Pain. Punishment. Guilt. Atoni(sh)ment.

Неделю Ямада держала дистанцию. Игнорировала сообщения Ичиро, обходила его в коридорах. Она ждала истерики, сцен, попыток вернуть. Но получила не это. Он поймал её у выхода из академии, выглядел безупречно и невозмутимо. Ни намёка на уязвимость после их провала в гримёрке. — Пять дней радиоактивного молчания, — произнёс он, и в его голосе звучала не обида, а лёгкая, почти профессорская заинтересованность. — Интересная тактика. Заморозка, чтобы вынудить оппонента сделать первый шаг и тем самым признать свою зависимость от игры. Браво. Ямада нахмурилась. Он говорил с ней как с интересным феноменом. — Я не играю с тобой в игры, Ичиро. — Милая, мы все играем, — он мягко улыбнулся. — Просто осознают это единицы. Ты, например, сейчас играешь в «независимую женщину, которую недооценили». А я.… я просто зритель, восхищённый твоим исполнением. Его слова, обёрнутые в бархатную лесть, задели её больнее, чем прямая конфронтация. Он не требовал внимания. Он его анализировал. — Нашёл себе нового зрителя? — бросила она, пытаясь вывести его. — О, нет. Зачем менять шекспировскую драму на водевиль? — Он сделал шаг ближе, его взгляд скользнул по её лицу, изучая каждую микрореакцию. — Ты — мой самый сложный и потому самый ценный хаос, пытающийся приручить себя. Это прекрасно. —Ичиро тепло улыбнулся, прикрыв глаза. Он повернулся и ушёл, оставив её с гневом, кипящим в пустоте. Он не пытался её вернуть. Он словно утверждал своё право на неё. Именно в этом состоянии её и нашла Эмбри Юнг. Оборотень-«Альфа» с спортивной сумкой через плечо и вызовом в глазах. Кажется, в первые учебные дни они болтали и пересекались, но Ямада выбросила ее из головы за ненадобностью. — Слушай, Тень, — без предисловий начала она. — Мы тусуемся в «Углу». Ты идёшь. — У меня... — начала отнекиваться Ямада. — Не было планов, я знаю, — отрезала Эмбри. — Ты либо пялишься в стену, либо на Мису с таким видом, будто хочешь его то ли трахнуть, то ли прибить гвоздём к полу. Развлекись. Рен будет, ещё пара ребят из братства. Не бойся, никто тебя не съест. Если только сама не попросишь. — Она подмигнула и ушла, не оставив пространства для возражений. Имя «Рен» заставило Ямаду замереть. Образ его мощной фигуры, жёлтых глаз и того ледяного, оценивающего взгляда вспыхнул в сознании. Восхищение, которое она испытывала к его силе и бесстрастности, было таким же острым и необъяснимым, как и её тяга к хаосу Ичиро. — Рен об этом знает? — съязвила Ямада. — Что ты набираешь ему компанию из ущербных первокурсниц? — Рендалл, — поправила её Эмбри, — всегда в курсе всего. И ему насрать. Так что не выёбывайся. Встречаемся в девять. Не опаздывай, а то оставлю тебя снаружи с бомжами. Она развернулась и ушла, оставив Ямаду в лёгком ступоре. Приглашение было больше похоже на приказ. «Угол» был тем самым местом, где пахло пивом, потом и свободой от академических условностей. Эмбри и её компания оборотней громко занимали центр зала, перекрикивая музыку. Пара оборотней окинули Ямаду голодным взглядом, что заставило ее съежиться. Может, надевать обтягивающий лонгслив было плохой идеей? И там, в самом эпицентре внимания, был Рендалл. Но не тот замкнутый страж порядка. Этот Рен был душой компании. Он полулежал на диване, одна рука небрежно лежала на спинке, в другой он держал пиво. Он что-то рассказывал, и окружающие смеялись. Девушки из его группы смотрели на него с обожанием, а он отвечал им лёгкими, ничего не значащими улыбками. Ему было плевать. И в этом было его обаяние. Ямада пристроилась с краю, чувствуя себя не в своей тарелке. Эмбри подсунула ей бутылку пива. Рендалл заметил её, кивнул в знак приветствия, но не стал подходить. Его внимание было дефицитным ресурсом, и он не раздавал его просто так. Обидно. Через какое-то время, когда общая тусовка немного разбилась на группы, она набралась наглости и подсела к нему поближе. — Не думала, что вы... тусуетесь, — сказала она, пытаясь скопировать его небрежную манеру. Рендалл повернул к ней голову. Его