Pain. Punishment. Guilt. Atoni(sh)ment.

Воздух в комнате повис густой, липкой массой, напоминающей Ичиро желе из консервов, которые он воровал на кухне по ночам — холодное, дрожащее и откровенно тошнотворное. Он лежал, вглядываясь в потолок, где тень от торшера складывалась в профиль Юдзиро. Проклятие. Даже в узорах штукатурки он видел их. Семью. Его пальцы, худые и бледные, вцепились в край матраса. Дневник лежал под ним, как закопанный труп. Признаться себе в этом было так же мерзко, как признаться, что иногда он мастурбировал, глядя на старый портрет матери, просто чтобы почувствовать что-то острее привычного комка вины в горле. Извращение? Безусловно. Но в их доме это был просто способ коммуникации. Он солгал ей. Конечно, солгал. «Наш ад» — звучало так поэтично, так по-юношески и по-бунтарски. Настоящий ад не пахнет серой и не окрашен в багровые тона. Он пахнет дорогим полиролем для мебели, которым Юмака заставляла его натирать полы в её будуаре, стоя на коленях. И он был выкрашен в безупречно-фиолетовый цвет стен, на фоне которых Юдзиро выглядел ещё более неестественно-крупным и ядовитым. Он — призрак. Ничто в собственном доме. Его мать, Юнона, с её демоническим огнём, оказалась хрупкой, как стекло. Разбилась, оставив ему в наследство лишь титул «убийцы» и пару выцветших платьев в гардеробе, которые пахли не её духами, а пылью и забвением. Отец, Юлиан… Его взгляд был пустым, как у рыбы на льду в супермаркете. Он не ненавидел Ичиро. Он не видел его. Для отца он был дыркой в бюджете, браком в генетике, пятном на фамильном гербе, которое проще игнорировать, чем выводить. А потом — они. Юдзиро. Его старший брат, чья ненависть была тихой, как шаги кошки. Он не бил его по-настоящему, нет. Ладно, иногда да. Он делал хуже. Он мог «случайно» пролить на него ледяной чай в столовой. Или «забыть» предупредить, что отец ищет его для очередного унизительного разговора. Или просто стоял и смотрел. Долго. Молча. Его взгляд был похож на скальпель, медленно снимающий кожу, слой за слоем. Ичиро научился распознавать его приближение по мурашкам на спине и внезапной тишине в коридорах. И Юмака. Его сестра-демоница. Если Юдзиро был скальпелем, то Юмака — мастером пыток, предпочитающим психологические методы. Она могла подарить ему дорогую книгу, а на следующий день, улыбаясь, спросить, понял ли он, насколько ничтожны его попытки казаться умным по сравнению с их покойной матерью. Она вскрывала его раны, ласково похлопывая по плечу, и заставляла его благодарить её за эту боль. Она была архитектором его комплекса вины, и он был её вечным, платящим дань, вассалом. Их дом был не адом. Ад подразумевает хоть какую-то страсть. Их дом был стерильным моргом, где вскрывали его душу с клинической холодностью. А потом в этот морг ворвалась она. Ямада Каяши. Грохочущий, воняющий дешёвым сигаретным дымом и пошлостью ураган. Он заметил её не из-за внешности. В Люминис все были красивы, как пластиковые куклы. Он заметил её, потому что в её глазах читалась та же оскалившаяся, готовая укусить тоска, что грызла его изнутри. Он подошёл к ней не для игры. Он подошёл, потому что почувствовал в ней родной, знакомый смрад. Смрад внутреннего распада. Того самого, который в его семье тщательно маскировали духами, а она его выставляла напоказ, не стесняясь. Он использовал её? Да. Чёрт возьми, да. Её хаос был идеальным щитом. Пока все пялились на её выходки — на её попытки флиртовать с профессором Саито (и да, он между делом заметил те фотографии профессора Саито на её пробковой доске, забавно-жалкие, как и всё в ней), пока она безжалостно манипулировала Маттео, — ему было проще рыться в грязном белье своей семьи. Но была и другая причина, более важная. Её пошлость, её аморальность, её готовность смотреть на самое уродливое и смеяться над этим — это было глотком грязного, но настоящего воздуха в его стерильном аду. Когда она сидела с ним в вентиляции, вся в пыли, и материлась на чёртов кондиционер, когда она смотрела на его семейное безумие не с ужасом, а с сочувствующим любопытством наркомана, не знакомого с ломкой — в эти моменты голоса в его голове, шептавшие о его ничтожности, замолкали. Их заглушал оглушительный грохот её присутствия. Их близость в гримёрке не была романтикой. Это был акт взаимного членовредительства. Её ярость, её попытка через боль и унижение доказать, что она жива, её срыв и та