Декаданс

Услышав в замочной скважине скрип от старого ключа, Мо Жань против воли приоткрыл сонный глаз. Дверь тюремной решётки с противным скрипом начала съезжать в сторону, и Е Ванси, свернувшаяся клубочком на нарах и нашедшая в его коленях подушку, вздрогнула от этого звука и поёжилась. Бедняжка едва смогла уснуть после пережитого, так что Мо Жань не сдержался и сочувственно похлопал её по плечу, пытаясь приободрить. У него не было с собой верхней одежды, чтобы укрыть её от сырости и холода этой тёмной камеры, но он время от времени растирал её холодные плечи, пытаясь согреть хоть так. Раз уж по его вине они оба угодили сюда, то, вероятно, будет справедливо, если он хотя бы позволит ей немного отдохнуть. К сожалению, даже этот тихий и нервный сон не мог длиться вечно. — Прости, барышня Е, поспим на том свете. Когда они оба наконец сели нормально и протёрли глаза, первым они увидели не полицейского. Нет, полицейский как бледная тень жался где-то в углу, боясь даже слово произнести. Как и парочка гулящих девок, что пару часов безуспешно пытались строить Мо Жаню густо накрашенные глазки, и какой-то особо буйный любитель подраться на пьяную голову. Нет, весь этот контингент разъехался в стороны, пытаясь спрятаться в тенях. Первым они увидели Чу Ваньнина. И Чу Ваньнин намеревался придушить их обоих. — Ах… — Е Ванси даже не пыталась оправдываться, прекрасно понимая всю плачевность их положения. — Господин Юйхэн, п-приветствую. Тогда Чу Ваньнин молча шагнул в сторону, и из-за его спины выскочил бледный и взбудораженный Наньгун Сы. Разъяренный художник схватил Мо Жаня за грудки и встряхнул, как игрушку, но Е Ванси вовремя его оттащила. Тогда всё внимание Наньгуна переключилось на нее. Он взял ее за руки, целовал её озябшие пальцы, кричал на нее, набросил на нее свой шарф, успокоил, потом снова немного покричал, потом обнял… Его тоже можно было понять — не каждый день в его дом звонит капитан полиции и сообщает о том, что достопочтенная и скромная барышня Е, интеллигентка, сейчас за решёткой и подозревается в поджоге. — Мо Вэйюй, ты… — начал было Наньгун Сы, бросив на оцепеневшего Мо Жаня злой взгляд. Он был искренне убежден в том, что именно Мо Жань приложил ко всему этому хаосу руку. В конце концов, разве не Мо Жань вечно устраивает эти бордели в своём доме?! Разве не он напивается до такой степени, что путает чёрное с белым?! Но прежде, чем он стал распаляться дальше, его перебил ледяной и строгий голос: — Госпожа Е, вы свободны. Наньгун Сы, уведи её отсюда. Ох, он действительно был в ярости. Наньгун Сы отличался храбрым характером. Как и Е Ванси, он не боялся воплощать в своём творчестве дерзкие и новые идеи. Однако ни он, ни его наречённая не могли спорить с этой снежной лавиной, в которую превратился голос профессора. Им оставалось лишь сгорбиться и, вцепившись друг в друга, мышками проскочить в сторону открытой двери. Е Ванси, держа руку Наньгуна, на мгновение обернулась, чтобы пожелать Мо Жаню удачи, но та снежная глыба, нависающая над ним, так её испугала, что Е Ванси только прикусила язык. Однако Мо Жань всё равно заметил её доброе намерение и благодарно кивнул. Да уж, у бродяги с барышней получилась отличная дружба. Чу Ваньнин продолжал молча пилить его злым взглядом. Руки он скрестил на груди, покрытые корочкой губы поджал. Мо Жань не выглядел как человек, который о чём-то сожалеет, но всё же ему стало немного стыдно за то, что он так переполошил своего учителя. Нет, возможно… Возможно, раньше он бы посчитал, что Чу Ваньнин завёлся на пустом месте, переживая за свою драгоценную репутацию, но