Тариф Новогодний

Беллатрикс проводила брата долгим взглядом. Регулус, всегда обладавший хорошей интуицией, понял всё без слов. Он поднялся с дивана, и его присутствие, до этого дарившее опору, плавно растворилось в пространстве комнаты. На мгновение он задержался, мягко, но ободряюще сжал холодную руку сестры, передавая ей остатки своего спокойствия, и бесшумно покинул дом. Теперь они остались вдвоем. Две девушки, разделенные миллионами секунд и одной непреодолимой трагедией. Беллатрикс глубоко вдохнула, чувствуя, как легкие обжигает холодный воздух. Она перевела взгляд на экран. Гермиона была по ту сторону экрана, живая и встревоженная, с легкой морщинкой между бровей, которая всегда появлялась, когда она пыталась разгадать сложную задачу. — Гермиона. — голос Беллатрикс больше не дрожал. Он стал пугающе ровным, обретая низкую, бархатистую тональность, которая обычно предвещала бурю. — Посмотри на меня. Очень внимательно. Гермиона послушно придвинулась ближе к камере. — Белла, ты пугаешь меня. Что происходит? Почему Регулус так на меня смотрел? — Потому что я только что вернулась с Хайгейтского кладбища, — еле выговорила Беллатрикс. — Я была там, в своем двадцать шестом. Я видела могилу, Гермиона. Твою могилу. На том конце связи воцарилась такая тишина, что Беллатрикс показалось, будто она слышит, как падает снег за окном в Лондоне прошлого года. Лицо Гермионы застыло, румянец медленно сбежал с её щек, оставляя лишь смертную бледность. — Что?.. — едва слышно прошептала она. — О чем ты говоришь? Это какая-то ошибка, Белла. Я здесь, я жива, я... — Первое января две тысячи двадцать шестого года, — перебила её Беллатрикс, и в её глазах вспыхнул огонь. — Ты должна была погибнуть первого января. Я пришла на твою работу, и это было мое свидание со смертью. Женщина сказала мне, что тебя сбила машина. Я видела дату на плите, Гермиона. Я трогала этот холодный камень. Я оплакивала тебя два часа назад так, как не оплакивала никого в своей жизни. Гермиона закрыла рот рукой, её глаза расширились от ужаса. Она невольно оглянулась на свою уютную комнату, на книги, на недопитый чай. — Ты хочешь сказать... что, если я выйду первого числа из дома... — голос Гермионы надломился. — Тебя может не стать, — отрезала Беллатрикс. — Но слушай меня. Это время, и оно играет нам на руку. Если я могу говорить с тобой, значит, мы уже создали трещину в этом проклятом монолите судьбы. Я не дам тебе уйти. Слышишь? Я разберу этот мир по винтикам, но ты останешься живой. Беллатрикс подалась вперед, почти касаясь губами экрана, и её взгляд стал обжигающим. — Мы перепишем этот год, Гермиона. Мы сделаем так, что, на этом чертовом кладбище будет только пустая земля и старый тис. Обещай мне, что ты не бросишь меня одну в этом будущем. Гермиона сидела неподвижно, оглушенная ледяным дыханием неизбежности, которое только что коснулось её через экран. В комнате внезапно стало тесно от осознания: каждый предмет вокруг мог превратиться в немые декорации её конца. Она смотрела на свои руки и не могла поверить, что в чьей-то реальности они уже год как стали прахом. Но правда, какой бы чудовищной она ни была, дарила странную, болезненную ясность. — Значит, я – призрак, который еще не знает, что он призрак, — прошептала Гермиона, и тень горькой улыбки коснулась её губ. — Но если ты здесь, Белла... если ты смотришь на меня через время, значит, смерть не доберется до меня. Беллатрикс видела, как в глазах Гермионы плещется тихая печаль, как гаснет в них тот живой огонек, который она так отчаянно пыталась защитить. Сердце Беллы сжалось. Она не хотела, чтобы этот день стал для Гермионы затянувшимися поминками по самой себе. Она хотела вырвать её из лап страха так же решительно, как вырвет её из лап смерти. — Эй, Грейнджер, — голос Беллы внезапно сменил регистр, теряя трагическую хрипотцу и обретая дерзкие, бархатистые нотки, от которых у Гермионы подкашивались ноги. — Хватит примерять саван, он тебе совершенно не к лицу. У меня есть идея получше. Гермиона подняла глаза, в которых читалось немое недоумение. — Идея? Белла, я заперта в четырех стенах под конвоем времени. О каких идеях может идти речь? — Я приглашаю тебя на свидание, — Беллатрикс лучезарно, по-хулигански улыбнулась, откидываясь на спинку дивана. Гермиона лишь горько