Pain. Punishment. Guilt. Atoni(sh)ment.

Ичиро: Дневник матери оказался... многословным. Полон упоминаний об «Ухе». Интересно, как она воспринимала его голос — как божественное откровение или шизофренический бред. Поможешь разобраться? В доме пусто. Отец в отъезде, Юдзиро рыщет где-то, Юмака проводит опыты над бродячими кошками. Идеальная тишина для разговора с богами. Или с их отсутствием. Ямада прочитала сообщение трижды. Это был не зов влюблённого. К счастью. Это был крючок исследователя, брошенный в её самое больное любопытство — к тайнам, к изнанке мира, к нему самому. Она ненавидела, как хорошо он её изучил. Особняк Мису в этот раз встречал её гробовой тишиной. Ичиро провёл её прямо в тот самый кабинет-склеп. «Ухо Идзи» по-прежнему висело на стене, поглощая скудный свет. —ma mère [моя матушка] называла его не артефактом, а «Судьёй», — начал Ичиро без предисловий, поглаживая потёртую обложку дневника. — Не тем, кто дарует благословение, а тем, кто выносит приговор. Иуда с тихим голосом и весами из костей предков. По её словам, он не говорит с теми, кто ищет. Он говорит с теми, кто... опустошён. И заполняет их не светом, а пониманием их собственной испорченности. Он подошёл к диску. Его профиль в зеленоватом свете лампы казался резким, как у средневекового святого на гравюре. — Популярная религия? Нет, конечно. Культик для избранных уродов вроде нас. Вера не в прощение, а в оправдание собственного падения. Ведь если твой бог — каратель, то твои грехи — не ошибки, а ритуал. Не падение, а форма поклонения. Он обернулся к ней. Его глаза горели манящим лаймовым огнем. — Интересно, не правда ли? Мы все ищем кого-то, кто даст нам разрешение быть собой. Христиане находят его в прощении. Мы... в осуждении. В признании: да, ты испорчен до мозга костей, и это — твоя святость. Ямада слушала, заворожённая. Идеология, сшитая для им подобных. Оправдание их внутреннего бардака. — И ты... веришь в это? — спросила она, голос звучал приглушённо. — Вера — для фанатиков, — он мягко улыбнулся. — Я изучаю. Как феномен. Как психологический механизм. Как... прекрасную, сложную ложь, которая работает лучше любой правды. — Он сделал шаг к ней. — Но, чтобы по-настоящему понять, нужно не читать дневники. Нужно... почувствовать. Испытать искушение не раем, а своей собственной бездной. Его взгляд скользнул по её лицу, шее, остановился на вороте рубашки. Это был не взгляд желания. Это был взгляд экспериментатора, готовящего среду для опыта. — Ты ведь чувствуешь это, да? Пустоту. Не как недостаток, а как потенциал. Как чистый лист, на котором можно написать любой, самый чудовищный текст. И он будет священным, потому что он — твой. Он приблизился ещё на шаг. Теперь она чувствовала тепло его тела, запах старого пергамента и сладкого одеколона. — Ичиро... — начало было она, но слова застряли. — Ш-ш, — он приложил палец к её губам. —Не думай. Религия не требует мыслей. Она требует подчинения. Доверия. Отдачи себя во власть... интерпретации. Его рука опустилась, и пальцы коснулись верхней пуговицы её рубашки. Он не торопился. Каждое движение было обдуманным, ритуальным. — Мы не будем ничего снимать, — прошептал он, его губы почти касались её уха. — Это не про наготу. Это про... доступ. Про позволение прикоснуться к храму, не срывая с него покровов. Самый интимный акт — не когда тебе нечего скрывать, а когда ты скрываешь самое главное, и кто-то это знает. Она замерла, парализованная его словами, его гипнотизирующим спокойствием. Это не было её яростным натиском в гримёрке. Это было чем-то более извращенным, и он бесстыдно вел это с мастерством дирижёра. Одна пуговица расстегнулась. Потом вторая. Грубая ткань рубашки разошлась, обнажив кожу на груди и животе, тонкую, бледную, покрытую мурашками и шрамами. Она стояла, не двигаясь, чувствуя, как жар стыда и чего-то ещё, тёмного и запретного, поднимается к её лицу. Она была смущена. Не своей наготой, а своей пассивностью. Своей готовностью быть