сейчас… Сейчас, когда Чу Ваньнин вновь пришёл за ним, Мо Жань не был уверен, что дело лишь в одной репутации. Те вечеринки, на которых он столько раз обижал его… весь тот алкоголь, который он при нём пил, как самое последнее отребье, все те пошлые шутки… А когда он укрыл его своим пиджаком, прекрасно понимая, что Мо Жань слишком напился, чтобы идти самостоятельно? А эти фотографии?.. Мо Жань устало прикрыл глаза. Чу Ваньнин, ты и впрямь сумасшедший. — Прости. Это единственное слово прозвучало так тихо и мягко, что Мо Жань сначала не поверил, что это именно он сказал. Но вместе с этим словом в груди появилась что-то такое лёгкое, что ему захотелось говорить это слово ещё, и ещё, и ещё. Оно подарило ему странную, сверхъестественную смелость, с которой он теперь мог смотреть на Чу Ваньнина без страха. Тот всё ещё сжимал губы и метал молнии, но глаза его широко распахнуты, кончики ушей едва-едва покраснели. Бедные продажные девицы уже зажмурились и заскулили, слишком боясь этого грозного человека, но Мо Жань не отводил взгляд. Он видел, что Чу Ваньнин растерялся, он видел, что Чу Ваньнин готовился к скандалу и очередной грязи. И Мо Жань повторил. — Прости. Я не думал, что всё выйдет… так. — «Так»? — А-ха… — Мо Жань улыбнулся. — Не хотел, чтобы ты волновался. Чу Ваньнин фыркнул и отвернулся. Кончик его хвоста вновь хлестнул во влажном вонючем воздухе. Вновь ярость и растерянность растекались вокруг него. Мо Жань слишком устал, чтобы много об этом думать, но вся это сцена что-то смутно ему напоминала. Он — виновник торжества. Вокруг продажные пьяницы и прочее отребье. А в центре стоит Чу Ваньнин, который вновь и вновь спускался за ним в пучины этих богаделен, чтобы вытащить его. Такой непривычный этому миру, такой особенный… И такой бесконечно одинокий. Сколько раз Мо Жань отвечал на его зов? Сколько раз он следовал за ним по тем дорогам, которые суждено пройти им двоим? Сколько раз, в конце концов, он говорил Чу Ваньнину слова «спасибо» и «прости»? Чу Ваньнин раздражённо шагнул в сторону выхода. Он дал взятку и освободил дурного художника, теперь его роль здесь закончена. Однако теперь Мо Жань не дал ему вновь уйти и затеряться в толпе. Ни разу за ним не последовавший, Мо Жань вдруг вскочил и ринулся за ним. На мгновение испугавшись, что Чу Ваньнин растворится в стенах полицейского участка, он схватился за его бледную руку, не желая так просто отпускать. Мо Жань знал, что Чу Ваньнин не любит грязь, а от Мо Жаня спустя сутки валяния по земле и пропитывания запахом нечистот в камере явно омерзительно несёт, но он не мог отпустить эту руку. Стыдно, страшно, но отпустить не может. Чу Ваньнин на секунду замедлил шаг. Мо Жань испугался, что тот сейчас вновь покажет характер и отчитает его, но вместе этого Чу Ваньнин лишь хмыкнул и пошёл дальше. И рука его держала руку Мо Жаня так крепко, чтобы он больше не смог потеряться в этом изменчивом мире. Однако именно поэтому Чу Ваньнин, уже направляющийся к входной двери, едва удержался на ногах, когда Мо Жань вдруг дёрнул его в сторону стола дежурного. — Мо!.. — Эй, где мои вещи? — угрюмо рыкнул Мо Жань на напрягшегося полицейского. — Давай, гони мой пиджак. — Мо Жань, перестань, — осадил его Чу Ваньнин. — Уходи, пока возможность дают. — Учитель, я обязательно уйду с тобой, но сначала — пиджак! Полицейский не сразу понял, о чём идёт речь. Вообще-то, он уже полностью витал в думах о том, на что потратит внушительную взятку, оставленную ему мрачным господином в белом, поэтому такая наглость со стороны арестанта его искренне возмутила. Только он начал