жёлтые глаза оценивающе скользнули по ней. —Всё ещё пытаешься понять, кто я? — спросил он с лёгкой усмешкой. — Я пью пиво с друзьями. Иногда дерусь. Иногда... — он бросил взгляд на девушку, которая только что с ним заигрывала, — флиртую. Всё как у людей. Просто делаю это лучше многих. — Скромность, я смотрю, не ваш конёк. — Зачем скромничать, если это правда? — Он отпил из бутылки. — А ты? Надоело быть тенью Мису? Ямада покраснела. Он видел насквозь. — Я не его тень. — Пока нет, — согласился он. — Но он уже считает тебя своей. Интересно, как долго ты продержишься. Он, как болотная трясина — затягивает красиво. Ты ведь не первая. — А вы не затягиваете? — рискнула она, позволяя голосу стать томнее. Рендалл рассмеялся. Звучно, искренне. — Милая, я — твёрдая земля. На меня можно встать, от меня можно оттолкнуться. Но если ты ищешь, кого бы обвинить в своём падении, то я — не тот парень. Со мной всё просто. Понравилось — осталась. Надоело — ушла. Он допил пиво и поднялся. — Эй, Дэн, — крикнул он одному из оборотней, — пошли, надуемся на улице. Здесь душно. Он ушёл, не оглянувшись на Ямаду. Он принял её заигрывание, парировал его с лёгкой насмешкой и двинулся дальше. Ему было плевать. По-настоящему. Ямада сидела, сжимая в руках свою бутылку. Рендалл видел в ней временное развлечение. Ей не принадлежал даже её собственный хаос. А жажда во внимании все портила и лишний раз душила ее. Сообщение пришло глубокой ночью, когда Ямада пялилась в потолок, пытаясь не слышать, как Акиро ворочается за стенкой. Ичиро: не спится. Сижу у тебя под окном. Выходишь? Она подошла к окну. Внизу, в тусклом свете фонаря, сидел он, поджав ноги, маленький и одинокий. Не походил на того, кто устраивает цирк. Похож был на потерянного ребенка, которому некуда идти. Идиот. Сумасшедший идиот. Она натянула первое, что попалось под руку — байку Акиро — и на цыпочках выскользнула из квартиры. Сердце колотилось где-то в горле. Азарт от того, что она делает что-то запретное, пока брат спит в десяти метрах, был пьянящим и горьким. Он сидел на холодном бордюре, уткнувшись в свой коммуникатор. Увидев ее, поднял голову. Улыбка была какой-то скомканной, ненастоящей. — Не мог уснуть, — сказал он просто. Голос был тихим, без привычных театральных трелей. — Я заметила, — она села рядом, чувствуя ледяной холод камня сквозь тонкую ткань пижамы. — Ты всегда так развлекаешься? Сидишь под окнами у девушек? — Только у тех, у кого окна выходят на юг, — он попытался пошутить, но шутка вышла плоской. Он замолчал, смотря на пустынную улицу. — Просто... дом давит. Иногда нужно просто уйти. А идти некуда. Она знала это чувство. Знакомое до тошноты. — Понятно. Он повернулся к ней. В тусклом свете его лицо казалось бледным, тени под глазами — глубже. — Помнишь, я говорил про то, чему у нас поклоняются? —в голосе снова послышались нотки чего-то знакомого, но приглушенного. Не проповеди, а.… исповеди. — Камень, который жужжит. — Он не просто жужжит. Иногда... он поет. Тихо. Как забытая мелодия. — Он посмотрел куда-то поверх ее головы. — Отец говорит, что это голоса предков. Юмака — что это шум распада материи. А мне кажется... — он замолчал, словно подбирая слова, — ...что это просто очень одинокий звук. Он делился? Чем-то настоящим, хрупким и странным. И это было страшнее любой его манипуляции. — Зачем ты мне это рассказываешь? —ее голос прозвучал резче, чем она хотела. — Потому что ты единственный человек, который, возможно, поймет, что такое — слышать шум в собственной̆ голове и не знать, откуда он, — он посмотрел на нее прямо, и в его зеленых глазах не было ни безумия, ни расчета. Только усталая, детская ясность. — И потому что, когда я рядом с тобой, он... стихает. Ненадолго. Ямада ничего не ответила. Она взяла его руку — холодную, с тонкими пальцами — и просто подержала ее в своей. Это был не жест нежности. Это было молчаливое «я понимаю». Признание того, что они из одного теста, два сломанных механизма, которые нашли друг друга по шуму, который издают. Они сидели