усмехнулась, качая копной своих непослушных кудрей. — Ты же знаешь, что это невозможно. Между нами, целый год. Мы даже коснуться друг друга не можем, Белла. Какое свидание? — К черту прикосновения, если у нас есть безлимитный интернет! — Беллатрикс азартно подалась вперед, и её глаза заблестели. — Послушай: ты сейчас идешь на кухню. Я иду на свою. Мы созваниваемся по видеосвязи и ставим телефоны так, чтобы видеть друг друга. Мы выберем один рецепт… скажем, паста с трюфелями и сливками. Мы будем готовить её одновременно. Ты будешь ругаться, что я неправильно режу чеснок, а я буду пить вино и любоваться тем, как ты хмуришься. Гермиона невольно затаила дыхание, слушая этот безумный, но прекрасный план. — У нас будет ужин при свечах, Грейнджер. И две бутылки вина — одна в двадцать пятом, другая в двадцать шестом. Мы будем болтать о всякой чепухе, слушать одну и ту же музыку и делать вид, что этот экран просто стекло между нашими столами. Ну же? Неужели ты откажешь девушке, которая ради тебя готова обмануть саму Смерть? Смешинка, настоящая и теплая, наконец пробилась сквозь лед на лице Гермионы. Она вытерла последнюю слезинку и глубоко вздохнула, чувствуя, как тяжесть в груди начинает медленно таять, уступая место робкому предвкушению. — Паста с трюфелями? — переспросила она, и в её голосе снова зазвучала жизнь. — Белла, у меня в холодильнике только прошлогодний сыр и полпачки макарон-рожков. — Тогда это будет самое изысканное свидание с макаронами в истории человечества, — весело отрезала Белла. — Марш на кухню, Грейнджер. Я даю тебе десять минут, чтобы найти штопор. Сегодня умирать в планы не входит, как и в ближайшие года. Сегодня мы будем пить за жизнь. Беллатрикс дала ей десять минут, и девушка использовала их, чтобы успеть сказать главное подругам. Гермиона вышла в гостиную, и её шаги казались ей какими-то ватными, чужими. В квартире стоял дорожный хаос перед вылетом: Джинни пыталась застегнуть чемодан, буквально сидя на нём сверху, а Пэнси, изящная даже в простом костюме, проверяла документы, попутно потягивая кофе. В воздухе пахло духами, и тем особым предвкушением поездки, которое всегда бодрит. Но стоило Гермионе зайти в комнату, как это движение сразу замерло. Она выглядела так, словно только что увидела собственную тень, отделяющуюся от нее. — Гермиона? — Джинни замерла, оставив чемодан в покое. — Что с твоим лицом? Ты выглядишь так, будто… кто-то умер… Гермиона судорожно сглотнула. Это сравнение ударило её под дых своей чудовищной точностью. Она подошла к дивану и бессильно опустилась на подушки, чувствуя, как мелко дрожат пальцы. — Мне нужно кое-что вам рассказать. Пожалуйста… присядьте. Я не могу отпустить вас, не сказав этого. Пэнси и Джинни переглянулись. Ироничная маска Паркинсон мгновенно сползла, сменившись выражением предельной концентрации. Они сели по обе стороны от Гермионы, и комната погрузилась в тяжелую, давящую тишину. — Белла… она звонила, — начала Гермиона, и её голос, поначалу сорвавшийся, постепенно обрел пугающую четкость. — И она рассказала мне правду. То, что она узнала в своём двадцать шестом году. В течение следующих десяти минут Гермиона пересказывала им разговор с Беллатрикс. Она говорила о Кингсуэй, о машине, сбившей ее, о заплаканной женщине в архиве и о розах на Хайгейтском кладбище. Каждое слово давалось ей с трудом, словно она выплевывала битое стекло. Она видела, как расширяются глаза Джинни, и как Пэнси, обычно такая холодная, внезапно побледнела и крепко вцепилась в край дивана. — Она видела мою могилу, девочки, — прошептала Гермиона, и слеза, которую она так долго сдерживала, всё-таки скатилась по щеке. — В её реальности меня нет уже целый год. Сегодняшний день для неё — это день, когда всё закончилось. Если бы не ее звонок, я бы так и не узнала… И через год меня бы не стало… У Джинни выступил слезы на глазах и она резко выдохнула, прижимая ладонь к губам. — Боже… Гермиона… Значит, этот телефон не просто гаджет. Это буквально твой счастливый билет. Она… она твой ангел-хранитель из будущего? — Это безумие, — голос Пэнси дрогнул, что случалось крайне редко. — Это ломает все законы логики. Но если она видела это… Гермиона, ты понимаешь, что она сейчас делает? Она буквально воюет со Смертью. Гермиона кивнула, чувствуя, как поддержка подруг