Pain. Punishment. Guilt. Atoni(sh)ment.

Вечерний свет лился через окно гостиной, окрашивая легкую пыль в золото. Акиро стоял у стола, раскладывая папки с документами. Воздух пах чаем и старым деревом. Дверь квартиры открылась без стука — только Карен могла себе это позволить. Она вошла, сняв белое пальто, под которым угадывалась строгая форма студенческого совета. Её алмазные глаза мягко светились в полумраке. —Привет, Аки. — Её голос был тёплым, без намёка на холодность, которую она демонстрировала в академии. — Опять погружён в работу? Даже дома? —Вердигон не спит, а значит, и я тоже, — он отложил папку. —Чай? —С радостью. Он налил ей чашку. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Никакого напряжения, лишь давняя привычка. —Как твоя сестра? — спросила Карен, пригубив чай. —Осваивается? —Сложно сказать. — Акиро усмехнулся. — То впадает в эйфорию, то ходит, как приговорённая. Вчера весь вечер молчала, сегодня с утра исчезла в академии. Демоническая натура, что поделаешь. Карен кивнула, не выражая удивления. —У демонов это часто бывает. Особенно у тех, чья природа... сложнее. Эмоциональные качели, импульсивность. Им тяжело в системе, где всё построено на самоконтроле. —Система... — Акиро с долей раздражения провёл рукой по волосам. — Иногда мне кажется, вся ваша академия — просто полигон для отработки расового этикета. Общие лекции, где все сидят по своим углам и стараются не дышать друг на друга. Смешанные проекты, где каждый подсчитывает, не слишком ли он «снизошёл» к партнёру. Странно это. —Это необходимо, — мягко возразила Карен. — Без структуры бардак поглотит всё. Представь, если бы херувим вздумал подчинять себе волю других рас, ссылаясь на «защиту». Или если бы демон «гордыни» решил, что его статус позволяет ему игнорировать законы. Классификации существуют не просто так, Аки. Они — каркас, часть нас и природа. — Каркас, — он скептически хмыкнул. — Или обязанность? — Для некоторых — и то, и другое, — её взгляд стал понимающим. — Особенно для полукровок. Или для свойственных природ. Ямаде, вероятно, трудно. Карен произнесла это ровно, без намёка. Просто констатация и сочувствие. Акиро на мгновение замер, его взгляд стал острее. Она знала. Конечно, знала. Он никогда не скрывал от неё чего-то личного. И то, как Карен спокойно все принимала — не как порок, а как данность, — всегда вызывало в нём смесь благодарности и легкой настороженности. —Она справляется, — сказал он, отводя взгляд. — Как может. —Я знаю. Ты хороший брат. — Карен тепло улыбнулась и поставила чашку. — Кстати, о системе. Ты слышал о новом указе совета? Следующий набор в «Люминис» планируют разделить не только по расам, но и по классификациям. Чтобы «минимизировать конфликты». Акиро фыркнул. —Идеальная почва для новой сегрегации. Вампиры «эмпуса» будут жить отдельно от «сангвиников», чтобы не смущать их аристократические чувства? А как же ты? —Примерно так, — Карен вздохнула. — Но что поделать? После инцидента с тем лисом, который едва не разнёс общежитие в прошлом семестре, совет ищет способы усилить контроль. —Контроль, — Акиро покачал головой разводя руками. — Иногда мне кажется, мы так боимся собственной сути, что готовы запереть её в самые тёмные углы. И тогда она находит выход... другим путём. Он посмотрел в окно, где зажигались огни Вердигона. Город, полный секретов, которые не вписывались ни в одну классификацию. Как и его сестра. Как и он сам. Щелчок замка. Толчок. Дверь открылась с лёгким скрипом, впуская в квартиру запах ночного города и чужих духов. Ямада вошла, скинув на пол сумку с таким видом, будто это отрубленная голова. Её взгляд скользнул по Карен, и всё её существо словно на мгновение покрылось инеем. Идиллия. Две красивые куклы в её гостиной. Одна — её брат. Другая — та, кто могла бы им стать, если бы мир был справедливым и скучным. ─Аки, ─ её голос прозвучал ровно, но без тепла. Затем она подошла к