Декаданс

Мо Жань в последний раз затянулся сигаретой. И нет, ничего зловещего — просто решил для себя наконец бросить эту дрянь. С ней, безусловно, жить намного легче, но всё же неясный рассудок причинил ему больше проблем, нежели счастья. — Так и… — Е Ванси подошла к нему тихо, по-кошачьи. — Какой план?.. Луна над ними висела высоко и ясно. Давно уж не стояла настолько хорошая и приятная погода — прямо-таки располагает к мародёрству. Честно говоря, Мо Жань не хотел втягивать в свои дела кого-то ещё, тем более подвергать Е Ванси опасности, но уж больно она на его взгляд одомашнилась с этим выскочкой Наньгуном. Е Ванси, вообще-то, не жаловалась, да и вздорным характером никогда не отличалась, но всё же Мо Жань слишком тосковал из-за того, что такая верная соратница в этом дьявольском мире так бессовестно пропадает в койке своего любовника. Щелчком указательного пальца отправив окурок куда-то в клумбы, Мо Жань задумчиво взглянул на роскошный дом, в тени которого он стоял. Вытащить адрес из Чу Ваньнина оказалось той ещё задачкой, но, как выяснилось, учитель оказался ну очень слаб на любую ласку. Приобнять его, поцеловать за ушком, — и вот он уже нехотя бормочет нужную информацию. Даже не слишком сильно царапается с непривычки получать любовь, а не ненависть. Мо Жань не хотел его обманывать, честное слово. Когда выяснилась правда о том, что Чу Ваньнин всё это время молчаливо следовал за ним, Мо Жань страшно не хотел это доверие предавать. Но так уж вышло, что по природе Мо Жань довольно импульсивный, даже импульсивнее своего резкого учителя. Причём он не просто импульсивен. Как тогда обозвал его Сюэ Мэн? Пёс. А псам свойственно защищать своего человека. — А план такой, — выдохнул наконец Мо Жань в чистое ночное небо. — Поотрывать Хуа Бинаню его кривые руки. Бровь Е Ванси выразительно поползла вверх. — Ну, или прикрывать меня, пока я буду отрывать ему руки, — Мо Жань тут же предложил альтернативу, кажется, не слишком убедительную. — История вот в чём. В комнате Хуа Бинаня есть нечто, что нужно уничтожить. — Ты в курсе, что за это обычно в тюрьму сажают? — Тогда, надеюсь, твой любовник нас вытащит. Он подмигнул вспыхнувшей Е Ванси и поспешил к окну на заднем дворе. Если информация у Мо Жаня верная, то сегодня Хуа Бинань ужинает и ночует у Цзян Си, значит, его обиталище пока находится без присмотра. Хотя, конечно, человеку такого уровня стоило бы нанять себе парочку охранников. Возможно, они и были, просто тряслись над этой тощей змеёй, а не над его имуществом. Окно поддалось легко. Надо же, дипломат, а такой невнимательный. Как настоящий джентльмен, Мо Жань проскользнул в дом первый. Тишина и покой. Тогда он подал всё ещё колеблющейся Е Ванси руку, чтобы та не разбилась, прыгая с подоконника на пол. — Я всё ещё думаю, что это ужасная идея, — прошептала она, воровато озираясь в темноте первого этажа. — Знаю, подруга, знаю. — Мы вообще что ищем? — Хороший вопрос. Лицо Е Ванси было бесценно. Даже в темноте ночи Мо Жань разглядел на нём настолько глубокое, почти космическое недоумение, что страшно пожалел о том, что не прихватил с собой альбом и карандаш. Впрочем, если отставить шутки, то примерно такая картина и получится. Он действительно не знал, что они ищут. Всё, что ему удалось вытащить из Чу Ваньнина, касалось какого-то таинственного компромата, без формы и очертаний. Да даже эти крупицы информации были Чу Ваньнином произнесены через силу, неохотно, так, чтобы Мо Жань в конце концов отвернулся от этой идеи. Но разве он мог? Сейчас, когда Чу Ваньнин больше не мог ему сопротивляться и выдал себя с потрохами, Мо Жань просто не может его игнорировать, как и то, что мурал обойдется ему уж в слишком большую цену. Переживал ли он о том, что после этого они с Хуа Бинанем останутся кровными врагами, а слухи о проваленном заказе вспыхнут с двойной силой? Совсем немного. В любом случае, не больше, чем