тараторить о том, как неподобающе ведёт себя Мо Жань, как рядом с ним вдруг угрожающе обрушился кулак. Стол полицейского выразительно пошатнулся, разбрасывая бумажки и промасленную бумагу от закусок. А стоило ему взглянуть в лицо арестанта, и тщедушный служитель закона понял, что Мо Жань не постесняется сесть не только за поджог, но и за убийство. — Что в этом пиджаке такого? — нахмурился Чу Ваньнин, когда вещь всё же отдали Мо Жаню, и тот принялся с самым внимательным видом проверять карманы. — Тебе что, не хватает денег на одежду? — Нет, учитель, дело совсем не в пиджаке. И улыбнулся так очаровательно, что Чу Ваньнин постеснялся продолжать. Вдвоём они вышли на улицу, пропитанную сыростью от недавнего дождя и сереющими небесам. Жемчужный свет больно ударил Мо Жаню по глазам, а запах петрикора ворвался в лёгкие с такой силой, что Мо Жань против воли поперхнулся. Они шли в тишине, прерываемой гудками автомобилей, криками пропагандистов и шумом разговоров на летних террасах. Счастливое безвременье, в котором замер этот город, делало каждый день похожим на предыдущий, и всё же каждый раз звуки менялись. Темы для разговоров были одни и те же, но слова в них звучали всё же другие. Мо Жань лениво скользил сонным взглядом вокруг, удивляясь тому, как здесь много всего. Так много людей, так много мнений. Он каждый день выходил в город, и каждый день словно не замечал этого. Он мало кого уважал, ещё меньше с кем хотел просто поговорить. Все его близкие уже кем-то были заняты — Е Ванси отдала сердце Наньгуну, за Сюэ Мэном ухлёстывали братья Мэй. Даже одиночка Цзян Си, спутавшийся с этим подонком Хуа Бинанем, даже он кем-то жил и на кого-то рассчитывал. И так уж вышло, что рядом с Мо Жанем тоже всегда кто-то был. Не друг, не коллега, не учитель. Кто-то больший, кто-то, кто следовал за ним тенью и уберегал от невзгод. Теперь он наконец-то последовал за ним. — Голодный? — не оборачиваясь, спросил Чу Ваньнин. — Съел бы целую корову, — честно признался Мо Жань. Тогда Чу Ваньнин осторожно пошёл иным путём, утягивая вслед за собой Мо Жаня. Их руки по-прежнему держались друг за друга, будто Чу Ваньнин забыл отпустить, а Мо Жань решил не напоминать. Пошли дальше. Солнце постепенно клонилось к закату, поэтому вся мостовая под их ногами напоминала битое розовое стекло. — Хуа Бинань не будет выдвигать тебе обвинение, — тихо пробормотал Чу Ваньнин, и из-за этого Мо Жань против воли нахмурился. Тогда, почувствовав спиной этот угрожающий взгляд, Чу Ваньнин фыркнул. — Я тут ни при чём. — Впечатлился моим перформансом? — Мо Жань усмехнулся, но подавился словами, когда Чу Ваньнин обернулся и хлестнул по нему ледяным взглядом. — Это не смешно. Кто-нибудь мог пострадать. — Ты и пострадал. Я лишь сделал так, чтобы эта змея больше никого не травила своим ядом. — Мо Вэйюй, ты!.. Разозлённый Чу Ваньнин обернулся всем телом. Только сейчас Мо Жань увидел под его глазами тёмные синяки — свидетельства того, что Чу Ваньнин и глаз не сомкнул после того, как Мо Жань вдруг исчез. Но помимо ярости и осуждения в них было что-то ещё, что-то такое, что Мо Жань никогда не видел ни у себя в зеркале, ни у Ши Мэя, ни вообще у кого-либо, кто смотрел на него. Искреннее, ничем не прикрытое беспокойство. — А если бы вы не успели спастись? А если бы Хуа Бинань выдвинул тебе обвинение?! — заводился Чу Ваньнин всё больше и больше. — О чём ты думал?! — О тебе. Чу Ваньнин поперхнулся. Простота Мо Жаня совершенно его обезоруживала, а тот только и радовался тому, что раз за разом ледяная маска на лице учителя трескается. И совсем он не похож на статую. Статуи