Pain. Punishment. Guilt. Atoni(sh)ment.

Когда он ушел, она осталась одна в коридоре. Тревога подступила к горлу, холодная и знакомая. Но под ней шевелилось другое чувство — лихорадочное, почти маниакальное возбуждение. У нее теперь была цель. Миссия. Она была кому-то нужна. Она достала коммуникатор, ее пальцы дрожали. Она нашла имя «Маттео» в списке контактов. Сообщение, которое она ему отправила, было таким же фальшивым, как и ее улыбка вчера Карен Симмон. Ямада: Привет. Прости, что вчера была резкой. Перегорела. Твой коветон еще принимает? Она нажала «отправить» и почувствовала, как что-то внутри щёлкнуло, сдвинувшись с места. Выглядело это конечно подозрительно. И самое ужасное было в том, что ей это понравилось. Потому что это было хоть какое-то чувство. А чувствовать что-то — это лучше, чем чувствовать ничего. Ответ пришёл почти мгновенно, словно он дежурил у экрана, уставившись в него своими широкими, честными глазами. Ямада представила его — лёгкий румянец на щеках, взгляд, полный глупой, щенячьей надежды. Милый зайчик. Его нужно дёргать за уши, пока он не запищит. Нет, остановись. Маттео: конечно, принимаем! Я очень рад, что ты спросила! Сегодня как раз неформальная встреча в библиотечном крыле, можем поговорить ☺ Смайлик. К чёрту этот ебучий смайлик. Она судорожно закусила губу до крови, ощущая медный привкус. Это было слишком просто. Слишком чисто. Её грязь начинала липнуть к этому кристальному наиву, и от этого её тошнило и возбуждало одновременно. Её внутренности скрипели, как несмазанные шестерёнки. Иди. Сделай это. Для него. Потому что он попросил. А этот... он просто разменная монета. Все в этой жизни кого-то используют. Ты просто научилась играть по их правилам. Ты становишься взрослой, сучка. Встреча была в уютном углу библиотеки, пропитанной запахом старой бумаги и воска. Маттео сидел, ожидая остальных, выпрямив спину, как на параде, и свет от настольной лампы делал его волосы похожими на дешёвый ореол. Он улыбался, но в его ангельских глазах читалась неуверенность — он помнил её резкость, этот привкус псины, что она всегда несла на себе. —Я…я рад, что ты здесь, — начал он, и его пальцы нервно переплелись, будто молясь. Говори. Просто говори. Спроси о чатах, о грантах. Сделай это. Но слова застревали в горле, превращаясь в ядовитый ком. Вместо них вырвалось, сорвавшись с ее глухого внутреннего рыка —Почему ты вообще со мной возишься? Маттео смутился, его уши покраснели. —Ты показалась... интересной. И одинокой. Как и многие здесь. Как и в других коветонах мы стараемся помогать... Одинокой. Слово ударило, как плеть по голой коже. Он видел не её демона, не её силу. Он видел жалкую, одинокую девочку. Ярость, внезапная и ослепляющая, вспыхнула в ней, затопив всё чёрной, едкой смолой. Он тебя жалеет. Жалеет! —Вы значит в вашей «гармонии» только и делаете, что обсуждаете, кому из убогих помочь? — её голос прозвучал резко, сорвавшись с цепи. — У вас, наверное, целые чаты на эту тему, да? Кто сегодня как подавился своим одиночеством? Кого следующего будете «спасать» своим сладким ядом? Маттео отпрянул, словно её слова были плевком серной кислоты. Его улыбка погасла, сломленная. —Нет... то есть, да, у нас есть общий чат, но мы там... делимся мыслями, поддерживаем друг друга...— он замолчал, смотря на неё с искренним, животным недоумением и обидой. —Я не хотел тебя обидеть. Я просто... хотел помочь. Его слова, тихие и беззащитные, повисли в воздухе. Они не отскакивали от её брони, а просочились сквозь щели, как ледяная вода, размывая грязь и ярость. Ямада замерла, глядя на него. На его побелевшие губы, на дрожащие ресницы. Он не злился. Он был... ранен. Искренне. Из-за неё. Внутри всё перевернулось и провалилось в тартарары. Тот самый едкий голос, что секунду назад требовал сломать его, вдруг смолк, заткнутый волной жгучего, унизительного стыда. Что ты делаешь? Он же просто... хороший. Он тебе улыбался. Он первый подошёл. Он не виноват, что