за перспективу несправедливо кого-то подставить ради своего счастья. Ведь, в общем-то, Мо Жань не злой. Глуповатый, конечно, немного мстительный, вспыльчивый, слишком часто увлекающийся ложными идеями — да, может быть, но он не злодей. Хотя, наверное, это звучит не очень убедительно в моменте, когда он с пособницей медленно крадётся по витиеватой лестнице в личные покои чрезвычайно богатого, чрезвычайно известного и чрезвычайно влиятельного человека с намерением устроить обыск. Ладно. Мо Жань совсем немного злодей. — Ну и ну, — присвистнула Е Ванси, когда щёлкнула выключателем на маленькой витражной лампе, стоящей на комоде возле двери. — Прямо покои императрицы. Мягкий розовый свет тускло омыл спальню Хуа Бинаня, не настолько ярко, чтобы его можно было заметить с улицы, но достаточно, чтобы взору напарников предстало это логово во всей красе: эта гигантская разворошённая постель, прогибающаяся от множества одеял, покрывал и подушек; туалетный резной столик, на котором из полумрака вырисовывалось обилие различных склянок, баночек, пудровых пуховок, кистей, парфюмерных флаконов. Средств казалось так много, что их хватило бы на полноценный грим, а не просто на припудривание носика. Платяной шкаф с элегантной резьбой в виде бамбуковой рощи мрачным гробом был придвинут к стене, и в нём, навскидку перебрав наряды, Мо Жань не нашёл ничего интересного. Элегантно, сдержанно, но начисто выполоскано в каких-то ядовитых духах, от которых жутко кружилась голова. Ткани, стоит отметить, оказались лучшего качества. Деньги у Хуа Бинаня водились и впрямь баснословные. Е Ванси осторожно осмотрела парфюмерный столик. — Не хочешь себе что-нибудь прибрать? — шёпотом усмехнулся Мо Жань. — Тут так много всего, что он и не заметит. Мо Жань не придерживался стереотипов касательно Е Ванси, но не смог упустить возможность немного подразнить её. Е Ванси удивительно сочетала в себе мужественность и женственность, поэтому Мо Жань с лёгкостью мог представить её как в грубой мужской одежде, так и с изящным женским макияжем. Но даже ей, спокойно относящейся к косметике, стало не по себе от этого изобилия. Всё, что они нашли в этой комнате, не принадлежало ни женщине, ни мужчине. Оно всё как-то жеманно густело в пространстве, ароматы здесь стояли уж слишком приторные, а розовый витражный свет сиял чересчур неестественно. Даже самые женственные, до карикатурного капризные и мягкие барышни в её окружении — даже им бы стало дурно в сердцевине этого ядовитого цветка. — Жуть, — коротко и выразительно прокомментировала Е Ванси и ушла рассматривать прикроватные тумбы. И вправду, жуть. Если бы Мо Жань разбирался чуть больше в ядах или хотя бы внимательно слушал уроки тётушки Ван, умудрившейся заниматься наукой в их непростое время, он бы понял, что вперемешку с парфюмерными флаконами, пудрой и коробочками сухой туши на столе Хуа Бинаня стояли сильнодействующие яды и даже афродизиаки. Тогда он перебрался за его рабочий стол. Бумаги на столе лежали в каком-то непонятном, необъяснимом подобии порядка. Письма были рассортированы не по датам, не по адресантам и даже не по темам. Всё хоть и выглядело прибранно и аккуратно, но было начисто перепутано и не подчинялось никакой серьёзной системе. Но, лениво скользя по письмам и особо в них не вчитываясь, Мо Жань нахмурился в розовом и душном полумраке. «Иностранное правительство», «забрать Ши Мэя», «законопроект», «война», «нужно уезжать», «чёрный список», «Чу Ваньнин», «каталог для эвакуации», «проект театра». В сердце закралась тревога. Хотя он, конечно, не хотел лезть в его переписки, не хотел вскрывать все эти тайны, но рука всё равно невольно потянулась к этим жутким письмам. Хуа Бинань вёл свою закулисную игру, и кто знает? Может, если играть по его нечестным правилам, они тоже смогут спастись. Но не успели кончики его пальцев коснуться чёрной ленты, перевязывающей