брату и, не колеблясь, прильнула к нему, касаясь губами его щеки. Быстро, по-сестрински, но с какой-то подчёркнутой, почти демонстративной нежностью. ─Соскучилась. Акиро слегка отстранился, но не сопротивлялся. В его глазах мелькнуло привычное раздражение, смешанное с усталой покорностью. — Кей. Ты помнишь Карен. — Конечно, — Ямада повернулась к вампирше, её улыбка была холодной и идеальной, как ледяной узор на стекле гробницы. — Донна Симмон. Как поживает студенческий совет? Всё ещё играете в полицию мыслей и ищете пропавшие книжки? Карен ответила ей той же ровной, вежливой улыбкой, но её алмазные глаза на секунду стали пристальными, как у энтомолога, рассматривающего редкий, ядовитый вид жука. — Боремся, мисс Каяши. Как и со многими другими... непредвиденными обстоятельствами. Рада видеть, что вы с братом так близки. Это трогательно. — О, мы всегда были близки, — Ямада легко ответила, её пальцы впились в рукав Акиро, словно когти. — Он же мой единственный близкий. Практически сиделка. И дрессировщик. И жертва. Акиро аккуратно, но твёрдо высвободил рукав. Его движение было отточенным, как у хирурга, извлекающего занозу. —Карен пришла по делу. — Конечно, по делу, — Ямада отпустила его и шагнула к холодильнику, спиной к ним, демонстративно разрывая пространство их уютной беседы. — У вас же всегда «дело». Никогда просто так. Никогда просто потому, что скучно или одиноко. Она достала сок, громко хлопнув дверцей, словно захлопывая крышку гроба. В её позе, в резких, угловатых движениях читалась не детская ревность, а холодная, собственническая ярость. Это был не каприз. Это был территориальный спор. Карен наблюдала за этим с лёгкой, неизменной улыбкой, но в её взгляде промелькнуло понимание. Она видела не просто капризную сестру. Она видела динамику, которую невозможно было вписать ни в одну расовую классификацию. — Мне пора, — сказала Карен, направляясь к выходу с грацией кошки, покидающей помещение, где пахнет псиной. На пороге она обернулась. — Акиро, подумай над тем, что мы обсуждали. И, мисс Каяши... берегите себя. В этом городе даже стены имеют уши. А некоторые из них — и клыки. Дверь закрылась. Ямада стояла, сжимая бутылку с соком так, что пластик затрещал, а костяшки побелели. — Какие книги? — спросил Акиро, его голос прозвучал устало, как у человека, который уже проиграл битву, которую даже не начинал. — Неважно, — она швырнула бутылку в раковину, где она с грохотом отскочила. — Просто... не проводи с ней так много времени. Ладно? Она снова подошла к нему, на этот раз обняв за талию и прижавшись щекой к его спине, впитывая его тепло, его запах — запах дома, опеки и тюрьмы. Его спина напряглась, стала твёрдой, как камень. Он не ответил. Но и не оттолкнул. Они застыли в этом молчаливом противостоянии, в этом токсичном танце, который для Ямады был единственной территорией, на которой она чувствовала себя по-настоящему живой. Акиро медленно, с нечеловеческим усилием разжал её пальцы и отступил на шаг. Воздух в комнате стал густым и тяжёлым, как сироп из сожжённых нервов. Его голос был тихим, но в нём зазвучала сталь. Сталь, отточенная годами подавленной ярости. — Не преувеличивай. Она фыркнула, отступая к дивану, и плюхнулась на него, демонстративно развалившись, выставляя напоказ свою хрупкость, как оружие. — В смысле? Ты мой брат. Разве я не могу быть рада тебя видеть? — Она говорила с преувеличенной невинностью, но её глаза, холодные и насмешливые, выдавали её. Это была проверка на прочность. Вечная проверка. Зацепись. Укуси. Заставь почувствовать что-нибудь. — Ты прекрасно понимаешь, о чём я — Он не стал развивать тему, повернувшись к столу с документами, к своему упорядоченному, бумажному аду. — Карен — моя коллега. И подруга. И я не собираюсь отчитываться перед тобой за каждую минуту, проведённую в её обществе. — О, «подруга», — она протянула слово, наполняя его ядовитым, сладким смыслом, как цианистый