Pain. Punishment. Guilt. Atoni(sh)ment.

Карен провела пальцами по гладкой поверхности стола, наслаждаясь его идеальной, нетронутой гладкостью. Здесь, в этой тишине кабинета студенческого совета, царил порядок. Четкие линии, разложенные по папкам документы, предсказуемость. Это был её островок стабильности в вечно бурлящем котле «Люминис». Она смотрела на проект резолюции, лежавший перед ней. «О мерах по оптимизации межрасового взаимодействия в свете инициативы «Единство»». Слова были правильными, выверенными, полными благих намерений. Но за ними Карен чувствовала подводные течения. Те самые, что её отец с таким презрением называл «грязной вознёй крыс». «Единство». Красивое слово. Пустышка, начиненная динамитом. Формально — благое начинание, призванное стереть границы, создать смешанные исследовательские группы, обмен студентами. Неформально… Карен мысленно вздохнула. Это был рычаг. Инструмент консолидации власти, прикрытый риторикой о прогрессе. Лорд Лито, и его сторонники видели в нём способ усилить контроль, выявить «неблагонадёжные» элементы среди полукровок и смешанных семей. Акиро, со своей запиской о «экономической невыгодности», был всего лишь рабочим и клерком, пытающимся предупредить о последствиях, которых не желали видеть те, кто стоял выше. Её коммуникатор мягко завибрировал, прерывая ход мыслей. На экране загорелось имя: Та́ро. Что-то тёплое и трепетное, знакомое с детства, шевельнулось у неё в груди. Она провела пальцем по экрану. —Карен, — его голос был ровным, спокойным, как всегда. Никакой суеты. — У тебя есть минутка? Мне нужен твой взгляд на кое-какие… дисциплинарные моменты. —Конечно, Кенширо, — её собственный голос прозвучал немного тише, чем она хотела. Она всегда немного теряла свою уверенность, разговаривая с ним. Не из-за робости — нет. Скорее, из-за того острого, щемящего чувства, которое жило в ней с тех пор, как он, мальчик с слишком взрослыми глазами, встал на защиту белой, как лилия, девочки-урода от насмешек сверстников. Его слова, утешающие, защищающие стали для неё спасительным кругом. — Я в кабинете. Она положила коммуникатор, поправила безупречно гладкие пряди серебристо-белых волос. Её пальцы, тонкие и бледные, на секунду задержались на виске. Иногда эта белизна, этот дар, ощущалась как проклятие. Алмаз в оправе из чужих взглядов, восхищённых и втайне опасливых. Только Кенширо никогда не смотрел на неё как на диковинку. Он видел её. И в этом была её самая большая слабость. Дверь открылась без стука. Он вошёл, и пространство кабинета будто сжалось, наполнившись его безмолвным присутствием. Кеитаро Саито. Безупречный в своём тёмном костюме, с лицом, высеченным из мрамора и холода. Его рубиновые глаза скользнули по ней, быстрые, аналитические, и она почувствовала, как под идеально отутюженным воротником блузки учащённо забился пульс. —Благодарю, что нашла время, — он сел напротив, его движения были отточены грацией. —Всегда рада помочь, — улыбнулась Карен, и её улыбка была тёплой, естественной. Только для него. Она сложила руки на столе, принимая деловой вид. —Что-то насчёт мисс Каяши? —Её поведение становится… систематически деструктивным, — начал он, и в его голосе не было раздражения. —Пропуски, провокации на лекциях, конфликты с однокурсниками. Сегодня я застал её в лабораторном крыле в неположенное время. Она пыталась… модифицировать один из спектрометров. Без всякого на то разрешения. Карен кивнула, в уме уже выстраивая возможные решения. —Я поговорю с ней. Снова. Возможно, стоит назначить ей ментора из курсов постарше. Маттео Ким, например, уже проявлял инициативу. —Маттео — ангел. Буквально. Его доброта разобьётся о её грубость, как стекло о камень, — парировал Кенширо. Он смотрел куда-то мимо неё, в стену. —Ею движет не подростковый бунт, Карен. Пустота, которая ищет, чем бы заполниться. И она находит это в… своих «перфомансах». Слова задели её за живое. Она видела это в глазах Ямады — тот же самый, знакомый до боли огонь одиночества, что когда-то горел и в её собственных. Но если Карен научилась прятать его за маской аристократической безупречности, то Ямада, казалось, наоборот, выставляла