дает ей силы не рассыпаться на куски. — Она сказала, что мы проведем этот вечер вместе. Виртуальный ужин, видеосвязь… Она хочет контролировать каждую секунду моего существования. Она боится, что судьба найдет лазейку. Джинни вскочила и крепко обняла Гермиону. — Мы не можем остаться, самолет через два часа, но я клянусь, что буду писать тебе каждые пять минут. Пэнси, скажи ей! — Грейнджер, — Пэнси посмотрела ей прямо в глаза, и в этом взгляде была непривычная нежность. — Если эта сумасшедшая Блэк смогла пробиться сквозь время, чтобы спасти твою упрямую голову, то ты просто обязана выжить. Сиди дома. Пей вино. Готовь свои дурацкие макароны. Мы вернемся через три дня, и ты встретишь нас на этом самом месте. Живая. Поняла? Гермиона слабо улыбнулась, чувствуя, как ужас отступает, сменяясь странной решимостью. Она проводила подруг до двери, и когда за ними захлопнулся замок, квартира не показалась ей пустой. Она знала, что через несколько минут на экране снова появится та, кто перевернул её мир. Когда за Джинни и Пэнси захлопнулась дверь, эхо их обещаний еще долго вибрировало в прихожей. — Мы вернемся и отпразднуем твое второе рождение, — сказала Джинни, и в её голосе было столько веры, что Гермиона почти физически ощутила, как вокруг неё возводится невидимый защитный барьер. Она заперла замок на все обороты, прислонилась спиной к прохладному дереву двери и прикрыла глаза. Квартира, еще десять минут назад шумная от сборов, теперь казалась тихой гаванью посреди бушующего океана времени. Гермиона глубоко вздохнула и направилась на кухню. Ей нужно было заземлиться, превратить этот страшный день в нечто осязаемое и уютное. Она достала из шкафа тяжелые серебряные подсвечники и начала расставлять в них длинные восковые свечи. Чиркнув спичкой, она зажгла свечи, и по стенам поползли мягкие, дрожащие тени. Запах серы смешался с ароматом ванили. Телефон, прислоненный к вазе с фруктами, ожил. Экран осветил кухню голубоватым сиянием. — Грейнджер, ты заставила меня ждать целый час. Это непозволительная роскошь для девушки, которая находится в дефиците времени, — голос Беллатрикс прозвучал так близко, будто она стояла прямо за плечом. Гермиона обернулась и улыбнулась экрану. Беллатрикс в своем 2026-м уже была при полном параде: рукава её шелковой блузы были небрежно закатаны, в одной руке она держала бокал темно-рубинового вина, а в другой острый нож. На её фоне сияла современная кухня из нержавеющей стали и мрамора, освещенная огнями ночного Лондона будущего. — Я здесь, Белла, и я никуда не уйду, — тихо сказала Гермиона, устанавливая телефон так, чтобы Белла видела всё её рабочее пространство. — Отлично. Тогда приступаем к магии, — Беллатрикс картинно взмахнула ножом. — Доставай свои макароны-рожки. Сегодня мы превратим их в пищу богов. Начинай резать лук, только не вздумай плакать, я хочу видеть твои глаза ясными. Они начали готовить. Это было самое странное и одновременно самое прекрасное свидание в их жизни. Кухня Гермионы в 2025-м тонула в мягком свете свечей и пахла старым деревом, а кухня Беллатрикс в 2026-м была залита холодным электрическим светом и блеском мегаполиса за окном. Но звук ножей, соприкасающихся с досками, звучал в унисон. — Ты режешь слишком крупно, — ворчала Гермиона, прищурившись и вглядываясь в экран. — Это же соус, а не рагу. — О, посмотрите на неё! Мисс Совершенство дает уроки кулинарии, — Беллатрикс рассмеялась, и этот звук, низкий и искренний, заставил Гермиону забыть о кладбище и аварии. — Грейнджер, в моем времени этот соус уже признан шедевром, так что просто доверься моим рукам. Они болтали обо всем на свете: о любимых книгах, о том, как Пэнси всегда выбирает самое дорогое вино, и о том, как Регулус в детстве пытался приручить летучую мышь. Беллатрикс мастерски жонглировала темами, не давая Гермионе ни секунды на то, чтобы тишина заполнилась страхом. Она заполняла собой всё пространство квартиры Гермионы, просачиваясь сквозь динамики и заполняя каждый уголок. Вино в бокалах убывало. Пар от кастрюль поднимался к потолку, смешиваясь с дымом свечей. В какой-то момент Гермиона поймала себя на мысли, что она совершенно счастлива. Здесь и сейчас, под защитой девушки из будущего, в своей маленькой крепости. — Знаешь, — Гермиона подняла бокал к камере, глядя прямо в глаза