у тебя в голове свалка, а в груди — выжженная пустота, в которой воют все черти этого города. Её собственная резкость отозвалась в ней физической тошнотой. Она не хотела его обижать. Ей, чёрт побери, нравилось, что он такой — чистый, тёплый, как солнечный зайчик на стене в пасмурный день. Но что-то внутри рвалось наружу, царапалось и било по стеклу, пытаясь разбить эту идиллию, потому что не верило, что имеет на неё право. — Чёрт... — выдохнула она, и её голос сломался, как сухая ветка. Она провела рукой по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы. — Маттео, я... —Она не знала, что сказать. «Извини» звучало бы фальшиво, как монета, брошенная нищему. Объяснять было нечего. Вместо этого она сделала шаг вперёд, её рука сама потянулась к нему, будто против её воли, и она потрепала его по светлым, мягким, как пух, волосам. Жест был неуклюжим, угловатым, слишком резким для утешения и слишком нежным для насмешки. Прикосновение обожгло. —Не забивай голову, — прохрипела она, отводя руку, как от раскалённого металла. Ей до боли хотелось этого прикосновения — простого, человеческого, не несущего ни вызова, ни скрытого смысла. Но получилось как всегда — неловко, странно, будто она погладила дикое, пугливое животное и не знала, что делать дальше. Маттео вздрогнул от неожиданности, его глаза широко распахнулись. Он не отстранился, но и не расслабился. Просто смотрел на неё, и в его взгляде читалась полная, оглушающая растерянность. Тишина стала неловкой, странной и невыносимой, задание Ичиро провалено. Наверное, это нехорошо. Но сейчас – не суть. —Ладно... мне пора, — выдавила она, разворачиваясь. Нужно было бежать. Прямо сейчас. Пока этот стыд не разъел её изнутри, и она не взорвалась. — Ямада, — он окликнул её, всё так же тихо, словно боясь спугнуть. — Вход в коветон... он всегда открыт. Если... если захочешь. Она не обернулась, только кивнула, чувствуя, как по щеке скатывается предательская, солёная капля. Чёрт. Чёрт возьми. Чёртова пустота. Выскочив вихрем из этой библиотеке, оставив его в оазисе спокойствия, которое сама же и осквернила, Ямада знала – Ичиро ее возненавидит. Будет разочарован, упрекнет, бросит. Но мысль о том, что она может снова увидеть эти глаза… Добрые. Наивные. Глупые, до тошноты, жгло изнутри сильнее любого провала. Ямада судорожно вытерла лицо рукавом и ускорила шаг. Почти побежала. Нужно было найти Ичиро. Сказать ему, что ничего не вышло. И, может быть, просто постоять рядом, в той тишине, которая не требовала быть нормальной. Она нашла его в пустой аудитории, где он расставлял стулья и прибирался. Он был один, и в свете, падающем из высокого окна, его фигура казалась еще более худой и хрупкой. —Ямада? — спросил он, не оборачиваясь, будто почувствовал её присутствие. — Как дела? Успела поговорить с милашкой? Ямада остановилась у двери, сжимая ремень своей сумки так, что костяшки побелели. — Не вышло. Я…накричала на него. Всё испортила. Он наконец повернулся. Но на его лице не было разочарования. Была та же усталая понимающая нежность, что и всегда. — Пустяки. Он не тот человек, с кем стоит заигрывать. Слишком хрупкий. — Он подошёл ближе и, не глядя ей в глаза, поправил оторванную нитку на её рукаве. — Жаль, конечно. Но не страшно. Информация — она как река, найдёт другую щель. Её дыхание перехватило. Он не ругал. Не винил. Не спрашивал почему кричала. Принял? Как данность? Как часть её? Это было почти страшнее, чем если бы он злился. Потому что это значило, что он видел её насквозь и видел даже это — её неспособность справиться с самой собой. Либо ему просто насрать. —Извини, — прошептала она. —Не принимай все так близко к сердцу — он усмехнулся — оно не бесконечно. Она вывалилась из класса, чувствуя себя выжатой, как лимон, брошенный на асфальт после жаркого дня. Внутри всё было перекошено, скручено в тугой, болезненный узел. Ей нужно было куда-то деться, спрятаться от этого давящего, непонятного чувства — смеси