объектом его исследующего, бесстрастного внимания. Его пальцы скользнули по расстёгнутой ткани, едва касаясь кожи. Это было похоже на то, как священник поправляет покрывало на алтаре. —Узри. — его голос был тихим, как исповедь в пустом соборе. — Никакого блаженства. Никакого экстаза. Только... истина. Холодная. Чистая. Ты — сосуд. Я — тот, кто даёт ему название. Вместе мы совершаем акт веры. В ничто. В нас самих. Манипуляция была завершена. Он соблазнил её не телом, а идеей. И она поддалась, потому что эта идея была до тошноты, манящей и придающей ей самой хоть какой-то смысл и предназначение. Она была не любовницей. Она была адептом в его личном, извращённом культе. И в этот момент это казалось высшей формой близости, на которую она была способна. Или он...? Ичиро медленно обошёл её, как скульптор вокруг незавершённой работы. Его шаги были бесшумными на пыльном полу. — Вера обывателя — это сделка, — начал он, его голос приобрёл мелодичную, проповедническую интонацию. — «Я буду хорошим, а ты, боженька, дашь мне вечную жизнь и котика». Жалкая торговля. Вера в Идзиизм — это не сделка. Это капитуляция. Признание, что ты уже в аду, и твой бог — не спаситель, а смотритель этого ада. Сам сатана. И он не просит тебя страдать. Он констатирует твои страдания как данность, как священный текст. Его пальцы, холодные и удивительно лёгкие, коснулись её обнажённого плеча. Не лаская, а как бы ощупывая рельеф, читая по коже, как по шрифту Брайля. — Ты чувствуешь, как кожа отвечает? Мурашки. Это не возбуждение. Это... отклик на правду. Тело признаёт истину быстрее разума. Он завершил круг, оказавшись сзади. Его дыхание коснулось её уха. — Давай прочитаем молитву, — прошептал он, и его губы почти коснулись мочки уха заставив ее вздрогнуть. — Не ту, что просят. Ту, что утверждают. «Отче наш, сущий на небесах... нет, не так. Судья наш, сущий в тишине...» Его рука медленно, почти церемониально скользнула у неё по боку, обогнула талию и легла на живот. Ладонь была плоской и тёплой сквозь тонкую ткань рубашки. — «Да святится имя Твоё не в хвале, а в признании. Да придёт царствие Твоё не как утешение, а как приговор...» Другая его рука плавно зашла сбоку, под подол её юбки. Движение было настолько медленным и уверенным, что не оставляло пространства для протеста. Пальцы скользнули по внешней стороне бедра, ощущая дрожь мускулов под кожей. — «Да будет воля Твоя не как надежда, а как неизбежность. На земле, как и в аду...» Его пальцы встретились с тканью белья. Он не рванул, не нажал. Он просто положил ладонь поверх неё, всей площадью, как бы измеряя теплоту и форму. И продолжил шёпот, который теперь звучал прямо в её слуховой проход, вибрируя в костях черепа. — «Хлеб наш насущный дай нам сегодня... но не для насыщения. Для осознания голода. И оставь нас голодными...» Ладонь под юбкой оставалась неподвижной, но её вес и тепло были невыносимо конкретными. Ямада зажмурилась. Внутри не было страсти. Был леденящий ужас и.… пьянящее головокружение от этой… чего? Молитвы? Он превращал её тело в алтарь для своей извращённой теологии. — «И прости нам долги наши, как и мы прощаем... нет. Не прощаем. Помним долги наши. Ибо в них — наша суть...» Он медленно, с нажимом, провёл большим пальцем поверх ткани белья по самой интимной линии. — «И не введи нас во искушение... — он сделал паузу, и его шёпот стал ещё тише, ещё интимнее, — ...