калий в сахарной пудре. — У тебя много таких «друзей»? Красивых вампирш-аристократок, которые заходят поболтать вечерком, пока твоя ненормальная сестра таскается по чужим домам? Спина Акиро напряглась так, что лопатки выступили под тканью рубашки. Он молча перекладывал бумаги, и по тому, как хрустели листы под его пальцами, было ясно — он на грани. На той самой грани, где ангельское спокойствие трескается, обнажая что-то тёмное и запретное. — Это не твоё дело. — Всё, что касается тебя — моё дело! — она вскочила, и голос её сорвался в визгливый шёпот, полный давней, детской обиды. — Я твоя семья! А она кто? Она просто... — Она просто ведёт себя как адекватный взрослый человек! — он резко обернулся, и в его глазах вспыхнуло то самое пламя, которого она так жаждала. Не холодное отстранение, не усталая покорность. Живой, настоящий, яростный гнев. — А не как избалованный ребёнок, который пытается воткнуть флаг собственности на всё, что видит! Ямада застыла, её грудь тяжело вздымалась, выстукивая дикий, ликующий ритм. Да. Да! Вот оно. Не равнодушие. Не молчаливое осуждение. Жар. Нечто реальное. Он смотрел на неё не как на проблему, а как на женщину. Опасную. Ненормальную. Его. Она медленно улыбнулась, уголки губ поползли вверх в жутковатой, довольной ухмылке, обнажая слишком ровные зубы. — Хорошо, — прошептала она, впитывая его гнев, как наркотик. — Хорошо, Аки. Она повернулась и пошла в свою комнату, оставив его одного с его документами и кипящей яростью. Дверь в её комнату закрылась не с грохотом, а с тихим, но выразительным щелчком, который прозвучал громче любого хлопка. Акиро провёл рукой по лицу, сжав веки, пытаясь загнать обратно демонов, которых она так искусно выпускала на волю. Потом его взгляд упал на папку с документами по «Проекту Единство». На самой верхней лежала служебная записка, помеченная грифом «Совершенно секретно». Краткая сводка по семьям, представляющим потенциальный риск. Среди прочих была между делом и фамилия Мису. Он медленно подошёл к двери её комнаты и постоял мгновение, прислушиваясь к тишине за ней. Потом тихо постучал. — Кей. — Пауза. — Молока ты так и не купила. Из-за двери донёсся приглушённый, влажный звук — будто она что-то швырнула в стену. Затем её голос, сдавленный яростью и странным, влажным торжеством: — Соси свою вампиршу, если хочешь молока. Уголок рта Акиро дёрнулся. Не в улыбке. Скорее в нервном тике, сдерживаемой ярости. Он отвернулся от двери и потянулся за ключами. — Иду в магазин. Не запрусь на ночь. Ответом ему была оглушительная тишина, густая и сладкая, как яд. Он вышел из квартиры, и щелчок замка прозвучал неожиданно громко в пустоте прихожей. Ямада лежала на кровати, уставившись в потолок, где трещина расходилась лучиками, как паутина. В груди всё ходило ходуном — обида, злость, и подлая, щемящая радость от того, что она сумела вывести его из себя, заставить его гореть. Он ушёл. Но он вернётся. Он всегда возвращался. Она потянулась за коммуникатором. На экране горело непрочитанное сообщение от Ичиро. Схема. Он прислал схему особняка. Чёрные линии на белом фоне, как паутина, расходились по комнатам. Коридоры-лабиринты, потайные ходы. И в самом сердце — помечание: «Хранилище. Северное крыло. Уровень -2». Она увеличила изображение. Рядом с хранилищем был крошечный значок — стилизованное ухо. То самое «Ухо Идзи». Артефакт, который он ей показывал, был не просто диковинкой. Он был частью системы безопасности. Ключом? Или сигнализацией? Что за чертов культ. Она пролистала дальше. К схеме было прикреплено текстовое сообщение. Ичиро: не пугайся запутанности. Большая часть — бутафория для непрошеных гостей. Настоящий путь проще. Запомни: идём от библиотеки налево, мимо портрета тётушки Эльфриды с козьими глазами, три шага вдоль стены. Найдем потертость на паркете. Дальше — прямая дорога в ад. Наш ад 😊 Она перечитала сообщение дважды. «Наш ад». Снова это слово. Оно