самая, стыдная, физиологическая реакция её тела… В этом не было ни капли фальши. Только голая, отвратительная правда. И когда её вырвало, он не чувствовал отвращения. Он чувствовал…Узнавание. Вот он, кто-то такой же сломанный. Но чем и как она сломана – ему было неясно и чуждо. Именно поэтому он пришёл к её окну. Не для спектакля. А потому что после очередного «нечаянного» толчка Юдзиро в спину и сладкого, ядовитого напоминания Юмаки, что «красивые игрушки долго не живут», ему нужно было убедиться, что она настоящая. Что этот вечер, эта тишина, в которой они лежали, как два трупа, — не сон. Он рассказал ей о своём самом тёмном, детском суеверии — о «поющем камне». И она… не поняла. Нет. Она приняла. Без слов. Её молчаливое прикосновение было похоже на плевок в лицо всему его прошлому. И это было прекрасно. «Наш ад» … Теперь это звучало иначе. Наш… не романтический союз. А нечто ложное и гадкое. От того лишь более интригующее. Он перевернулся на бок, и его взгляд упал на смятую пачку сигарет на тумбочке. «Ямми». Идиотское прозвище. Как и всё в ней. И в нём. Завтра. Завтра он откроет этот чёртов дневник. Узнает, с чего начался кошмар его матери. А пока он закрыл глаза, пытаясь удержать в памяти не образ её губ или ярости, а запах её кожи — смесь табака, дешёвого дезодоранта и чего-то неуловимого, чужого, того, что не вписывалось в демона-Раздора. И это семя тревоги, это осознание, что она — не та, за кого себя выдаёт, было самым волнующим чувством за последние годы. Его ад обрёл нового демона. И, чёрт возьми, он был ей рад. Ямада, возвращаясь с академии, четверг, дальше – три дня выходных, ура, чувствовала себя выжатой, как лимон, пропущенный через мясорубку семейного ада кудрявого камнелюба. Она поднималась по лестнице, почти не видя ступеней перед собой, когда дверь на площадке скрипнула и оттуда высунулась седая голова в цветастом платке. — А, дитятко! — старушка обернулась, и её лицо, испещрённое морщинами, как старая карта, расплылось в приветливой улыбке. Глаза, маленькие и яркие, как у птицы, внимательно её оглядели. — Ты с шестого, да? Новенькая. Я Милица. Ямада замерла, застигнутая врасплох. Её первым импульсом было брякнуть что-то резкое и пролететь мимо. Незнакомая бабушка зовет домой, как педофил заманивает конфетой. — Ямада, — буркнула та в ответ, пытаясь проскользнуть к пролету, к своей двери. —Ямада, — протянула Милица, пробуя имя на вкус. —Юго-запад Европы? Красивое. Солнечное. Y tú estás tan pálida como un fantasmita. ¿Es que tienes frío, hija? [А ты-то вся такая бледненькая, как привидение. Не замерзла ли ты, дитя мое?] По спине Ямады пробежал холодок. Родной язык, на который она срывалась только во время злости, снова холодно проскользнул в ее жизнь. И неожиданно. — Нет, я в порядке. Gracias, Donna. [спасибо, донна] — В порядке, — фыркнула старушка, словно это было самое нелепое слово на свете. — Молодые всегда «в порядке», пока в обморок не грохнутся. Иди-ка сюда, погрейся. Чайку свежего заварила. С малиной. Для суставов, но и для души помогает. «Чёрт. Социальное взаимодействие. Самое страшное», — промелькнуло у неё в голове. Но ноги сами понесли её за Милицей в квартиру. Квартирка Милицы оказалась удивительно уютной. Пахло травами, воском и чем-то печёным. Повсюду стояли фотографии в рамках — молодой мужчина в военной форме, дети, внуки с размытыми улыбками. На стене висел вышитый герб с двуглавым орлом, икона в углу с неизвестной Ямаде религией, хорошо не Идзи, старый ковёр с причудливым узором. Стоял аромат благовоний и свечей, атмосфера ей напоминала логово ведьмы. Но нет, не такой как в злобных сказках, а теплой, эльфийской. На столе уже стоял медный самовар, по которому Ямада водила глазами с любопытством. — Садись, садись, дорогая, — Милица указала ей на диван, застеленный вязаным покрывалом, и засуетилась у маленькой кухни. Ямада села, чувствуя себя неловким великаном в этом гнёздышке. Она взяла в руки предложенную кружку. Чай был густым, тёмным и пах летом, мёдом. — Спасибо, — тихо сказала она. — Не за что, дитятко. Старым нужно о ком-то заботиться, а то мы совсем закиснем, — Милица пододвинула к ней тарелку с печеньем странной формы. — Это «курабье». По-нашему эльфийскому. Ешь, не стесняйся. Они сидели в тишине, и Ямада с удивлением поняла, что ей не нужно ничего говорить. Милица просто вязала, изредка поглядывая на неё своими птичьими глазками. — Ты