ибо мы уже в нём пребываем. Но избавь нас от лукавого... которого нет. Ибо лукавый — это мы. И это — окончание молитвы. Аминь». Ичиро замолк. Его рука оставалась под её юбкой, тёплая, тяжёлая, неподвижная. Другая всё ещё лежала на её животе. Они стояли так в гробовой тишине кабинета, и только чёрный диск «Уха Идзи» безмолвно взирал на них. — Вот и всё, — выдохнул Ичиро ей в ухо, и в его голосе снова появились нотки светского, заинтересованного собеседника. — Никаких чудес. Никакого блаженства. Только факт. Ты здесь. Я здесь. И между нами — понимание. Это куда более прочная связь, чем любая страсть. Страсть сгорает. Понимание... отливается в бронзу. Он медленно убрал обе руки. Лишившись их точки опоры, Ямада чуть не пошатнулась. Он не стал её поддерживать. Он отошёл на шаг и смотрел на неё — растрёпанную, с расстёгнутой рубашкой, с лицом, пылающим от стыда и странного опустошённого транса. — Ну что, — спросил он с лёгкой, почти дружеской улыбкой. — Понравилась служба? — Ты... — голос сорвался, превратившись в хрип. Она заставила себя выпрямиться, дрожащими пальцами потянулась к пуговицам. — Ты просто придумал ещё один способ назвать еблю. — О, нет, — он хихикнул и покачал головой с искренним огорчением, как учитель, слышащий примитивный ответ от способного ученика. — «Ебля» — это физиология. А то, что у тебя в голове? Это биохимия. А то, что было сейчас... это метафизика. Мы не совокуплялись. Мы... свершили обряд. Обряд взаимного признания в полной, абсолютной испорченности. И в этом есть своя красота. Своя чистота. Он повернулся к «Уху Идзи», заложив руки за спину, как экскурсовод у экспоната. — Секс — это крик плоти о своём существовании. А это... — он кивнул в её сторону, не глядя, — было молчаливым соглашением двух призраков признать, что они призраки. Это куда сексуальнее. Ты ведь чувствовала? Не возбуждение. Освобождение. От необходимости что-то чувствовать. Ямада застегнула последнюю пуговицу. Материя натирала кожу, будто стала грубее. Брехня. Но не было ни отвращения, ни страсти. Была только леденящая, бездонная ясность. Как будто он прочитал её вслух, слово в слово, а она не смогла ничего возразить, потому что это был её собственный текст. Ну, и ее облапали. — Ты хочешь, чтобы я стала... адептом твоего культа? — спросила она усмехнувшись. — Культ предполагает слепую веру. Мне интересны не верующие, — он наконец обернулся, и его глаза жгли ее насквозь. — Мне интересны соавторы. Те, кто понимает правила и готов идти, зная, что все правила выдуманы нами же. Ты идеальна для этой роли. В тебе нет веры даже в себя. Ты — чистый холст. И на нём можно написать такую прекрасную, сложную ложь, что она станет правдой. Он подошёл к столу, взял дневник матери. — Она верила. И это её сожрало изнутри. Вера — это рак души. Она разъедает сомнения, оставляя только фанатичный, скучный рубец. — Он отложил тетрадь. — Я предлагаю нечто лучшее. Сознательное, эстетичное притворство. Мы будем строить наш храм, зная, что каждый кирпич в нём — бутафория. И от этого он станет только прочнее. Потому что мы не будем ждать, что он упадёт. Мы будем знать, что он держится только на нашем решении продолжать игру. Ямада смотрела на него. Красивый безумный мальчик превратил ее травму в философию, манипуляцию — в искусство, а её самое — в живой артефакт. Ей было страшно. Но… чистый, почти детский интерес, к тому, что эта логоволомка может собраться в нечто интересное. — Что мне нужно делать? — выдохнула она. Признание поражения? Нет. Принятие правил. Ичиро улыбнулся. На этот раз улыбка достигла его глаз, сделав их почти человечными. — Для начала... перестань бояться собственной бездны. Обними её. Это твой священный сосуд. А потом... — он сделал театральную паузу, — поможешь мне украсть кое-что из настоящего кабинета моего отца. Не книгу. Не артефакт. Карту. Карту городских энергетических туннелей, оставшихся со времён Расщепления. Отец считает их семейной тайной. А я считаю, что секреты должны дышать. Или, в крайнем случае, быть правильно использованы. Например, мной. Он протянул ей руку. Не для того, чтобы помочь. Как предложение альянса. Ямада посмотрела на его ладонь, затем на его лицо. Ад, предложенный им, был по крайней мере интересным. Он имел структуру, эстетику, мнимые правила. В отличие от бесформенного пиздеца её собственного одиночества или скучного чистилища — быта с Акиро. Она медленно подняла руку и положила свою ладонь на его. Его пальцы сомкнулись вокруг её пальцев. Тепло. Мягко. Окончательно. — Ладно, — сказала она. — Покажи мне карту.