спутывало все карты. Делало её не просто инструментом, а участником. Сообщником. В этом была какая-то извращённая честность. Её пальцы побежали по экрану. Ямада: портрет с козьими глазами. Поняла. Надеюсь, у твоей тётушки было хорошее чувство юмора. Ответ пришёл почти мгновенно. Ичиро: увы, нет. Именно поэтому её портрет и висит в самом тёмном коридоре. Чтобы пугать непрошеных гостей. И напоминать мне, что серьёзность — верный путь в могилу. Спи спокойно, маленькая буря. Завтра начинается наша война. Три дня. Семьдесят два часа, наполненных гулом тревоги и сладковатым привкусом предстоящего предательства. Схема особняка Мису въелась в мозг, как навязчивый мотив. От библиотеки налево, мимо портрета тётушки Эльфриды с козьими глазами... Это звучало как инструкция по вызову демона из дешёвого оккультного комикса. «Наш ад». Слово «наш» резало слух. Оно предполагало общность, которой не существовало. Она была инструментом. Инструменты не делят ад с хозяевами. Перед выходом Акиро застал её у зеркала. Она не проверяла макияж — она изучала своё отражение, ища в нём изъяны, которые выдавали бы внутреннюю гниль. — Опять к Мису? — его голос был песочной бумагой по нервам. — Репетиция, — бросила она в отражение, следя за его лицом. Его поза, всегда собранная, сейчас была слегка сломанной. Чувствует. Собака чует страх. — Не жди. — Кей. — Он сделал шаг вперёд, и тень от его тела накрыла её. — Я не шутил насчёт их репутации. — А я не шучу, когда говорю, что твоя забота удушает сильнее, чем любой их семейный грех, — парировала она, резко оборачиваясь. — Или, может, расскажешь, почему твоя подруга Карен так интересуется пропажами в их клубе? Это часть твоего «Проекта Единство»? Или ты просто любишь, когда бледные аристократки шепчут тебе на ушко? По его лицу пробежала судорога. Та самая, желанная трещина. Он не ответил. Просто смотрел на неё с тем выражением, в котором усталость смешивалась с чем-то тёмным, почти что одобрительным. Как будто её дерзость была единственным, что заставляло его чувствовать себя живым. Она выскочила из квартиры, не дав ему возможности разбить её триумф своим молчанием. Особняк Мису в этот раз не просто казался обшарпанным. Он выглядел мёртвым. Ни огней, ни музыки. Только тусклый свет в одном из окон, похожий на предсмертную пытку больного. Дверь отворилась сама, словно дом был живым и проглотил её. Ичиро ждал в прихожей, погружённой во мрак. Никакой яркой одежды, только чёрное, в котором он растворялся, как тень. Его улыбка была оскалом. — Входи, соучастник, — прошипел он, и в его голосе звучала знакомая театральность, но с новым, металлическим оттенком. — пора на нашу личную бойню. Внутри пахло пылью, остывшим пеплом и слабым ароматом чего-то химического — возможно, средства для уничтожения трупов. Или просто очень старого сыра. — Где твоя личная армия поклонников? — осведомилась Ямада, снимая куртку. — Уволены за ненадобностью, — он повёл её по тёмному коридору. — Сегодняшний спектакль — для избранной аудитории. То есть, для нас. Сцена — подвал. Сюжет — вторжение. Развязка — либо триумф, либо наши размазанные по стенам внутренности. Он остановился перед неприметной дверью. — Готов ли наш главный актёр к выходу на сцену? — его глаза блестели в полумраке, как у кота, загоняющего мышь в угол. — А зрители будут? — съязвила она. — Или мы будем ломать четвёртую стену, чтобы самим себе поаплодировать? — О, зрители обязательно будут, — он усмехнулся. — Только посмертно. В виде призраков. Надеюсь, они оценят наш перфоманс. Он повернул ключ в замке. Скрип был таким душераздирающим, что казалось, сейчас из-за двери послышится стон. — Нас могут поймать, — констатировала она, не как вопрос, а как факт. — Меня — казнят с помпой, — тут же парировал он. — Тебя — сошлют в специнтернат для нестабильных полукровок, где будешь плести корзинки до конца дней. Но разве это не прекрасный финал? Трагичный, поэтичный... Полный