его напоказ, как шрам. —Она напоминает мне дикого зверька, — тихо сказала Карен, глядя на свои сложенные руки. —Забившегося в угол и кусающего любого, кто протянет руку, чтобы погладить. Кенширо наконец посмотрел на неё прямо. Его взгляд был тяжёлым, пронизывающим. —Или хищника, который прикидывается раненым, чтобы заманить жертву, — возразил он. —Её связь с Ичиро Мису… это не просто юношеское увлечение. Это альянс. —Ты считаешь её опасной? — спросила Карен, уже зная ответ. —Опасной для системы? Безусловно. Для себя самой? Ещё больше, — он откинулся на спинку стула. — Но именно такие люди ломают стены, которые мы годами выстраиваем. Вопрос в том, что окажется по ту сторону этих стен. Прогресс или погром. Они помолчали. Карен смотрела на его профиль, на идеальную линию скулы с родиной под правым глазом, на чёрные, как смоль, волосы, и её переполняла странная смесь восхищения и грусти. Он был так близко. И так бесконечно далеко. Заперт в собственной крепости из долга, традиций и того холодного контроля, который не позволял ему сделать ни одного лишнего жеста. Даже по отношению к ней… Карен кивнула. Она искала способ смягчить его оценку, найти хоть какую-то зацепку или искру человечности, которая предназначалась только ей. —У неё есть старший брат, херувим, который её опекает. Возможно, стоит привлечь его... Кенширо повернул голову, и его рубиновый взгляд стал пристальным, почти колючим. —Брат? — в его голосе прозвучала лёгкая заинтересованность. —Любопытно. У демона-первокурсницы... и брат-ангел. Не самая распространённая семейная конфигурация. На минуту воцарилась тишина. Карен знала, ее тревога всегда знала — он думает. Вероятно, взвешивает. И то, что происходит в голове этого непреступного, любимого ей человека было ей неизвестным. —Редкий генетический коктейль, — произнёс он наконец, и его задумчивое рассуждение заставило внутренне напрячься Карен. —Союз, способный породить... непредсказуемые результаты. Особенно если в роду были весьма контрастные расы. Их природа редко смешивается без последствий. Он смотрел на нее, и ей показалось, что он видит не её, а сквозь неё — сложную генетическую карту, фамильное древо, ведущее к Ямаде. Да и к ней самой. Он что-то подозревал? —Возможно, её деструктивность — не просто бунт, — продолжил он, —А симптом. Попытка адаптации к внутреннему конфликту, который она не в силах осмыслить. Он поднялся. Беседа была исчерпана. —Понаблюдай за ней, Карен. Но держи дистанцию. Этот бардак... интригует. Но он не для нас. Когда дверь закрылась за ним, Карен осталась сидеть, чувствуя странную пустоту. Его слова «редкий генетический коктейль» и «непредсказуемые результаты» звенели у неё в ушах. Она подошла к окну. Где-то в этом городе жила девушка, в чьих жилах текла кровь, привлёкшая внимание Кеитаро Саито. И Карен, против воли, почувствовала не страх, а щемящее чувство жалости. Быть объектом его пристального, незаинтересованного внимания было всё равно что оказаться на столе у патологоанатома. Он не причинял зла. Он просто вскрывал. И после этого уже ничто не могло быть прежним. Бальный зал в резиденции Саито сиял. Хрустальные люстры отражались в полированном паркете, словно сотни холодных звезд. Воздух был густым от смеси дорогих духов, винного аромата и невысказанного напряжения. Карен стояла у мраморной колонны, держа в руке бокал с игристым вином, которое она не пила. Её белое платье, простое и элегантное, было её доспехами. Фарфоровая кожа, серебристые волосы, собранные в сложную причёску — идеальная картинка аристократки-вампира. Но внутри всё было сжато в тугой, тревожный комок. Она наблюдала, как Кенширо легко и непринуждённо движется среди гостей. Безупречный фрак, безупречные манеры, безупречная улыбка, не достигающая глаз. Он был центром этого гравитационного поля, притягивая взгляды, комплименты, скрытые предложения. Его отец, Лито Саито, с лицом, высеченным из гранита, наблюдал за сыном с холодным одобрением. «Смотри, как хорошо он играет свою роль», — словно говорил его взгляд. «Проект Единство» витал в воздухе. О нём говорили вполголоса, им обменивались вместо рукопожатий, его использовали