не злятся, не переживают и не вытаскивают его из тюрьмы. — Бесстыдство. Развернулся и пошёл дальше, в сторону моста. Мо Жаня за руку дёрнул требовательно, будто раздражаясь, что тот отстаёт. Снова пошли в тишине. Ресторан, в который Чу Ваньнин вёл его, находился за бурой рекой, пенящейся в своих неровных берегах. Она разделяла город на две части, и, судя по всему, Чу Ваньнин действительно хотел уйти подальше от своей мастерской, от пепелища и от офисов Сюэ. Тлеющее солнце неровно блестело на тёмных волнах, превращая и без того грязную реку практически в чёрную. Бог знает сколько из этих вод выловили самоубийц, утерянных вещей и контрабанды. По всем характеристикам это место было ужасным, но Мо Жань всё равно, будто баран, вдруг упёрся в мостовую своими крепкими ногами. Чу Ваньнин, всё ещё держащий его за руку, пошатнулся, будто ивовая ветвь, потревоженная ветром. — Мо Жань? Чу Ваньнин всё ещё немного злился, но всё же его голос уже тёк размеренно и сдержанно. Он, кажется, вообще не мог злиться на Мо Жаня долго, только делал вид, чтобы его репутация не пострадала больше нужного. Как же всё-таки Чу Ваньнин напоминает белого кота. От этой мысли Мо Жань как-то совсем по-детски усмехнулся, и со смехом увидел, что в голову Чу Ваньнину забрались ужасные подозрения — не сошёл ли ученик с ума? Но нет, ученик не сошёл с ума. Напротив, ученик чувствовал себя прозревшим. — Ваньнин, погоди. Чтобы не мешать горожанам, он осторожно поманил Чу Ваньнина к перилам. Изящная ковка изображала бегущих по воздуху мистических зверей, якобы оберегающих сохранность людей и успешную переправу через большой, чуть покачивающийся мост. Солнце золотило этих зверей, и мерцание на их стальных шкурах будто оживляло их. Да, пожалуй, это хорошее место. — Мо Жань, что случилось? Странная лёгкость поселилась в груди Мо Жаня с тех самых пор, как он взял руку Чу Ваньнина. На удивление всё то, что раньше вызывало у него вопросы, недоумения и ярость, теперь казалось таким же ясным, как и едва пробивающееся сквозь тучи солнце, жаркое и красное. Отпустив недоумевающего Чу Ваньнина, Мо Жань полез во внутренний карман своего пиджака. — Ваньнин, честно говоря я… я не очень хотел тебе это отдавать, — честно признался Мо Жань. Бумага под его пальцам трепетала, будто крылья пойманной бабочки. — Это родилось не в порыве что-то выразить и не в порыве… не знаю… творческого подъёма? Наоборот, я нарисовал это, когда мне было плохо. Чу Ваньнин замер. Руки у Мо Жаня тряслись. — Нет, правда, это сущий пустяк, — нервно хихикнул Мо Жань, чуть поглаживая аккуратно сложенный лист. — И я пойму, если тебе не понравится, но всё же… взгляни, ладно? С видом человека, приговорённого к смертной казни, Мо Жань протянул ему подарок. В шорохе, расцветшем на тонких пальцах Чу Ваньнина, он слышал всю накопленную им злость, всё расстройство и ненависть. Если бы Чу Ваньнин знал, как именно зародился этот рисунок, то принял бы он его так спокойно? Искусав губы, Мо Жань молчаливо наблюдал за тем, как Чу Ваньнин разворачивает потёртый бумажный лист. Первое время совершенно ничего не отражалось на его красивом лице — ни ярости, ни симпатии. Тихий взгляд, позолоченный закатом, скользил по дерзким, рваным линиям, которые небрежно сплетались в нечто единое, в нечто на удивление мягкое и… нежное? На рисунке схвачен чужой неспокойный сон. Человек на софе, борясь с горячкой, кутается в острые и шершавые линии пледа. Хотя вся фигура скрыта, всё же видно, с какой любовью, с каким вниманием художник её выписывал. Вот плечи чуть приподняты. Вот плед изгибает тонкое бедро. Волосы