абсурда. Он распахнул дверь. За ней зияла темнота, пахнущая сыростью и озоном. — Нам нужна не книга, не артефакт, — его голос упал до заговорщицкого шёпота. — Нам нужен дневник моей матери. Отец запер его там, внизу. Думает, что спрятал своё прошлое. А на деле просто создал идеальный сюжет для нашей маленькой пьесы. Ямада почувствовала, как что-то ёкает внутри. Не сочувствие. Не понимание. Любопытство. Грязное, ненасытное любопытство к чужой боли. — И зачем тебе это? — спросила она, и в её голосе прозвучала неподдельная заинтересованность. — Чтобы поплакать над пожелтевшими страницами? — Чтобы понять, с чего начинается ад, — он шагнул в темноту, его фигура растворилась в ней. — И чтобы решить, стоит ли его продолжать. Она последовала за ним, и тьма поглотила её с лёгкостью, с какой грех поглощает душу. Это было не страшно. Это было... интимно. Они пробирались по вентиляционной шахте, которая пахла, как будто в ней столетиями умирали крысы, а потом их аккуратно мумифицировали. Пыль клубилась при каждом движении, оседая на ресницах и губах. Ямада ползла за Ичиро, с трудом отгоняя навязчивую мысль о том, что сейчас из темноты на неё выпрыгнет чумная крысиная королева с короной из собственных экскрементов. — Знаешь, я всегда думал, что ад — это метафора, — прошипел Ичиро впереди, его голос гулко отдавался в металлических стенках. — Ан нет. Это система вентиляции в доме моих предков. Прямой портал в царство вечного скрежета и богохульства. — Богохульства? — переспросила Ямада, отплёвываясь от паутины, которая имела странную текстуру спермы и старой ваты. — Ага. Дед-оборотень в 70-х увлёкся сатанизмом. Говорят, он пытался призвать Вельзевула, чтобы тот починил отопление. Вместо этого сломался кондиционер. С тех пор тут вечно дует. Она фыркнула. Это было так абсурдно, что становилось почти свято. — Твой дед — мой герой. — Он бы тебя оценил. Особенно твою полную неспособность к благоговению. Он всегда говорил: «Бог — это скучный перфекционист, который ненавидит хаос. А хаос — это весело». Наконец они выбрались в узкий, тёмный коридор. Стены были обиты бархатом, протёршимся до состояния грязной мочалки. В воздухе витал запах ладана, смешанный с запахом сырости и чего-то химического. — Добро пожаловать в семейную часовню, — с пафосом объявил Ичиро, указывая на небольшую нишу. В ней стояло нечто, отдалённо напоминающее алтарь. На алтаре лежала раскрытая книга, но вместо Библии это было руководство по эксплуатации старого бойлера. Рядом стояла чаша, явно используемая как пепельница. — Мы тут... молимся? — не удержалась от сарказма Ямада. — Нет. Тут отец хранит свой запас виски и скрывается от материнской части семьи. Он считает, что святое место — идеальное укрытие для греха. Ирония, которую он, конечно же, не осознаёт. Он подошёл к уродливому распятию, висевшему на стене. Иисус на нём имел неестественно довольное выражение лица, словно его не распинали, а только что сделали самый приятный в жизни массаж. —Мой отец, видимо, решил обойти систему и стал сам себе богом. Получилось как всегда — криво, убого и с душком мании величия. Ямада рассмеялась. Это был сухой, нервный смех. Он понимал. Он действительно понимал её внутренний цинизм, её презрение к этому кукольному театру, который взрослые называют «жизнью». — А твой отец? — спросил Ичиро, пропуская её в проход. — Мой отец был демоном, который верил в силу позитивного мышления. Говорил, что если достаточно сильно захотеть, то можно проклясть соседа так, чтобы у него отвалились яйца. У соседа всё ещё на месте яйца. Так что, возможно, мой отец был просто идиотом. — Боги, я обожаю тебя, — выдохнул Ичиро с неподдельным восторгом. Она на секунду замерла. Не «ты мне нравишься». Не «ты интересная». «Я обожаю тебя». Прозвучало так же естественно, как если бы он сказал «я обожаю пиццу с ананасами». Странно. Но не неприятно. За потайной дверью оказалась комната, заваленная