так, плечом к плечу, в мертвой тишине спального района, пока первый снег не начал медленно падать из чёрного неба. Хлопья таяли на её байке, на его тёмных рукавах, на ресницах. Холод начал пробираться до костей. — Замёрзнешь, — её голос прозвучал хрипло, нарушая тишину. Она встала, отряхиваясь. — Идем. Только тише. Акиро спит. Он посмотрел на неё с немым вопросом, но лишь кивнул. Они крались по лестнице, как воры, при каждом стуке каменных ступеней, замирая и заглядывая в темноту. Сердце Ямады бешено колотилось — не от страха, а от странного, запретного возбуждения. Он здесь. Прямо под носом у Акиро. В её комнате пахло ею — табаком, какими-то орехами, женским гелем для душа и одиночеством. Она заперла дверь на щеколду, прислонившись к ней спиной. Ичиро стоял посреди комнаты, смотря на её беспорядок, но странную, почти фанатичную чистоту, на плакаты на стенах, на разбросанную одежду. Он выглядел потерянным и не по-своему маленьким. — У тебя... мило, — пробормотал он, и это прозвучало так неловко и неестественно, что она фыркнула. —Просто не шуми. Он снял пальто, мокрое от снега, и повесил его на спинку стула с какой-то трогательной осторожностью. Потом повернулся к ней. В тусклом свете, падающем из окна, его лицо было бледным пятном. — Я не знаю, зачем пришёл, — признался он шёпотом. — Потому что тебе некуда было идти, — так же тихо ответила она. — Я полагаю. Она подошла к нему. Просто чтобы быть ближе. Его пальцы дрожали, когда он прикоснулся к её щеке. Это была не страсть. Это было что-то другое — хрупкое, неуверенное, почти испуганное. — Ямада... — его голос сорвался. — Тихо, — она приложила палец к его губам. Потом взяла его за руку и подвела к кровати. — Давай ложиться. Они легли рядом, не раздеваясь, под одним одеялом. Тела их почти не касались, но она чувствовала его тепло и лёгкую дрожь. Он лежал на спине, уставившись в потолок. — Он всегда такой? — тихо спросил он. — Твой брат. — Какой? — Настороженный. Как будто ждёт, что мир взорвётся. — Он просто меня ждёт, — горько усмехнулась она. — Чтобы всё взорвалось. Ичиро повернулся на бок, чтобы посмотреть на неё. В полумраке его глаза были тёмными-тёмными. — А ты... ждёшь этого? Она не ответила. Вместо этого она потянулась к нему, её пальцы коснулись его виска, затем медленно провели по щеке, по линии челюсти, по веснушкам. Это был нежный, почти материнский жест. И для него он, казалось, значил больше, чем любая страсть. Его веки дрогнули, он прикрыл глаза, прижавшись щекой к её ладони. Похоже было на то, как уставший ребёнок ищет утешения. Они лежали в тишине, пока напряжение не стало густым, как смола. Внезапно Ичиро перевернулся на бок, подперев голову рукой. — А с родителями что? — спросил он, глядя на неё в полумраке. — Почему опекун — Акиро? Сироты? Вопрос врезался, как нож. Ямада резко села. — А тебе-то какая разница? Он не ответил, а потянулся к своей куртке и достал оттуда плоскую фляжку. Щёлкнул крышкой. — Водка. Согревает лучше, чем объятия. — Он протянул ей. — И притупляет ненужные вопросы. Она взяла флягу и сделала длинный глоток. Огонь растёкся по горлу и желудку. Она передала обратно, её пальцы дрожали. Он отпил, не моргнув, затем достал пачку сигарет. Они курили, выпуская дым в приоткрытое окно, на снег. Холодный воздух смешивался с жаром алкоголя внутри. — Ну? — не отступал он, его взгляд был пристальным, но без давления. —Подохли, — выдохнула она, следя за кольцами дыма. — Не героически. Спились, сторчались. Наверное, зарезали друг друга. Я, если честно, не помню...  