у спящего растрёпаны, но именно поэтому так выразительно его лицо — такое хмурое, но такое, несомненно, прекрасное и изящное. — Что это?.. Голос Чу Ваньнина звучал беспомощно и растерянно. Перед ним было не классическое полотно, не то, что обычно он рассматривает в своих статьях. В этом рисунке было что-то настолько интимное, что не поддаётся простому анализу в контексте современного искусства. Чу Ваньнин сглотнул. Его взгляд всего на секунду оторвался от рисунка, чтобы найти ответ у тихо улыбающегося Мо Жаня, и тут же вернулся обратно. На заднем фоне виден стол. На столе — букет лилий и конфетные фантики. — Мо Жань… Чу Ваньнин не хотел верить. Мо Жань знал это, видел, как забегали у Чу Ваньнина глаза, как побледнели его губы. Он точно знал, что на рисунке его мастерская, но кто этот человек в мехах? Кто привлёк внимание Мо Жаня настолько сильно, что тот нарисовал его сквозь свой кризис, кому он уделил столько внимания в обход желанному муралу? Мо Жань вздохнул, да так громко, что у Чу Ваньнина дрогнули плечи. — Ваньнин, слушай… Чтобы белый кот больше не сбежал, Мо Жань взял его за руки и шагнул ближе. Не так, как тогда, во время их злобного танца, а гораздо нежнее, тише, мягче. Будто успокаивая. — Честно говоря, я… я и вправду не образец для подражания, — тихонько начал Мо Жань. — И всё же… ты всегда за мной приходишь. Даже когда я кричал на тебя, прогонял или обижал. Почему? Чу Ваньнин молчал. Мо Жань не сдавался. — Я думал, что ты отказался от меня уже давно. — Я никогда от тебя не отказывался, — возразил Чу Ваньнин и тут же покраснел — повёлся на такую глупую провокацию, чем вызвал у Мо Жаня улыбку. — Хмф. Глупости. Ты слишком много думаешь. — Это я-то много думаю? — искренне рассмеялся Мо Жань и притянул Чу Ваньнина к себе ближе, уже за талию. — А кто ж меня научил так много думать? Уж не застенчивый ли профессор, который в первую встречу отчитал меня, художника, за то, что я не знаю никаких чужих работ? Чу Ваньнин покраснел гуще. Теперь он напоминал разрумянившееся яблоко. — Я что хочу сказать… Можешь не принимать от меня этот рисунок. Я просто подумал… ты же любишь графику? Нет, это не совсем графика, я знаю, просто… аргх, из-за этого мурала всё в голове перемешалось, прости. Я бы хотел посвятить тебе мурал, но пока есть только этот набросок. Лишь тогда между ними повисло тяжёлое молчание. Машины на мосту гудели и шуршали колёсами по мостовой, девицы цокали каблуками. Наконец, в глазах Чу Ваньнина мелькнуло нехорошее недоверие. Всё ещё находясь в плену рук Мо Жаня, он осторожно развернул чуть примятый лист бумаги и внимательнее вгляделся в линии. В отличие от других работ Мо Жаня, выплёскивающихся далеко за пределы полотна или бумажного листа, этот рисунок внезапно был заключён в чёрную рамку. Причём рамка эта была не типичных размеров, не по размеру листа. — Так это не… — тихонько спросил Чу Ваньнин и тут же осёкся. — Нет, не важно. Хороший рисунок. Но дрожь в его руках передалась Мо Жаню. — Ваньнин? Что такое? Не нравится? — будь у Мо Жаня собачий хвост, он бы уже в тревоге поджал его. — Мне нравится, просто… — Чу Ваньнин вздохнул и показал рисунок Мо Жаню. — Я не понимаю, откуда здесь это? Ты никогда и нигде не использовал рамку. Я поэтому и не дарил их тебе — они же утяжеляют твои работы, почему здесь?.. Мо Жань потупил глаза. На листе перед ним и впрямь была рамка, ограничивающая сюжет. А за листом — такое взволнованное и потерянное лицо Чу Ваньнина, не знающего, что ему думать. Мо Жань нахмурился и забрал листок, внимательно его изучая. Он и впрямь никогда так не делал. Честно