стыда, злости и какой-то щемящей пустоты, которую невозможно заткнуть. Ямада направилась в двор академии, в то место, куда, казалось, можно спрятаться в такое время. Между корпусами чахли несколько полумёртвых деревьев с пышными рыжими листьями, а скамейки были щедро украшены засохшими подтёками птичьего помёта, словно современная инсталляция на тему «безысходность». Идеально. Едва дрожащими пальцами она успела достать сигарету и прикурить, как из-за угла, словно тень, материализовался он. Рендалл Иронвейл. Он шёл неспешным, целевым шагом хищника, знающего каждый сантиметр своей территории. Его взгляд, жёлтый и не моргающий, медленно приковался к ней, с самого начала. Он не выглядел удивлённым. Скорее... словно вышел на запланированную встречу, на которую она, дура, сама же и пришла. —Каяши, — произнёс он, останавливаясь в двух шагах. Его голос был низким и ровным, как гул трансформатора, без единой эмоции. —Полагаю, стоит спросить. Зачем Мису втянул тебя в свою интригу с мальчишкой из «гармонии»? Лёд пробежал по спине, сковал мышцы. Он знает. Чёрт возьми, он знает. Как, блять? За мной следят? Или он просто всё видит и контролирует? Она затянулась, пытаясь скрыть дрожь в руках, выдавая себя с головой. —Не знаю, о чём ты, — выдавила она, и голос прозвучал хрипло и фальшиво, как скрип несмазанной петли. —Не трать моё время, — он не повысил голос, но каждое слово било точно в цель, как пуля. — Я видел, как ты уходила от библиотеки, где грело́ собрание коветона. Видел твой вид. И видел, как ты потом, не меняя направления, пошла прямиком к Мису. — он скрестил руки на груди, и эта простая поза казалась непреодолимой стеной. —Информация — это валюта в их семье. Что он хотел? Узнать про их архивы? Про старые гранты? Про то, что ангелы-идиоты болтают в своих уютных чатах?

Ямада онемела. Он говорил так, будто присутствовал незримым духом вчера в пыльной гостиной Ичиро, читал их разговор по губам, которые произносили эти самые слова. —Он просто... попросил поговорить, — выдавила она, понимая, насколько это звучит жалко и глупо, как оправдание пойманного за руку ребёнка. Рендалл коротко кивнул, как будто получил ожидаемое, ничтожное подтверждение. —Так и есть. Слушай, Каяши. Демоны Мису — это не весёлый театральный кружок. Это гнездо змей, у которых за плечами поколения интриг. Их интересы редко совпадают с уставом академии или чьим-либо душевным спокойствием. — Он посмотрел на неё прямо, его жёлтые глаза были холодны и ясны, как стёкла шлема. — Мне всё равно, чем вы там занимаетесь. Пока это не угрожает порядку. Но если их «любопытство» к старым текстам перерастёт во что-то большее, это станет проблемой. Для всех. Включая тебя». —он сделал паузу, давая словам, тяжелым свинцом, осесть в её разуме. —Я не предлагаю тебя шпионить. Я предлагаю подумать. Если увидишь или услышишь что-то... выходящее за рамки обычного фамильного безумия, — он чуть скривил губы, это было похоже на подобие усмешки, — имей в виду, что есть те, кому об этом стоит знать. Ради твоей же безопасности. Пока она ещё хоть чего-то стоит. Это не было предложением дружбы. Это был холодный, прагматичный расчёт, констатация фактов. Но в его словах была неприятная, звенящая правда, от которой некуда было деться. Ичиро был тёплым, понимающим, но он был Мису. А Рендалл был... Рендаллом. Занозой в заднице и грозой порядка. Сука. — Я… я подумаю, — хрипло сказала она, и это была не ложь. Она действительно подумает. О том, в какую чёртову дыру она влипла. Это немного не то внимание, которого я хотела. —Хорошо, — он кивнул, и его миссия, похоже, была выполнена. Никакого лишнего напряжения. —Удачи, Каяши. Он развернулся и ушёл так же бесшумно и неотвратимо, как и появился, оставив её одну с догорающей сигаретой, едким дымом в лёгких и стойким ощущением, как почва уходит из под ног, увлекая её за собой в какую-то новую, неведомую игру, правила которой она не знала, а раздавал их, похоже, член студ.-совета.