корреспонденцию, как за спиной у него раздался шумный и испуганный вздох Е Ванси. — Мо Жань… Кажется, я нашла. В её голосе сквозил ужас. Решив разобраться с письмами и шифрами потом, Мо Жань обернулся и подошёл к упавшей на кровать Е Ванси. Она не могла произнести ни слова, только смотрела своими распахнутыми глазами на три фотокарточки. Даже в полумраке покоев Мо Жань заметил, насколько она побледнела. — Что это? — он осторожно коснулся её дрогнувшей руки, надеясь успокоить. То, как всегда спокойная, всегда уравновешенная Е Ванси вдруг потеряла под своими ногами опору, вызвало в Мо Жане смутный иррациональный страх. — Юй… Юйхэн, — ей не хватило духу сказать это сразу. Не в силах смотреть на всё это, она отвернулась и тихо выругалась. Чем больше ударов пропускало сердце Мо Жаня, тем у́же становились его чёрные зрачки. Они угасали до тех пор, пока не сжались в точки, затерявшиеся среди грозовых туч внутри его радужки. Юйхэн. Чу Ваньнин. Униженный и оскорблённый. Все три снимка — ода похоти, которая гнилыми нарывами набухала на мерзком теле фотографа. Беззащитный Чу Ваньнин на этих отвратных снимках, кажется, не слишком сильно сопротивлялся, но Мо Жань уже научился различать его смущение от абсолютного, всепоглощающего отвращения к себе, к происходящему и к личности того ублюдка, что решил его шантажировать этими фотографиями. С жадностью, присущей обезумевшей голодной собаке, Мо Жань вглядывался в снимки, будто пытаясь найти хоть что-то, что смягчит ситуацию. Чтобы Ваньнин был прикрыт. Чтобы всё это имитировало пусть и провокационную, но всё ещё эротику, а не откровенное извращение. Он будто пытался найти хоть один аргумент против того, чтобы прямо сейчас пойти и вырвать Хуа Бинаню его гнилую глотку. Вот, значит, какую цену заплатил Чу Ваньнин за своего нерадивого ученика. Принёс в жертву свою чистоту, гордость и репутацию, будто они ничего не стояли для него, будто всё это не имеет для него значения. — Почему он… — Е Ванси постеснялась говорить правду. Рассматривая узорчатые тёмно-зелёные обои, она будто пыталась найти в декоративных завитках объяснение этому кошмару. — Ради чего?.. Мо Жань бы ответил, да только не хватило смелости. Ведь кому как не ему знать, насколько Чу Ваньнин может быть безрассуден и заботлив? Проклятье, Чу Ваньнин. Ты ведь не перед чем не остановишься, правда? Все эти годы, всё это долгое и запутанное время — не ты ли приглядывал за мной? Не ты ли ходил по пятам, рассматривая картину, а на деле — подслушивая, что за настроения царят в обществе, которое приняло меня? Не ты ли так боялся выставить свою заботу напоказ, что был согласен на столь ужасные поступки, подвергнуть свою жизнь и репутацию опасности, лишь бы защитить своего глупого ученика? Ученика, который даже не сразу смог тебе ответить. — Мо Жань? — Е Ванси всё же обернулась, услышав неожиданно мелодичный смех мужчины. — Ты в порядке?.. — В полном! Он хохотал так, что всё нутро начало резать от боли. То, что началось как маленькая усмешка, со скоростью пожара превратилось в лающий, громкий рёв, в котором грохотало всё его нутро. Чу Ваньнин. Ты и вправду неисправимый дурак. — Слушай, барышня Е, — лишь откинувшись спиной на этот приторный кокон из одеял, Мо Жань смог успокоиться. — Ты с собой спички носишь? Возможно, барышня Е уже давно смирилась с тем, что у её друга помутился разум. — Я не так часто курю, но… — она порылась в кармане брюк. — Да, парочка осталась. Как иронично, что этикетку к этому спичечному коробку когда-то нарисовал сам Мо Жань. На ярко-красном фоне — чёрные и бежевые квадраты, перекрывающие друг дружку, а возле углов — большой, зубастый завиток, похожий не то на цветок, не то на взмах крыла чудесной птицы. Иронично. — Ты не боишься, что запах останется? — Е Ванси обеспокоенно поднялась. Протянула руку Мо Жаню, и тот с ленцой за неё схватился. — Не-а. Он теперь вообще ничего не боялся. Если