Декаданс

Мо Жань проснулся от тихого хрустального стука. Кажется, его источник не хотел мешать его тяжёлому сну, но в Мо Жане уже перемешалось столько алкоголя, сигарет, наркотиков и нервных срывов, что он бы проснулся даже от шелеста голубиных крыльев за окном. Тук-тук-тук. Он тяжело перевернулся на спину. Диван под ним немного жестковат и узок, но зато Мо Жань впервые за долгое время почувствовал, что его кости наконец-то встали на свои законные места. — М? Я тебя разбудил. Чу Ваньнин звучит тихо и немного подавленно. Впрочем, даже такого голоска хватило, чтобы сердце у Мо Жаня подскочило к горлу. Он подорвался, чуть не навернулся с дивана и уставился удивлёнными глазами на хозяина этого голоса. Чу Ваньнин, кажется, даже немного испугался: его рука замерла, перестав перемешивать сахар в кофейной чашке. Он не задавал вопрос, он утверждал. И, кажется, выглядел даже немного расстроенным от того, что он его всё-таки разбудил. Чёрт… У Мо Жаня пересохло во рту. Честно говоря, он никогда бы не подумал, что хоть когда-нибудь его будут принимать в доме Чу Ваньнина, в этой маленькой уединённой башне, насквозь захламлённой предметами искусства. Обеденный столик стоял в центре гостиной и уже был немного небрежно накрыт. Мо Жань как-то глупо уставился на пышущую жаром выпечку и кофейник на резной салфетке, будто не понимая, что с этим делать. — Не стой столбом, ешь. И Мо Жань тихонько присел с ним за стол. Еды было много — пожалуй, даже слишком много — но вся она так или иначе совпадала со вкусами Мо Жаня. Грешным делом он даже подумал о том, что, вероятно, Чу Ваньнин ждёт гостей. — Кто-то присоединится? — робко спросил Мо Жань. — Что? — он не понял. — Нет. Его слова звучали немного невнятно из-за того, что он прятал их за рукой. Вообще-то, он поставил локоть на стол и теперь подпирал свой острый подбородок запястьем, пытаясь сделать вид человека равнодушного и скучающего. Отчасти Мо Жань ему был за это страшно благодарен. Чувство неловкости настолько въелось ему в кости, что он предпочёл бы не вспоминать о вчерашнем дне никогда и ни за что. Не из-за собственной слабости, а из-за того, что не понимал, почему Чу Ваньнин не прогнал его. В последнее время слишком часто Чу Ваньнин что-то прячет в своей душе. И не просто «что-то», а то, что напрямую относилось к Мо Жаню. Он укрывал его от холода той ночью, через силу признался в изготовлении рамы, принял его, когда случилась эта детская истерика… И при этом совершенно ничего не объяснял. Он словно вообще не желал отсвечивать, заявлять о себе или хоть как-то выдавать то, что его присутствие незримо тянется за стопами Мо Жаня, будто тень, оберегающая его от невзгод. За последние дни он так много раз усомнился в Чу Ваньнине. А сколько было моментов до этого? Сколько Чу Ваньнин на самом деле прячет?.. — Слушай, за вчерашнее… — Мо Жань почувствовал, что должен объясниться. — Прости. Я не хотел врываться к тебе в дом. Чу Ваньнин не оторвал от лица руку, но взглядом Мо Жаня всё же одарил. — Ты шёл к кому-то? — тихо уточнил он. — Я шёл… — он прикусил язык. — Честно говоря… Я и сам не понял, куда я шёл. Куда-то. Просто не хотел, чтобы дядя волновался. Мо Жань мог бы поклясться, что глаза у Чу Ваньнина будто бы сверкнули. В конце концов, он вновь отвернулся, опасаясь, что его реакцию увидят. — Не бери в голову. Ешь. Так, скинув с плеч целую гору, Мо Жань вгрызся в свой завтрак. Он, кажется, рассказывал о чем-то ещё, просто чтобы забить неловкую тишину, и в моменты, когда ему казалось, что Чу Ваньнин его совсем не слушает — тот тихо что-то уточнял. Хотя звучало всё это неловко, в целом, Мо Жань был рад и этому. Лишь вдоволь наговорившись, он наконец заметил на краю стола свежую корреспонденцию Чу Ваньнина. Пара журналов, свежая газета, письма… А сверху — маленькая, с филигранным почерком записка, доставленная, очевидно, одним из мальчишек-курьеров. — Могу взять газету? — Мо Жань указал на кипу бумаг, и Чу Ваньнин неопределённо пожал плечами. — Бери. Он правда не хотел подглядывать. Честно говоря, несмотря на всю их ненависть, Мо Жань чувствовал себя слишком обязанным Чу Ваньнину, чтобы обострять их отношения ещё сильнее. Но его рука как назло дёрнулась, и крохотная записка, будто цветочный лепесток на ветру, сорвалась с этой кипы и улетела под стол. — Я подниму… — Мо Жань, стой! Так вышло, что за запиской нырнули они одновременно. Мо Жань действительно не хотел портить столь редкие для них, живущих как кошка с собакой, минуты покоя, а Чу Ваньнин, видимо, не хотел