тут с кем живешь-то? — наконец спросила старушка. — Одна? Муж? Жених? Ямада фыркнула, и звук вышел резче, чем она хотела. — Жених? Нет. Со старшим братом. Акиро. — А, братец. Поняла о ком ты, видала его. Это хорошо. Семья — это стена. Моя внучка, Дуня, тоже с братом живёт. Хороший мальчик. Заботится, — Милица покачала головой, и её спицы зацокали быстрее. — А родители твои? Далеко остались? Родина твоя... красиво там, наверное. Солнечно. Ямада потянула чай. Родина. Гленмор. Горячая жидкость обожгла язык, но это ощущение было почти приятным. Реальным. Когда Акиро успел…? Решил поэкспериментировать что ли. — Они... их нет, — выдавила она, глядя на пар, поднимающийся из кружки. — Умерли. Давно. Спицы замолкли. Ямада почувствовала на себе пристальный взгляд. — Сиротка, — тихо, с глубокой, печальной констатацией, произнесла Милица —Ничейная, бедная девочка. Слово «ничейная» повисло в воздухе, жгучее и точное, как игла. Оно не было обидным. Оно было фактом. И от этого простого факта у Ямады вдруг сжалось горло. Ее образ хладнокровия и ярости показалась тут такой же ненужной, как и её попытки казаться нормальной. Она молчала, глядя на пар, поднимающийся от чая. Милица наблюдала за ней своими тёмными, проницательными глазами. — Ладно, не грусти, — смягчившись, сказала старушка. — Всё у тебя будет. Дай руку. — Зачем? — насторожилась Ямада. — Погадаю. Старая я, много видела. Может, судьбу твою разгляжу. Ямада с лёгким недоверием, но протянула руку. Пальцы Милицы были тёплыми и шершавыми, как наждачная бумага. Она повертела её ладонь, внимательно изучая линии. — Сильная рука. Много боли. Много гнева. И.… много дорог. Запутанных. Потом она отпустила руку и достала из ящика стола колоду потрёпанных карт с позолотой по краям. — А вы что, ведьма, что ли? — не удержалась от сарказма Ямада, но в её голосе прозвучало скорее любопытство, чем насмешка. Милица рассмеялась, беззвучно, одними плечами. —Юго-восток, другая часть света от вас, откуда я родом, таких как я, называли «знахарками». Мы не колдуем. Мы... видим связи. Тени, которые отбрасывают люди и их поступки. — Она ловко перетасовала карты. Ее голос был заговорческим— Сейчас, погоди. Она выложила три карты. На одной был изображён корабль в бушующем море, на другой — два дерева, сросшиеся стволами, на третьей — фигура в чёрном плаще с косой, но не страшная, а скорее... усталая. — Вижу я, девочка, — заговорила Милица, водя пальцем над картами, — что ты в центре бури. Вокруг тебя — сильные, но опасные течения. Один — как этот корабль, красивый, но ненадёжный, его может разбить о скалы его же собственное безумие. Другой, видимо, твой брат. Связь крепкая, но ядовитая. Она душит, как плющ. Ямада слушала, заворожённая. Это было слишком похоже на правду. — А эта? — она ткнула пальцем в карту с косой. — Это не смерть, детка. Это — конец. Конец той жизни, что ты знала. Большая перемена. И выбор. — Милица посмотрела на неё прямо. — Ты стоишь на пороге. С одной стороны — кажись, обыденность, порядок. Но какой-то он… холодный, безличный. С другой — буйство, которое может тебя саму погубить. А посередине... — она развела руками, — пустота. Твоя независимость и беспричастность. Она сложила карты и убрала их. — Но запомни, милая. Ничейной ты была только потому, что так решила. Мир полон уродов и святых. Найди своих уродов. Или стань святой для кого-то другого. Главное — выбери. А то выберет за тебя жизнь. И не понравится тебе её выбор. Ямада сидела, не в силах вымолвить слово. Эта простая старуха с её чаем и картами вскрыла её точнее любого психоаналитика. — Спасибо, — прошептала она, поднимаясь. Ей вдруг отчаянно захотелось убежать, спрятаться, переварить эту неожиданную дозу... человечности. — Не за что, дитя, — Милица проводила её до двери и неожиданно обняла. Объятие было лёгким, пахло тем же сладкими благовониями и временем. Этот контакт заставил Ямаду смущенно покраснеть.  — Заходи ещё. Старой Милице скучно одной. Когда дверь закрылась, Ямада осталась стоять на тёмной лестничной площадке. В груди было тепло и невыносимо больно. Словно кто-то тронул обнажённый нерв, который обжигающее затрепетал. «Ничейная». Да. Именно так. Но теперь это слово звучало не как пожизненный и безвыходный приговор, а как... возможность? Пустая чаша, которую можно наполнить чем угодно. Ядом. Мёдом. Собственной кровью. Хоть и не ощущалось стремления к тому.