говоря, он даже не задумывался об этом до тех пор, пока Чу Ваньнин не обратил внимание. Всё это просто нарисовалось само собой… Мо Жань редко анализировал собственные картины, он рисовал чувствами. Но тут маленькая идея, будто искорка, всколыхнула весь его разум. Вздыбив пыль под пятками, Мо Жань бросился в обратную сторону, к берегу. Чу Ваньнину не оставалось ничего, кроме как побежать за ним, ничего не понимая и — честно говоря — боясь понять. — Смотри же, Ваньнин, — со смехом протянул Мо Жань, выставив вперёд руки и распрямив листок. — Я ведь не просто тебя нарисовал. Лист в его руках, светясь на солнечных лучах, вдруг нашёл своё отражение в стене здания на противоположном берегу. Здание это обладало необычной архитектурой, и эта длинная вытянутая рамка, которую Мо Жань неосознанно положил на лист, идеально совпадала с параметрами одной из стен этого здания. — Я не просто тебя нарисовал, — тихо и воодушевлённо пробормотал Мо Жань, исступленно сравнивая спящего на бумаге Чу Ваньнина и размеры стены. — Я же… Я же эскиз к муралу нарисовал. Свет рассеивался сквозь пожелтевший лист, западая на самое дно зрачков Мо Жаня. Так его фиолетовые глаза, больше не замутнённые чернилами, впервые взглянули на то, что всегда было рядом с ним и что пробиралось ему под кожу вместе с желанием рисовать. Чу Ваньнин. Внезапно Мо Жань почувствовал такое веселье, будто и впрямь был сумасшедшим. Будто был сумасшедшим, узревшим какую-то недостижимую истину. Несколько дней назад он потратил целые сутки на то, чтобы попробовать нарисовать эскиз к своему муралу, хотя бы к одной стене. И как бы он ни пытался, как бы ни уговаривал свои руки чертить и штриховать, всё не ладилось, а то, что получилось в конце, оказалось лишь какой-то жуткой пародией на портрет. Но стоило ему всего один раз прикоснуться к рисунку в обители Чу Ваньнина… Стоило всего лишь подумать о нём, побыть причастным к его уязвимости и беззащитности, и проклинаемое им самим сердце само выдало сюжет. Прямо сейчас он стоял и смотрел на то, как идеально линии совпадали между собой, как пожелтевшая текстура листа сливается со штукатуркой на здании театра, позолоченной закатным солнцем. — Сон… — зачарованно провозгласил Мо Жань. — Точно, сон. Ты же сам говорил, — как безумный, он схватился ошеломлённого Чу Ваньнина за плечи. — Сон — переход между мирами. Наш мир и мир иной ведь отличаются, и сон — это пограничное состояние. Уже не живы, но ещё и не мертвы. Это… Это ведь идеально! Чу Ваньнин, твой сон! Ты в этом мире и ты в мире ином — вот, кто мне был нужен! Это всё ты… Это ты!.. Он говорил так быстро и так запальчиво, что совсем скоро ему совершенно перестало хватать воздуха. Горло охрипло, последний воздух сорвался с губ, но его глаза, эти жадные, вдохновенные глаза по-прежнему сияли, ловя каждую эмоцию на лице отчего-то замершего Чу Ваньнина. Всё внутри Мо Жаня хоть и болезненно, но вставало на свои законные места. Всё это время ему казалось, что всего одной детали не хватает, чтобы превратить его в настоящего художника, чтобы подарить ему то, что оживило бы его линии и наполнило их светом, подобных тому, что высвечивает изнутри эти янтарные глаза Чу Ваньнина. Но Чу Ваньнин никак не реагировал. Если сначала он молча терпел это безумство, то теперь, даже если и собирался что-то сказать, слова путались где-то на языке. Мо Жань присмирел. Сердце его колотилось так сильно, что он не сразу заметил отсутствие у Чу Ваньнина хоть какой-то реакции. — Ваньнин?.. — притихшим голосом спросил он. — Ты молодец, — бесцветно обронил Чу Ваньнин и отчего-то опустил