как валюту. Официально — прекрасная инициатива. Неофициально — Карен чувствовала подвох. Она слышала обрывки фраз, выловленные её чутким вампирским слухом: «перераспределение ресурсов», «оптимизация генетического пула», «идентификация маргинальных элементов». Её собственный отец, граф Симмон, поймал её взгляд и одобрительно кивнул. Он был среди тех, кто горячо поддерживал «Единство». Он видел в нём порядок. Чистоту. Силу. Карен же чуяла запах крови. Не метафорической. Чтобы отвлечься, она направилась к тихой оранжерее, примыкавшей к бальному залу. Воздух здесь был влажным и густым, пах землёй, экзотическими цветами и… чужими голосами. За гигантским папоротником, в тенистой нише, стояли двое мужчин. Один — высокий вампир с седыми висками, члена городского совета. Второй — тот самый профессор, чью внезапную отставку на днях объявили в «Люминис». Официальная причина — «состояние здоровья». Карен замедлила шаг, слившись с тенью. «…не вопрос желания, а вопрос необходимости,» — говорил советник, его голос был низким и вкрадчивым. «Программа скрининга должна быть обязательной. Все студенты, все преподаватели. Мы должны знать точно, с кем имеем дело.» «А те, кто окажется… нестабильным?» — спросил профессор, и в его голосе слышалась тревога. «Будут изолированы. Для их же блага, разумеется,» — ответил советник. «Мы не можем позволить второму «Инциденту с Мису». Одного сумасшедшего демона, взорвавшего полкрыла, достаточно. «Единство» — это не просто сотрудничество. Это карантин в красивой обёртке. Мы выявляем бомбы до того, как они взорвутся.» Карен застыла, её пальцы впились в холодный мрамор колонны. Карантин. Изоляция. Бомбы. Так вот он, истинный лик «благой» инициативы. Это была не интеграция, а сегрегация под соусом прогресса. И её отец… её отец был среди тех, кто это продвигал. Она отступила назад, её сердце бешено колотилось. Она должна была предупредить… кого? Акиро? Его сестра была именно той «бомбой», которую хотели обезвредить. Кенширо? Но он стоял по ту сторону баррикады, он был частью этой системы. Когда она вернулась в бальный зал, её взгляд сразу нашёл Кенширо. Он разговаривал с её отцом. Их беседа выглядела мирной, но Карен, знавшая каждую микроскопическую смену выражения его лица, уловила напряжение в уголках его губ. Лёгкое, почти невидимое несоответствие. Позже, когда гости начали расходиться, он нашёл её у огромного окна, выходившего в ночной сад. —Выглядишь расстроенной, Карен — произнёс он. Его голос был тише обычного, без привычной публичной яркости. Она не стала лгать. С ним это было бесполезно. —Я подслушала разговор. Он не выразил удивления. —Между советником Варгой и профессором Лоуренсом. —Так ты знаешь… —Я знаю многое, — его взгляд смягчился, успокаивая ее тревогу. —Проект это… это сложный механизм. У него много шестерёнок. Не все они вращаются в одну сторону. —Они говорят о карантине! О том, чтобы сортировать людей, как скот! — её голос дрогнул, выдавая эмоции, которые она так тщательно прятала. Кенширо медленно повернулся к ней. Его рубиновые глаза в полумраке казались почти чёрными, уставшими. —А что ты предлагаешь, моя милая Карен? — спросил он с холодной, безжалостной логикой. —Оставить всё как есть? Позволить следующим Юнонам Мису взрываться от внутренних противоречий? Позволить таким, как Каяши, искать утешения в вентиляционных шахтах чужих домов? Хаос — это не свобода. Это отсутствие контроля. А отсутствие контроля ведёт к гибели. Он назвал ее «милая». Он назвал имя матери семьи Мису. Он знал. Он знал всё. И он… соглашался? Нет. В его словах не было одобрения. Была та же усталая, холодная необходимость, что и в голосе того советника. —Есть иной путь, — прошептала она смущенно. —Не изоляция, а помощь. Не клеймо, а понимание. —Идеализм — роскошь, которую мы не можем себе позволить, — он отвёл взгляд. —Особенно когда за стенами уже начинают сгущаться тучи. Отец не просто так торопит с реализацией. Приближается большее, чем глупые студенческие бунты. Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. —Совет кланов получил информацию. Верующие утверждают, что просыпаются древние сущности. Посмотрим, чем староверы нас смогут удивить. Особенно в купе с евгеникой моего отца. Он едва усмехнулся, выдавая свое личное, как ей показалось, личное недовольство некоторыми аспектами политики. Когда он повернулся и ушёл, оставив её одну с этой новой, оглушительной правдой, война уже шла. Карен смотрела на своё отражение в тёмном стекле — хрупкую, бледную девушку в белом платье. И ей вдруг стало до боли ясно, что её личная драма, её тихая, безнадёжная любовь к Кенширо, были ничем иным как шепотом на фоне надвигающегося урагана. Пыль в театральной кладовке пахла столетиями притворства и забытых реплик. Ичиро сидел на полу, прислонившись к ящику с бутафорскими черепами, и вглядывался в страницы дневника. Чернила выцвели, почерк матери был нервным, порывистым, словно она спешила запечатлеть мысли, прежде чем их унесёт вихрь безумия. «Юлиан снова говорил о каком- то долге. О крови. О том, что дети — это продолжение линии, а не люди. Иногда мне кажется, я выйду на балкон и прокричу всю правду.» Ичиро усмехнулся. Мать понимала. Она одна во всей этой семейной психиатрической лечебнице понимала суть происходящего. «Сегодня видела "Ухо". Оно... пело. Тихий, вибрирующий гул, будто кто-то плачет в соседней комнате. Юлиан говорит, это голоса предков. Но ведь предки не должны плакать…» Он отложил дневник. Его пальцы сами потянулись к старому стилету, тому самому, что он показал Ямаде. Холод металла успокаивал. «Ямми...» — мысленно произнёс он. Её грубый, ядовитый голос и в то же время забота были глотком чистого воздуха после удушающей лжи их окружения. Она не боялась называть вещи своими именами. Дверь в кладовку скрипнула. На пороге стоял Маттео Ким. Его ангельская аура, обычно такая яркая, сегодня казалась потускневшей. А на его лице Ичиро разглядел следы беспокойства. —Я.… я надеялся найти тебя, Мису, — произнёс он, запинаясь. —Твоя сестра... вроде Юмака, да? Она задавала странные вопросы о наших... собраниях. О символах, которые мы используем в медитациях. Ичиро медленно поднял голову. В его лаймовых глазах вспыхнул знакомый огонёк — смесь интереса и безумия. —Ангелочек встревожен? Какие же символы так заинтересовали мою дорогую сестрицу? —Она спрашивала о.… о знаке сходящихся кругов. О каком-то символе глубин. — Маттео выглядел искренне напуганным. —Это древний символ. Из тех, что мы... что мы изучаем, чтобы понимать и сдерживать. Сдерживать. Мысленно повторил Ичиро. Вот оно. Братство «Гармонии» было не просто клубом для одиноких душ. Они были хранителями. Стражниками. —И что же вы сдерживаете, милый Тео? — Ичиро встал, подошёл ближе. Его тень накрыла ангела. —Какую тайну прячете за своими сладкими речами о мире и единстве? Маттео отступил на шаг. —Мы... мы не прячем. Мы защищаем. Есть вещи, которые лучше оставить спящими. Сущности, для которых нет имени в наших языках. Идзиизм ведь это лишь одно из них. Самая малая и самая простая. Ичиро замер. Сердце заколотилось в груди. Самая малая. Значит, есть нечто большее. Нечто, что заставляет этих наивных ангелов и эльфов тайно изучать запретные текста и иные религии. —И к чему ты это? — спросил Ичиро, его голос стал тише. —Кажется, что я чувствую, что некоторые артефакты активизируются, — прошептал Маттео. —С тех пор как ты начал свои... эксперименты. И я боюсь, что твоя сестра узнает об этом. И использует. Она… прости, но жуткая. Холодная струя страха пробежала по спине Ичиро. Его сестра, для которой весь мир был лабораторной крысой. Если она заинтересовалась… Последствия были весьма непредсказуемы. После ухода Маттео он не находил себе места. Предупреждение ангела висело в его голове. Он вышел в пустой актовый зал, где на сцене всё ещё висели его «потусторонние знамёна» — чёрные пыльные полотна, которые теперь казались жалкой пародией на настоящий ужас. Он достал коммуникатор. Его пальцы сами вывели сообщение. Ичиро: Ямми. Мне нужна твоя помощь. Не для кражи. Для защиты. Ответ пришёл почти мгновенно. Ямада: от кого? От твоего воображаемого друга? Ичиро: Хуже. От моей сестры. И от того, что она, возможно, заподозрила. Встречаемся в кабинете отца у нас. Сегодня. Полночь. Он не ждал согласия. Он знал — она придёт.