хламом. Не мистическими артефактами, а самым обыденным хламом. Сломанные стулья, коробки с виниловыми пластинками, портрет какого-то сурового мужчины в военной форме, использовавшийся, судя по всему, как мишень для дартса. Ичиро подошёл к старому комоду, на котором стояла запылённая шкатулка в виде гробика. — Вот. Мамины вещи. Отец сбросил всё сюда после её смерти…Как мусор. —в голосе Ичиро послышалась горечь. Он открыл крышку. Внутри лежали пожелтевшие письма, несколько безделушек и тонкая тетрадь в кожаном переплёте. Дневник. Он не стал его открывать. Просто взял и сунул во внутренний карман куртки. — И всё? — удивилась Ямада. — Никаких древних проклятий? Никаких печатей Соломона? — А что ты хотела? — он обернулся к ней, и в его глазах снова заплясали безумные огоньки. — Чтобы из дневника вырвался демон и потребовал кровавую жертву? Реальность куда скучнее, маленькая буря. Самое страшное проклятие — это память. А самое мощное заклинание — обычное человеческое равнодушие. Отец не боялся этих вещей. Он просто хотел о них забыть. Вдруг снаружи донёсся скрип шагов. Тяжёлых, мерных. Ичиро мгновенно изменился в лице. Вся его бравада куда-то испарилась. — Юдзиро, — прошипел он. — Идёт проверять свои влажные мечты о тотальном контроле. Назад, в вентиляцию. Они кинулись обратно, к потайной двери. Ямада, проходя мимо алтаря, не удержалась и сунула в карман чашу-пепельницу. На память. О сумасшедших, их богах и их бойлерах. Когда они уже почти добрались до выхода из шахты, Ичиро остановился. — Спасибо, — сказал он просто. — Не за помощь. За компанию. — Не за что, — ответила Ямада, чувствуя, как в её собственной пустоте что-то шевелится. Что-то тёплое, липкое и невероятно опасное. — В следующий раз, когда захочешь в ад, просто позвони. У меня тариф безлимитный. Он улыбнулся своей самой безумной улыбкой, и в этот раз она показалась ей почти что искренней. Почти. Они вылезли из вентиляции в какой-то подсобке, заваленной сценическим реквизитом. Ямада отряхивала с джинсов пыль десятилетий, чувствуя себя так, будто её пропустили через мясорубку, принадлежавшую сумасшедшему таксидермисту. — Так кто этот Юдзиро, из-за которого мы чуть так побежали? — спросила она, выковыривая паутину из-под ногтя. Голос её был хриплым от пыли, но в нём не было страха. Скорее... раздражённое любопытство. Ичиро, прислонившись к ящику с бутафорскими черепами, нервно рассмеялся. Звук был резким, как треск ломающейся кости. — А, мой дорогой старший братец. Оборотень-невидимка. Наш семейный призрак. Если бы наша семья была цирком, то Юмака была бы укротительницей, я — клоуном, а Юдзиро... — он сделал театральную паузу, — тем, кто моет клетки и мечтает сожрать всех зрителей. Тихий, незаметный, и от этого ещё более мерзкий. Ямада приподняла бровь, достав из кармана чашу-пепельницу. Она повертела её в руках, потом плюнула туда. — Звучит как зануда. Он тоже коллекционирует говорящие камни или у него свои тараканы? — Его тараканы — это мы с Юмакой. — Ичиро подошёл ближе, и в его глазах заплясали знакомые огоньки. Он взял у неё из рук чашу, посмотрел на её плевок и усмехнулся. — Он старший. Единственный, кто унаследовал волчью суть отца. И единственный, кто до сих пор не смирился со смертью матери. Он считает, что, если бы не я, она бы жива. И, наверное, он прав. В его голосе не было ни тени самооправдания. Констатация. Сухой, циничный факт. Ямада почувствовала, как в её собственной пустоте что-то ёкнуло. Не жалость. Скорее... узнавание. — Блять, — выдохнула она с почти нежностью. — Настоящая семейная идиллия. А я-то думала, у меня с Акиро проблемы. — О, нет, — Ичиро покачал головой, его взгляд стал острым, изучающим. — Твой брат... он любит тебя. Пусть и весьма навязчивым образом. Юдзиро... он просто ненавидит. Это чище. Честнее. Он протянул ей обратно чашу. Она взяла, их пальцы соприкоснулись на мгновение. — И что он сделает, если узнает, что