до этого он ещё хоть как-то пытался сдержать ситуацию, убедить себя, что всё не так страшно, что можно ограничиться всего лишь уничтожением тех материалов, которые так смущали Чу Ваньнина, то сейчас в его душе парила внеземная лёгкость. Шорох, с которым спичка чиркнула по коробку, звучал музыкой для его ушей. Он чуть не замурлыкал от удовольствия! — Мо Жань?.. — Е Ванси опасливо на него покосилась. — Такое маленькое, — снисходительно улыбнулся Мо Жань, наблюдая, как крохотное пламя танцует на длинной спичке. Оно и впрямь едва-едва тлело, но даже такого слабенького огонька хватило, чтобы в чёрных глазах Мо Жаня отразился свет. — Не вздумай!.. Е Ванси казалась напуганной. Она слишком хорошо знала темперамент этого человека, чтобы игнорировать пламя в его руке. Он разжал пальцы. Однажды Чу Ваньнин рассказывал ему, что в мире есть лишь две вещи, способные погубить искусство. Первая — это человеческое равнодушие. В миг, когда люди перестанут интересоваться собой же, когда они разучатся понимать универсальный язык творчества былых времён, искусство придёт в упадок. Никто уже не будет различать, где художник, стоя в толпе, кричит от одиночества и отчаяния, а где — просто декорация, лишённая каких-либо эмоций. Мо Жаню такой аргумент не понравился, и тогда он спросил: — Но разве художники рисуют не сами для себя? Какая тогда разница, что думают остальные? Чу Ваньнин тогда сидел в кресле, тихий, спокойный. Вечер тлел на горизонте, заливая гостиную золотом и багрянцем. На патефоне крутилась какая-то ненавязчивая пластинка с романсом. Если бы можно было притвориться, что они нормальные люди, то такой мирный и тёплый вечер стал бы самым желанным событием в любые времена. Он не стал его ругать за глупые вопросы. — Когда люди не могут договориться, — пространно начал Чу Ваньнин. — Они используют иной язык, язык искусства. То, что не подчиняется исключительно разуму и тем рамкам, которые люди сами для себя установили. Дальше мы будем понимать друг друга всё меньше и меньше, и если мы как человечество потеряем ничем не ограниченную способность обращаться к чувствам и сердцам друг друга, то жить нам останется не долго. Как это пессимистично. Мо Жань тогда откинулся на диване, растекаясь по старенькой обивке, упёр взгляд в потолок с изящной старомодной люстрой. Покачал ногой, закинутой одна на другую. Подумал. Чу Ваньнин, будучи человеком богатым и образованным, явно относился к искусству с этим неестественным возвеличиванием, возвышенностью, которая проводит границу между теми, кто творит из желания творить, а кто — из желания заработать. Хотя, честно говоря, как можно заработать на том, что не покупают? Что зависит от вольнодумных настроений общественности? Мо Жаню стало неуютно. Он хотел бы возразить, показать на себя и сказать, что вот он рисует не ради того, чтобы общаться с другими, а чтобы просто… Просто что? Заработать? Но по счетам платит не он, а чета Сюэ, бизнесмены. Тогда в золоте заката ему показалось, что торжествующие правдой глаза Чу Ваньнина вонзились в него, будто лучи уходящего солнца. Он был прав, хоть Мо Жань и не до конца это понимал. Тогда он с поджатым хвостом решил поменять тему. — Учитель, ты сказал, что причины две. Какая вторая? И тогда Чу Ваньнин выдохнул и взял со стола коробок спичек. Он выразительно потряс ею, и маленькие деревянные палочки зашумели в плену шершавого картона. — Более прозаичная. Огонь. — Огонь? — Мо Жань скептично изогнул тёмную бровь. Только что ведь говорили о высоких материях, разве нет? Однако Чу Ваньнин не посчитал нужным повторять очевидные вещи. Чтобы напомнить Мо Жаню о том, как губительна может быть природа, он тонкими белыми пальцами раскрыл коробок и чиркнул по его боку спичкой. Робкая вспышка света озарила его розовое от заката лицо, полное спокойствия, строгости и в то же время странного смирения. — Порез на картине, потёкшую краску и потёртость