подозрительно блестящие глаза. — Но разве Ши Мэй обрадуется, если ты нарисуешь не его? На Мо Жаня будто вылили ведро ледяной воды. Только что он радовался, как прозревший, и был готов объять своим сердцем весь этот прозрачный мир, но теперь он ошеломлённо замолчал, совершенно ничего не понимая. — Ши Мэй?.. — он глупо поморгал. — А… А причём тут Ши Мэй?.. Когда Чу Ваньнин поднял на него свои глаза, Мо Жаня передёрнуло. Чу Ваньнин всё ещё выглядел собранным и равнодушным, но уголки его глаз сильно покраснели, а губы дрогнули. Так смотрят на охотника олени, осознающие, что вот-вот их грудь разорвёт свинцовая дробь. И чем больше Мо Жань смотрел на такого Чу Ваньнина, тем сильнее ныло его собственное сердце. Испуганный, он обхватил смущённое лицо Чу Ваньнина ладонями, будто пытаясь удержать подле себя. — Ваньнин? Судорожный вздох сорвался с губ Чу Ваньнина, и всё же он продолжал смотреть на Мо Жаня со всей оставшейся у него гордостью и упрямством. — Разве ты не хотел посвятить мурал Ши Мэю?.. На какое-то мгновение Мо Жань подумал, что оглох. Он неверяще всматривался в лицо Чу Ваньнина, отчаянно пытаясь понять, что именно он говорит, пытался читать по губам. Но уже в следующую секунду все звуки, воздух и тяжесть собственных ошибок обрушились на него, подобно небесам, и он, пошатнувшись, только крепче вцепился в плечи разбитого Чу Ваньнина. Ему хотелось засмеяться. Злобно, нервно — не столь важно, главное, чтобы защитная реакция наконец пробудилась, отгородила его от неудобного вопроса. Но, быть может, в нём говорила столь редкая для него трезвость, или же осознание собственных ошибок наконец смирило его нрав. Именно поэтому он не стал ни смеяться, ни кричать. Наверное, впервые в своей жизни он не отреагировал на слова Чу Ваньнина, будто сухая листва на огонь, а наконец-то попробовал его услышать. Ши Мэй, значит… Ши Мэй, безусловно, славный юноша. Красивый, обаятельный, нуждающийся в покровителе. И когда-то Мо Жань даже желал стать таким покровителем, хоть у него и не было ни денег, ни влияния. Когда он только-только стал играть в художника, он уцепился за популярную в некоторых кругах идею музы. Прекрасного неживого образа, что вдохновляет творца на искусство. Уподобившись другим художникам, Мо Жань нарёк своей музой Ши Мэя, особо не думая. Вообще-то, он даже не спросил его, но Ши Мэй и не возмущался. Он в принципе редко получал от него какие-то живые реакции. Всегда спокойный, всегда милый… Но больше ничего. Мо Жань не сомневался, Ши Мэй — неплохой человек. Но когда он увидел те письма Хуа Бинаня, он понял, что эта пташка уже давно ведёт свои закулисные игры и обладает чем-то большим, чем милое личико и хрупкое тело. Но, к своему удивлению, Мо Жань понял, что ему… Просто не было до этого никакого дела. Он забыл Ши Мэя также быстро, как и увлёкся им. И пока Чу Ваньнин не спросил, он и не вспоминал об этом, что, вероятно, должно было сделать его человеком злым или подлым, но… Говоря по правде, разве Ши Мэй и Мо Жань когда-нибудь переступали черту просто знакомых? Да, говорили они много, баловались на пьянках, ходили на выставки… но у них не совпадали вкусы в живописи, жизненные пути. Боги, Мо Жань даже не знал, какая у Ши Мэя любимая еда. Ши Мэй, в общем-то, тоже не знал, что Мо Жаню больше нравится уголь и чернила, а не масло. Мо Жань навязал им узы музы и творца, но по сути… Между ними не было совершенно ничего. Обманчивая идея давала Мо Жаню ложное чувство безопасности. И когда рисунок не шёл, а творческие кризисы заливались портвейном, он не думал о том, что просто муза-то на самом деле его не вдохновляет — или он ею не вдохновляется. И эти последние пару дней… Разве нашлось в них место для Ши Мэя? Разве в сердце у Мо Жаня действительно крепнет любовь к нему? Он долго молчал. Настолько долго, что Чу Ваньнин начал ощутимо нервничать в его руках. Он всё ещё не отрывал глаз от лица Мо Жаня, пытаясь уловить тончайшие тени на нём, понять, что тот на самом деле думает. Наконец, Мо Жань тяжело и медленно вздохнул. Он не знал, как сказать проще, поэтому решил сказать правду: — Ши Мэй… симпатичный, — спокойно начал Мо Жань и с грустью заметил, как Чу Ваньнин поджал свои губы. — И я желаю ему хорошей судьбы, но… не со мной. — Не с тобой?.. — Вообще-то, я думаю, что ни мне до него, ни ему до меня нет совершенно никакого дела. — Мо Жань! Чу Ваньнин побледнел, изумлённо теряясь в догадках. Признание Мо Жаня походило больше на бред безумца. Разве можно так просто отказаться от своей музы? Мо Жань больше не мог выносить такой пронзительный, залезающий прямо под кожу взгляд, так что он просто со всей силы прижал к себе Чу Ваньнина и уткнулся лицом в его напряжённое плечо. Так близко, чтобы сердца бились в едином ритме. — Наверное, я плохой человек, — признался Мо Жань осипше и слабо. — Но я и вправду не люблю Ши Мэя. Никогда не любил. Как и он меня. Мы… мы, наверное, друг другу симпатичны, но никому из нас до другого нет дела. Чу Ваньнин… В этой жизни, пожалуй, только тебя я могу назвать близким. Ты уж прости. Чу Ваньнин молчал, осмысляя тихие признания Мо Жаня. Сейчас это был не тот бойкий и дерзкий юноша, громящий мебель на попойках и приглашающий повдыхать сладкий опиум, сейчас это был немного потерянный, но по-настоящему искренний юноша. Это был Мо Жань. Наконец, Мо Жань сквозь забытие почувствовал, как его затылка мягко коснулась чужая ладонь. Тонкие, белоснежные пальцы принялись медленно и методично массировать ему голову, будто пытаясь рассеять тревогу. — Я не считаю тебя плохим человеком, — ответил Чу Ваньнин после долгого молчания. — И никогда не считал. А если кто-нибудь когда-нибудь тебе так скажет, то придётся и мне стать плохим человеком. — Чу Ваньнин, ты?.. Он тяжело вздохнул и чуть похлопал Мо Жаня по крепкой спине. Такой большой и рослый, а успокаивать нужно как ребёнка. Но чувствуя, как это раскалённое тело прижимается к нему, Чу Ваньнин не мог на него злиться. Не по-настоящему. И сейчас, когда этот мужчина так доверчиво жался к нему и изливал свою душу — не в истерике, не в алкогольном опьянении, а искренне, вдумчиво и взволнованно, Чу Ваньнин не мог отказать ему во взаимности. Поэтому, прикрыв глаза, он тихо шепнул: — Мо Жань, ты же знаешь. Я всегда на твоей стороне. Вот так просто… И вместе с тем в этих словах было всё, в чём Мо Жань нуждался. Они всё ещё стояли на берегу, обдуваемые стылым ветром и дорожной пылью. Мимо носились люди, дворовые кошки и автомобили. Суетой полнился город, слишком занятый и слишком большой, чтобы заметить двух отстранённых от мира мужчин у моста. Возможно, свидетельницей им могла бы стать река, но её бурые неспокойные воды ничего не отражали и всё так же бились о подводные камни. Даже солнце зашло, снова спрятавшись за серыми тучами. Они остались одни. Единственным, что смогло их выдать, стали их тени, исчезающие с той же скоростью, с которой путалось в небесах солнце. Они были рассеянные и перепутанные, поэтому трудно сказать, что конкретно они выражали. Фигуры в этих тенях вцепились друг в друга, слившись во что-то единое и монолитное. Но тени эти так вытягивались по мостовой, что всё же одну деталь можно было разглядеть. То, что тени слились в поцелуе.