позволять ему вторгаться в своё личное пространство. На его большое несчастье, Мо Жань записку уронил себе под ноги, так что он же её и сжал между пальцами. В ту же секунду на его крепкую ладонь легла вторая, белая и холодная. Почти успел. Они посмотрели друг на друга, неловкие и настороженные. Кажется, поднеси к их лицам спичку — полыхнёт так, что огнём будет объят весь город. Мо Жань выразительно посмотрел на разбитые губы Чу Ваньнина. Из-за того, что одной рукой он упирался на пол, а вторую тянул к записке, теперь ничто не прятало его странное лицо. Ненормально бледное, с этими странными кровоподтёками в уголках губ. Что случилось? И связано ли это было с тем, что написано на клочке бумаги? — Я не буду читать, — пообещал Мо Жань. Возможно, он надумывает, и вещи эти совершенно не связаны. Не хотелось бы нарваться на очередную взбучку от учителя. — Просто отдай мне записку. Мо Жань даже немного насупился. За всё утро они ни разу не повздорили, а его за это даже никто не похвалил. Это казалось немного комичным, учитывая, что они оба продолжали сидеть под столом как малые дети. — Что в ней такого важного? — Твой мурал. Мо Жань, просто не лезь! Мо Жаня как током прошибло. Он резво выбрался из-под стола, грозясь снести на своём пути пару стульев и какую-то статую, и теперь прижимал записку к своей груди как величайшее сокровище. — Это же не от Хуа Бинаня? — вполголоса спросил он. К его ужасу, Чу Ваньнин ответил не сразу. — Отдай. — Чу Ваньнин, что ты сделал? — его голос лишился красок. Рука сжала записку так сильно, будто грозилась перекрошить её в пыль. — Я ничего не делал, — фыркнул Чу Ваньнин и шагнул к нему, чтобы забрать бумажку. — Кто дал тебе право рыться в моих вещах?! Чу Ваньнин никогда не умел врать. Мо Жань задрал руку наверх, чтобы учитель не смог дотянуться. Тогда, абсолютно этим взбешённый, Чу Ваньнин шагнул к нему ещё ближе, и его напряжённый взгляд был устремлён исключительно наверх. Чу Ваньнин смотрел на записку. А Мо Жань смотрел на Чу Ваньнина. Он наблюдал за тем, как тот поджал свои разбитые губы, почувствовал на его одежде этот приторный, неестественный запах дорогого парфюма и благовоний. Тогда в его голове созрел совершенно безрассудный план по поимке своевольного белого кота. Мо Жань шагнул назад. Чу Ваньнин за ним. Мгновение — и Мо Жань бросает записку на пол, а затем стискивает в своих руках Чу Ваньнина, норовящего схватить её. Обернул одну руку вокруг его талии, намертво прижал к себе. Второй рукой аккуратно приподнял подбородок ошарашенного такой наглостью Чу Ваньнина. Повернул влево, повернул вправо, оценивая ущерб. Били явно чем-то тяжёлым. — Мо!.. — Это он сделал? — бескомпромиссно спросил Мо Жань. Голос его отдался в ушах настолько глухо и низко, что восклик Чу Ваньнина полностью в нём утонул. — Это Хуа Бинань? — Это не… — Смотри на меня, — гулко приказал Мо Жань, и они оба вздрогнули от того, как резко прозвучали эти слова. Будто приказ императора любимой, но скрывающей тайну жене. — И отвечай честно. Глаза у Чу Ваньнина и впрямь прекрасные. Светло-карие, практически золотистые. Изящные изгибы век делали его глаза похожими на укрытое облаками солнце, норовящее спрятаться, но не прекращать обогревать землю. Он вообще прекрасен, сам по себе. Мо Жань думал это в первую встречу, пытался затмить это восхищение своей ненавистью потом, и теперь снова пришёл к ней. Особенно когда Чу Ваньнин вот так замирает, слишком растерянный от тесного контакта, не знающий, куда ему деться от столь пристального внимания. Мо Жань очарованно коснулся большим пальцем уголка его губ. Чу Ваньнин не скривился, только шумно выдохнул, не отводя от него своих пронзительных глаз. Не сдаётся до последнего. — Болит?.. — Не важно. — Ещё как важно, — Мо Жань прижал его к себе сильнее, напоминая, кому именно Чу Ваньнин принадлежит. — Ваньнин… Мо Жань моргнул, и всё никак не мог оторвать от Чу Ваньнина свой взгляд. Такой хрупкий, такой невыносимо глупый… и такой запутавшийся в своих отношениях с Мо Жанем. Они оба запутались. Вся это связь, стоило ей начаться, не прекращалась ни на одно мгновение, но теперь она опутала их намертво, и им не оставалось ничего, кроме как принять её. Не прятать, не отговариваться друг от друга, а просто принять как факт то, что они оба просто сумасшедшие. — Знаешь… — пророкотал Мо Жань ему в губы. Это было опасно — Мо Жань всегда легко вёлся на запах крови. Его крови. — Ты ведь меня с ума сводишь. — Мо Жань… — Чу Ваньнин ощутимо напрягся в его руках. Привык слышать от