понятный стандарт, идеал, к которому стремился он и стремиться к которому он подталкивал других. Сейчас, в общем-то, он тоже просил не за себя, но он ещё никогда не был настолько категоричным. Такая требовательность и откровенность ему в новинку. Даже сердце в груди бьётся как-то чаще. Приятно. Хуа Бинань тоже выглядел удивлённым. Он знал о тяжёлом характере Чу Ваньнина, но едва ли с ним считался. Не страшно, что он прямолинейный, не страшно, что он выстраивает границы, не важно, что ему нет дела до чувств окружающих — всё это можно стерпеть, пока он сохраняет свой профессионализм и уникальный взгляд на мир. Однако такая грубая настойчивость почему-то необъяснимо расходилась с образом наставника Чу, и Хуа Бинань, как бы ни старался, не мог её себе объяснить. Это его, честно говоря, даже немного напугало. Он элегантно поднёс бокал к лицу. Осторожно приподнял вуаль и пригубил немного. Лишь затем, прочистив горло, он заговорил уже более расслабленно — перестал прятаться за маской подхалима. — Интересно. Но, наставник… Как бы я не уважал Вас, этот вопрос касается моих денег, нервов, репутации… Будет справедливо, если я попрошу что-то взамен? — Справедливо, — согласился Чу Ваньнин, не дрогнув ни единым мускулом. Его готовность взволновала Хуа Бинаня. — И что… Вы мне можете предложить? — Всё, что Вы захотите. Повисла липкая тишина. Хуа Бинань прищурил глаза, словно пытаясь угадать, не блефует ли его собеседник, но Чу Ваньнин продолжал сохранять невозмутимое спокойствие. Пылинки между ними танцевали в стеклянном воздухе, полном аромата ментола. — Чу Ваньнин, Вы ведёте опасную игру… — Господин Хуа, у Вас проблемы со слухом? — чуть раздражённо фыркнул Чу Ваньнин. — Сказал же, цена не имеет значения. — Вы, — тут же отрезал Хуа Бинань. — Вот моя цена. Вы. Чу Ваньнин прикрыл глаза. Гадюка впилась ему в сердце и пустила по жилам свой яд, но глупо было ожидать чего-то другого. После криков Мо Жаня о том, что Хуа Бинань крайне сильно им заинтересован, он понимал, что ничего другого он и не попросит. Но, конечно, в глубине души он надеялся, что хоть немного достоинства в этом человеке останется. Впрочем, это не важно. Как Чу Ваньнин и сказал, он заплатит любую цену. — Что именно? — он знал, что уточнять бесполезно, но всё же полюбопытствовал. На Хуа Бинаня он смотрел равнодушно, но был готов поклясться, что глаза у того потемнели. — Ммм… — Хуа Бинань призадумался. — Я бы хотел, чтобы Вы вернулись ко мне, но понимаю, что кошка Вы вольная, — его глаза прищурились от наглой улыбки под вуалью. Ему нравилось чувство безнаказанности. — Как насчёт парочки фотографий? Скажем, три. — Хорошо, — Чу Ваньнин холодно согласился и отхлебнул вина. Кислое, но затуманить разум сойдёт. Хуа Бинань сверкнул глазами. — Вы не спросите, какого содержания будут эти фотографии? — Мне всё равно, — фыркнул Чу Ваньнин. — Я в третий раз повторяю, цена не имеет значения. — Тогда по рукам. Ну же, Ваньнин. Чу Ваньнина передёрнуло от этого обращения. Однако он не был уверен, что пойманная на крючок рыба не сорвётся, если он вдруг начнёт скандалить. Так что ему оставалось лишь стиснуть зубы и пожать над столом эту тощую руку. К счастью, из-за перчаток он не почувствовал прикосновения к коже Хуа Бинаня. — Тогда, наставник, если Вы не против, то начнём прямо сейчас. Он повёл его на второй этаж, в круглую комнатку, схожую с иностранным будуаром. Начисто лишённая света из-за тяжёлых фиолетовых штор, она насквозь пропиталась тяжёлым, удушающим запахом цветочных благовоний. Если бы Чу Ваньнин не знал, он бы подумал, что эта комната принадлежит человеку, который всеми силами старается скрыть какую-то болезнь, зловонные язвы на своём теле. Основное пространство комнаты занимала постель, округлая и небрежно застеленная множеством декоративных покрывал. Она напоминала разворошённый кокон, в котором хозяин дома каждый день пытался спрятаться от людского мира. Чу Ваньнин сглотнул, почувствовав, как его плеча нежно коснулась тонкая надушенная рука. — Чу Ваньнин, я пойду за фотокамерой. Можешь пока приготовиться. Он прильнул к нему со спины, пытаясь облепить его своим склизким телом. Хуа Бинань был ниже, так что нос и губы коснулись загривка Чу Ваньнина, вызвав у того дискомфорт. Хуа Бинань напоминал не то змею, сдавливающую птицу в своей чешуе, не то мартовскую кошку, наконец-то получившую право тереться и оставлять свой запах на желанной добыче. Мерзость. — Приготовиться?.. — Ты сам на это согласился, Ваньнин. Я пока уйду, а ты раздевайся, — Чу Ваньнин оцепенел и брезгливо закрыл глаза, когда Хуа Бинань коснулся его уха сквозь свою чёрную вуаль. Голос его стал тише, но на дне его дребезжало возбуждение. — Полностью. Лишь когда Хуа Бинань отпрянул, всё ещё пьяный от прикосновений к желанному человеку, Чу Ваньнин понял, что всё это время он не дышал, даже лёгкие начало жечь. За ним заскрипели ступеньки деревянной лестницы, и Чу Ваньнин остался один. Он знал, что будет трудно. Что будет мерзко. Что, в конце концов, ему