Только Акиро остался, и все. Он кивнул, как будто этого было достаточно. Потом его взгляд упал на её руки, на тонкие белые линии у неё на запястьях. Он молча протянул руку и провёл подушечкой пальца по самому заметному шраму. Прикосновение было лёгким, как крыло мотылька, но она вся сжалась. — У нас с тобой... общий язык, — тихо сказал он, откатывая рукава. Его собственные руки были испещрены бордовыми шрамами — старыми и не очень. Они змеились по предплечьям, виднелись из-под ворота футболки на шее и груди. На его худощавом, почти аскетичном теле они выглядели как карта неизвестной страны боли. Он отпил ещё и вдруг ухмыльнулся. — Знаешь, как я тебя буду называть? Ямми. — Что? — она смерила его взглядом. По коже пробежал холодок, от этого прозвища. От воспоминания. —Потому что с тобой... не пресно. — Его улыбка была колкой, но в глазах читалась доля искренности. Ямаду снова пробрала дрожь, но уже иная. Она отвела взгляд. — Скольких ещё «вкусным» ты так... «отведал»? — яд капал с каждого слова. Ичиро тихо рассмеялся, звук был сухим и ироничным. — Ты вряд ли хочешь это знать, Ямми. — Хочу. Число. Он закинул голову, делая вид, что считает в уме. — Достаточно, чтобы понимать, что делаю. Но недостаточно, чтобы это стало скучным. Она выждала паузу, затягиваясь. — И? Я «вкусная»? Соответствую стандартам? Он стал серьёзным. Отодвинулся, чтобы лучше видеть её в темноте. — В этом-то и дело. Нет. — Он придвинулся ближе, его дыхание смешалось с её. — Ты пахнешь... горьким цитрусом. И мускатом. Кисло-сладкая. А на вкус... — он прикоснулся языком к её нижней губе, заставляя её вздрогнуть, — ...как дым, дешёвая водка и что-то... удивительно горькое, как лимон. Он отстранился, изучая её реакцию. — Это не похоже на «Раздор». Они... пряные. Обжигающие. А ты... обманчивая. Как яд в сладком вине. Внутри у неё всё упало. Он почуял ложь. Она потянулась за сигаретой, чтобы скрыть дрожь в руках. — Может, я просто другой сорт «Раздора», — бросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Может, — согласился он, но в его взгляде читалось сомнение. Резкий стук в дверь заставил её вздрогнуть, оторвав от странной истомы. Сердце заколотилось, ударяя в рёбра. Акиро. Ичиро замер под ней, глаза широко распахнулись, в них мелькнул не страх, а азарт, когда она быстро, почти инстинктивно, перевалилась, сев на него верхом, и прижала ладонь к его рту. Его губы были мягкими и влажными. Он не сопротивлялся, лишь смотрел на неё снизу вверх, и в его взгляде читалось дикое, беззвучное веселье. — Чего ты там шумишь? — донёсся из-за двери сонный, раздражённый голос Акиро. — Если порно смотришь, сделай потише. — А что, — её голос прозвучал нарочито грубо и вызывающе, — хочешь присоединиться? Может, тебе тоже скучно? За дверью на секунду воцарилась тишина. Потом Акиро коротко и беззлобно усмехнулся. — Иди ко всем чертям, Кей. И спи уже. Его шаги затихли в коридоре. Она слушала, пока звук не растворился, и только тогда позволила себе выдохнуть, сжавшись вся. Ладонь всё ещё была прижата ко рту Ичиро. Он медленно провёл языком по её коже. Она дёрнула руку, как от ожога. — Сумасшедший, — выдохнула она, сползая с него. Всё тело дрожало — от адреналина, от стыда, от этого порочного возбуждения. Он лежал, глядя в потолок, и тихо смеялся. Не театрально, а по-настоящему — тихим, счастливым смехом. — Он нас с тобой... за порно принял, — прошептал он, и смех его стал ещё беззвучнее. — Это гениально. Мы тут... а он думает... Он перевернулся на бок, чтобы посмотреть на неё. Его глаза блестели в полумраке. — Ты знаешь, что сейчас была чертовски сексуальна? — его голос стал низким и тёплым. — Сидя на мне, приказывая мне молчать, пока твой брат... — он не договорил, но понимание витало в воздухе, густое и неприличное. Ямада сглотнула. Ей хотелось ударить его. Или притянуть к себе. Вместо этого она просто сказала: — Тебе пора. Он не спорил. Медленно поднялся, поправил смятую одежду. Его движения были плавными, будто он всё ещё находился в состоянии какого-то транса. Он натянул куртку и подошёл к окну. — Спасибо, Ямми, — сказал он, уже перекидывая ногу через подоконник. — За компанию. И за... представление. Он исчез в ночи так же бесшумно, как и появился. Ямада осталась сидеть на кровати, прислушиваясь к тишине квартиры. Она чувствовала на ладони влажный след от его языка, а внизу живота — тяжёлое, тёплое, стыдное возбуждение. Он был прав. В этом был какой-то извращённый, опасный секс. И самое ужасное было то, что часть её жаждала его возвращения.