него только лишь злобу и агрессию, вот и готовился к очередной порции грязи в свой адрес. Однако на уме у Мо Жаня было нечто другое. — Когда ты вырезал раму, — продолжил он. — Ты думал обо мне или о Ши Мэе? Чу Ваньнина, казалось, оскорбила приписанная ему любовь к Ши Мэю. — Рама была для твоей картины. Меня мало интересовал её сюжет. Какой странный способ признаться. Впрочем, Мо Жаню хватило и этого. Он наклонился ближе, и в ноздри ему ударил аромат остывшего кофе и крови. Аромат Чу Ваньнина. Чу Ваньнина, пожертвовавшего чем-то личным, чтобы защитить Мо Жаня от нависших над ним проблем. У Мо Жаня зачесалось всё тело. Проклятье. — Знаешь, я ведь начинал делать эскиз к этому проклятому муралу, — зачем-то рассказал он. Наверное, хотел отомстить и смутить в ответ. — И у меня ни черта не получалось. Не получалось до тех пор, пока я не стал думать о тебе. Чу Ваньнин едва ощутимо вздрогнул. — Видит бог, Чу Ваньнин, после всего этого… Я едва ли смогу тебя отпустить хоть на секунду, — поклялся он, зарывшись лицом ему в место, где шея переходила в плечо. — И ты теперь обязан заботиться обо мне в ответ, ты понимаешь? — Я… — Скажи это. Пожалуйста. Чу Ваньнин немного замялся. Человек, который никогда и никому не рассказывал о своих чувствах, сейчас должен был сказать клятву, которая на веки вечные свяжет их, друг другу ненавистных, нерушимым союзом. Они просто не могли жить порознь. Они всего лишь два больных на голову человека, которые хоть и пытались разойтись, но всё равно жили в мирах, построенных друг для друга, думали друг о друге и каждый раз друг к другу возвращались. — Я всегда буду на твоей стороне, — произнёс наконец Чу Ваньнин и шумно выдохнул, будто отдав этим словам все свои оставшиеся силы. Сколько они так стояли — не важно. И что думали — тоже не важно. На какое-то время для них перестала существовать и боль, и тоска, и Ши Мэй, и Хуа Бинань, и дом, и мастерская, и деньги, и политика, и весь их чёртов мир, насквозь прогнивший и пропитавшийся этим трупным сигаретным дымом. Они вжимались друг в друга словно в своё единственное спасение — Чу Ваньнин слишком стеснялся всего происходящего, а Мо Жань просто боялся его отпустить, опасаясь, что он снова убежит решать его проблемы, надрываясь и подвергая себя опасности. В комнате вокруг было тихо. Так тихо, что они смогли наконец-то услышать друг друга. Так тихо, что Чу Ваньнин понял, что о нём кто-то думал всё это время. Так же молчаливо, как и он сам, так же скрытно, за дверями мастерских, боясь осуждения. Так тихо, что Мо Жань отпустил свою бесплотную ненависть. На чём ей держаться? Всё, во что он раньше верил, оказалось лишь клубком недопонимания, который они скрутили по собственной глупости. Приятно было только от осознания, что наконец-то сглупил не он один. — Ты над чем смеёшься? — хмуро спросил Чу Ваньнин, и шелест его слов коснулся губ Мо Жаня. — Над тем, каким идиотом я был. Ведь всё это время он не мог просто с ним поговорить. Когда Мо Жань впился в его губы, в его поцелуе не было злобы, но была жажда. И жажда эта стала только глубже, когда Чу Ваньнин робко, неумело попытался ему ответить. Он знал, что нельзя целовать глубоко и сильно, ведь губы у Чу Ваньнина всё ещё разбиты. В поцелуе этом вообще было много неправильного, но именно он стал свидетельством того, что эти люди принадлежали друг другу в этом бесконечно изменяющемся и пугающем их мире. Подумать только, он столько раз мечтал о том, как поцелует Чу Ваньнина. Ещё со времён юности, когда в груди у Мо Жаня цвели эти нежные цветы влюблённости и желания благоговейно прикоснуться к своему божеству. В его мечтах эти поцелуи были разными — нежными, страстными, злобными. Он думал о том, как укусит Чу Ваньнина до крови, заставит принимать его язык. Видел сны о том, как прикоснётся к нему целомудренно и нежно, надеясь, что учитель не отвергнет его. Но в итоге получилось так, как получилось — незапланированно, некрасиво, немного неловко. Не было роскошной публики или прекрасной картины на фоне, не было конкретного повода, не было фейерверков в груди. Просто тихий поцелуй в захламлённой гостиной. Просто когда слова перестали хоть что-либо выражать. — Когда всё закончится… — Мо Жань тихо поцеловал его над разбитым уголком губ, заставив поморщиться от щекотки. — Я поцелую тебя снова. На похоронах Хуа Бинаня. — Мо Жань!.. — Тише. Не хочешь говорить, что он сделал, ну и не надо, — он самодовольно пожал плечами и вдруг вцепился в Чу Ваньнина раскалёнными объятиями. — Он всё равно уже не жилец.