будет очень и очень страшно. Однако не всё ли равно? Если ему нужно потерпеть всего каких-то пару часов ради того, чтобы Мо Жань мог спокойно рисовать то, что он хочет, то Чу Ваньнин не будет колебаться. Растоптанная гордость звучала не так страшно, как слёзы Мо Жаня. С этими мыслями он чуть подрагивающей, бесконечно замёрзшей рукой коснулся пуговиц своего пиджака. Одежда стекала с него медленно и трудно, будто горный ключ, цепляющийся за многочисленные каменистые пороги. Пиджак. Жилет. Рубашка. Туфли. Носки с ремешком. Ремень. Брюки. Коснувшись белья, Чу Ваньнин сделал глубокий и неровный вдох. Его начало потряхивать. Хотелось убежать. Так сильно хотелось убежать. — Ваньнин, я не причиню тебе зла, — восхищённо щебетал Хуа Бинань, наблюдая, как обнажается чужая молочная кожа. — Всё это будет только между нами. Он ему не верил, но выхода у него не оставалось. — Повернись. Когда одежда была аккуратно сложена, Чу Ваньнин осторожно разгладил последние складки. Он стоял к настраивающему камеру Хуа Бинаню спиной, и тот в полной мере мог насладиться этими прямыми линиями со стальным позвоночником, его острыми выпирающими лопатками и сильными бёдрами. — О? — Хуа Бинань разочарованно прищурил глаза, увидев, что всё же кое-что на теле Чу Ваньнина осталось. — Ваньнин, я разве не сказал, что надо снять всё? — Кулон не сниму, — упрямо заявил Чу Ваньнин и коснулся красного осколка на своей шее. — Это… память. Хуа Бинань задумался. Честно говоря, ему не нравилось, что покорённая кошка начинает показывать зубы и препираться с ним, но, в конце концов, разве это не просто стекляшка? Может, будет даже лучше, если она останется. Если ему захочется слёз Чу Ваньнина, он с лёгкостью сможет скрутить этот шнурок и придушить его им же, пока тело не обмякнет, а красивые глаза не закатятся. — Ладно, — он небрежно отмахнулся. — Пусть будет. И вправду, маленький каприз можно спустить ему с рук. Зачем довольствоваться препирательствами, когда в его руках оказалось столь желанное, пусть и капризное создание? Вспышка. Хуа Бинань предложил ему вина, но Чу Ваньнин отказался. Тогда в его губы впились отвратительным скользким поцелуем, и чужой язык насильно затолкал ему эту кислятину в сжатые зубы. Вспышка. Он толкнул его на постель, и вышивка на тканях больно уколола обнажённую кожу. Хуа Бинань приластился к нему следом, трогая, потираясь о него. Якобы чтобы положить его в нужную позу. Чу Ваньнин отворачивался, и тогда цепкие пальцы хватали его за подбородок, поворачивая голову в разные стороны. Снова целовал. Вспышка. Он заставлял его поднимать руки, обнажая грудь и оставаясь в самых уязвимых позах. Чу Ваньнин пытался лежать с закрытыми глазами, отсчитывая секунды до конца, но Хуа Бинань приказывал их открыть. А когда его восторженный взгляд встречался с покрасневшим, униженным и злобным взглядом Чу Ваньнина, он не переставал мурлыкать, насколько это потрясающее зрелище. Вспышка. Ему нравилось ставить Чу Ваньнина в нужные позы, играться с ним, как с куклой, но в гораздо больший восторг он приходил, если начинал командовать, а Чу Ваньнин против воли подчинялся. Ложись на живот, согни ногу в колене. Сильнее. Обернись в камеру. Сейчас, я уберу тебе волосы. Нужно, чтобы шея была открыта. Вспышка. Он хотел снять его лицо крупным планом. Такое красивое, такое красное от унижения, но одновременно и такое неприступное — длинные ресницы Чу Ваньнина стали влажными, но он не плакал, не смел плакать и давать Хуа Бинаню удовольствия выйти победителем. Тогда Хуа Бинань фыркнул, что Чу Ваньнин прекрасен, но он едва ли похож на живого человека. Потомки, говорил он, ни за что не поверят, что однажды я был близок с Юйхэном, обвинят в том, что я фотографировал куклу. Вспышка. Схватил его подбородок и мазнул красной кистью по сжатым губам. Ярко, но не то, неестественно. Вспышка. Попробовал снова поцеловать. Он слизал помаду и укусил Чу Ваньнина, выбив из него болезненный вдох. Отстранился. Красиво, но всё ещё не то. Вспышка. Тогда он ударил его. Тыльной стороной ладони, чтобы нежную кожу на губах задел тяжёлый перстень. Не успел Чу Ваньнин защититься — удар смял и вторую щёку. Вспышка. — Вот так, — в экстазе шептал Хуа Бинань, направляя камеру на его окровавленные губы. — Ты восхитительный!.. Вспышка. Вспышка. Вспышка. Когда всё закончилось, Хуа Бинань уснул. Кажется, он испытал такое сильное потрясение, что его пьяный рассудок едва мог с этим справиться. Его рука время от времени скользила по складкам покрывал, надеясь найти и второе тело. Чу Ваньнин с идеально ровной спиной сидел на самом краю постели. Всё ещё обнажён, но теперь ему уже не было до этого дела. Он смотрел куда-то в стену, его глаза казались усталыми и равнодушными. Если бы кто-то сейчас зашёл в эту комнату, то он подумал бы, что вместо Чу Ваньнина здесь сидит мраморная статуя. Лишь одно движение выдавало в нём человека — это его дрожащая ладонь, продолжающая сжимать красный кулон на шее. Словно это было последним, что могло спасти Чу Ваньнина.