ты стащил мамин дневник? — В лучшем случае — попытается вырвать мне глотку. В худшем... — он усмехнулся, и в этой усмешке была ледяная дрожь, — расскажет отцу. А отец... он не станет кричать. Он просто посмотрит на меня так, будто я не оправдал его и без того нижайших ожиданий. И это будет в тысячу раз больнее. Ямада смотрела на него, и вдруг её пронзила волна чего-то острого, почти материнского. Она ненавидела это чувство. Оно было слабым. Уязвимым. — Знаешь что? — её голос внезапно стал тише и огорченным. Она шагнула вперёд, заставляя его отступить к ящику с черепами. — Мне плевать на твоего отца. И на твоего брата. И на всю эту семейную психиатрическую лечебницу. Она подняла руку и нежно, почти ласково провела пальцами по его щеке. Затем её пальцы впились в его волосы и резко дёрнули его голову назад, заставляя смотреть ей в глаза. —Если кто-то попытается тебя сломать... — она наклонилась так близко, что их губы почти соприкоснулись, — я превращу их ад в такой цирк, по сравнению с которым твои театральные постановки покажутся утренником в детском саду. Понял? Глаза Ичиро расширились. В них не было страха. Был шок. И.… обожание? Вряд ли. — Чёрт возьми, — прошептал он сдавленно. — Я.… я понял. Она отпустила его, отступила на шаг, и её выражение лица снова стало безразличным, будто она просто комментировала погоду. — Отлично. А теперь проводи меня к выходу. Мне нужно домой, делать вид, что я нормальная, для братца. И придумать, куда воткнуть эту дурацкую чашу. Она повернулась и пошла к двери, не оглядываясь, чувствуя его горящий взгляд у себя в спине. Внутри всё звенело. От ярости. От возбуждения. От этой новой, опасной роли — не просто сообщницы, а *защитницы*. Это было даже лучше, чем быть скальпелем. Это было похоже на то, чтобы быть богом в своём личном, исковерканном мире. А потом она вспомнила о Маттео, о его наивных глазах, и её передёрнуло от отвращения. К нему. И к той части себя, которой всё ещё было за него стыдно. Чёрт, — подумала она, выходя на ночную улицу. Я и правда становлюсь монстром. И это... блять... восхитительно. Возвращение домой было похоже на вхождение в другой вид ада — ад бытовой нормальности. Акиро сидел на кухне с папкой документов по «Проекту Единство». Он молча кивнул ей, взгляд скользнул по её запылённой одежде, но ничего не спросил. Его молчание было гуще и опаснее любого допроса. — Веселилась? — всё же выдавил он, не поднимая глаз от бумаг. — О, да, — брякнула Ямада, открывая холодильник. — Мы репетировали пьесу про дисфункциональную семью. Очень катарсисно. Прямо рвёшь на себе волосы и рыдаешь от умиления. Она поймала его взгляд. В его серо-голубых глазах, таких же, как у неё, было что-то новое — не усталость, а холодная, отстранённая ярость. Он знал. Может, не про вентиляцию и дневник, но он чувствовал, что она пересекла какую-то грань. — Карен передавала, — сказал он ровным тоном, от которого по коже побежали мурашки. — В академии пропали ещё несколько книг. Из архивного отдела. Не из театрального клуба. Ямада замерла с пачкой сока в руке. Рендалл. Бдительный сукин сын. Он начал проверку. — И что? — она поставила сок с таким грохотом, что бутылка чуть не лопнула. — Опять буду главной подозреваемой? Может, сразу обыск устроишь? Проверишь карманы? Акиро медленно поднялся. Его движения были обманчиво плавными. — Я не буду ничего проверять, Кей. — Он подошёл так близко, что она почувствовала запах его одеколона и чего-то ещё — острого, животного. — Потому что, когда ты влипнешь по-настоящему, тебе придётся приползти ко мне. И я буду единственным, кто тебя вытащит. Опять. Как всегда. Его слова повисли в воздухе, отравленные правдой. Самая прочная клетка — не из запретов, а из долга и чувства вины. Она с силой оттолкнула его, проскочила в свою комнату и захлопнула дверь. Сердце бешено колотилось. Не от страха, а от ненависти. К нему. К себе. Ко всей этой порочной системе.