можно отреставрировать, — степенно объяснил Чу Ваньнин. — Но ты никогда не восстановишь то, что обратилось в пепел. Его изящная рука резко дёрнулась в воздухе. От чёрной спичечной головки взвилась струйка горьковатого дыма. Тени вновь улеглись на белоснежной коже Чу Ваньнина, но Мо Жань, почувствовавший странное, необъяснимое возбуждение, по-прежнему видел, как огонёк освещает его глаза феникса, так, будто спичка продолжала гореть. Все эти воспоминания промелькнули в зрачках Мо Жаня всего в одно мгновение. Крохотный огонёк, едва не угаснув, рухнул в шёлковые складки одеял перед ним, и лишь когда глаза Мо Жаня потухли он вернулся в реальность. — Мо Жань! — воскликнула Е Ванси. — Ты с ума сошёл?! Она отпрянула, когда между складок показался первый дым. Разгоралась постель неохотно, тяжело, но совсем скоро по драгоценной вышивке прошлись первые язычки пламени. — Уходим, — равнодушно бросил Мо Жань и, схватив остолбеневшую Е Ванси за руку, ринулся вниз по лестнице. Перепрыгивая ступеньки, они переругивались: Е Ванси — с осуждением, Мо Жань — с чистым смехом. Когда он увидел, что сжечь это место не составит труда, он почувствовал в груди такую лёгкость, что даже её одной бы хватило для того, чтобы унести его тело из этого проклятого дома. Если оставить в стороне всю эту боль, страх, недопонимания, то разве не свершилось сейчас то, чему Чу Ваньнин его учил? Он наконец-то прислушался к его советам. Наконец-то Мо Жань принял то, что он ему рассказывал. А потребовалось всего лишь сжечь дом одной гадкой змеи! Пламя губительно, пламя очищает. Пламя — это то, что погубит даже такую чернь, как Хуа Бинань. Хватаясь друг за друга, они с Е Ванси выбрались на улицу. Прыгая с окна, они, правда, зацепились ногами, поэтому кубарем прокатились по земле, ломая стебельки чахлых бледных цветов. Сейчас, под светом этой одинокой луны, укрытой покрывалом ночного неба, они уподобились маленьким детям, балующимся в клумбах. Прокатившись, Мо Жань наконец тяжело перевернулся на спину и замер. Лунный свет затекал в ямочки на его щеках и высветлял тёмные глаза до цвета прозрачного аметиста. Выплюнув пучок травы, которой она наглоталась во время падения, Е Ванси судорожно, всё ещё подрагивая от кипящего в крови адреналина, подскочила на колено и обернулась. Огонь ещё только распалялся в спальне, медленно и тягуче охватывая сначала одеяла, потом ковры, затем бумаги и в конце — всё остальное. Хотя она по-прежнему оставалась на стороне Мо Жаня и уже думала о том, как будет врать полиции в случае чего, всё же своим дружеским долгом она считала дать ему крепкую оплеуху. Одно дело эпатировать публику, но сжигать частную собственность?! Она посмотрела на лежащего на земле Мо Жаня. Он никак не реагировал на её тревоги и даже как будто бы не беспокоился — просто отдыхал на ложе из измятых цветов и с видом глуповатой собаки любовался огромной белоснежной луной, похожей на фарфоровое блюдце посреди чёрной скатерти. Ей нужно было его образумить. Сказать, что Хуа Бинань, конечно, извращенец и моральный урод, обесчестивший самую яркую звезду их небосвода, но в конце концов она поняла, что не может произнести ни единого слова. Это было бесполезно. Мо Жань лежал с видом блаженного, узревшего истину. Долгое время она гадала, что же за буря разворачивается в его груди, и молчала до тех пор, пока деревянные балки в доме не стали потрескивать от подступающего огня. Впрочем, отгадка нашлась сама собой. На самом деле ей не нужно было истолковывать взгляд Мо Жаня, потому что точно такой же она видела каждый день в своём зеркале. Наконец, она лишь тихо заметила: — Мо Жань, да ты влюбился. Он с усмешкой сел на холодной влажной земле и удовлетворённо увидел, что первые языки огня лизнули дорогущие парчовые шторы. — Не просто влюбился, — смешливо возразил Мо Жань. — Я уже люблю. Я полюбил ещё очень и очень давно. Просто понял только сейчас.