Беллатрикс, которые на экране казались почти черными. — Если это мой последний ужин... я рада, что провожу его именно так. Беллатрикс резко замерла, её улыбка на мгновение дрогнула, а взгляд стал пронзительным и серьезным. — Он не последний, Гермиона. Это наш первый совместный ужин. И я клянусь, завтра утром ты проснешься и поймешь, что мы победили. А теперь за нас. Они одновременно коснулись бокалами экранов. Легкий звон стекла о пластик – хрупкая имитация настоящего тоста. Вечер в Лондоне окончательно утратил свои границы, превратившись в одно общее, залитое теплым светом свечей пространство. На маленькой кухне Гермионы в 2025-м году воздух стал густым и ароматным: запах чеснока, поджаренного в оливковом масле, смешивался с терпким ароматом базилика и дорогим вином. Свечи, расставленные по подоконнику, дрожали, отбрасывая на стены длинные танцующие тени. На экране телефона, прислоненного к пузатому графину, сияла Беллатрикс. Она выглядела невероятно: в отсветах своих собственных свечей её глаза казались бездонными колодцами, в которых плескался азарт и нескрываемое восхищение. Она изящно наматывала пасту на вилку, не сводя взгляда с Гермионы. — Признай это, Грейнджер, — протянула Беллатрикс, делая глоток рубинового вина и жмурясь от удовольствия. — Твои макароны-рожки под моим чутким руководством превратились в нечто, достойное мишленовской звезды. И не смей говорить, что это заслуга рецепта. Это магия моего присутствия. Гермиона рассмеялась, и этот звук был самым живым во всей квартире. Она чувствовала, как напряжение последних часов, этот ледяной ужас перед будущим, медленно отпускает её, растворяясь в тепле вина и низком, обволакивающем голосе Беллатрикс. — Твое самолюбие не знает границ, Блэк, — парировала Гермиона, подпирая щеку рукой. — Но я должна признать: паста действительно идеальна. Или, возможно, я просто слишком давно не ела в компании человека, который может цитировать Бодлера, пока пассерует лук. Они сидели так долго, смакуя каждый момент. Это было свидание, лишенное тактильности, но наполненное такой концентрацией искренности, какую редко встретишь в реальности. Они смотрели друг на друга через стекло экранов, и в этом взгляде было всё: и невысказанные слова, и мольба о спасении, и робкое "люблю", которое пока боялось сорваться с губ. Беллатрикс рассказывала смешные истории из своей жизни в 2026-м, описывая Лондон будущего так ярко, что Гермиона видела его наяву: голограммы над Пикадилли, новые трамваи и маленькие кофейни, которые в её времени еще только строились. Беллатрикс старалась заполнить тишину, не оставляя грусти ни единого шанса проскользнуть между словами. — Знаешь, — тихо сказала Гермиона, глядя на то, как пламя свечи отражается в глазах Беллы на экране. — Я весь день думала о том, что я – лишь эхо. Но сейчас, глядя на тебя... я чувствую себя самой живой девушкой на свете. Даже если весь этот мир против нас, у нас есть этот ужин. Беллатрикс замолчала, её лицо стало непривычно серьезным. Она протянула руку к камере, и Гермиона инстинктивно коснулась экрана со своей стороны. Их пальцы встретились через холодную гладь стекла, создавая иллюзию тепла. — Ты не эхо, Гермиона. Ты – начало всего, — прошептала Белла. — И я клянусь, что этот ужин не прощание. Это только репетиция нашего настоящего ужина, когда, между нами, не будет этих проклятых двенадцати месяцев. Вино в бокалах медленно заканчивалось, свечи оплавлялись, оставляя на подсвечниках причудливые восковые наплывы. В квартире было тихо, тепло и странно спокойно. Гермиона чувствовала себя под защитой этой девушки, которая, находясь в будущем, стала её личным стражем в прошлом. Ночь за окнами обеих девушек сгустилась, превращаясь в бархатное полотно, прошитое огнями мегаполиса. Вино в бутылках давно закончилось, оставив после себя лишь приятную тяжесть в теле и ту особенную, хмельную смелость, которая стирает границы между "можно" и "нельзя". В обеих квартирах свечи догорели до середины, и их дрожащий свет делал обстановку интимной, несмотря на разделяющие их километры времени. Гермиона, подперев голову рукой, смотрела в экран, где Беллатрикс, расслабленная и непривычно мягкая, откинулась на спинку своего кожаного дивана. Разговор, начавшийся с кулинарии и джаза, плавно свернул в опасное, но манящее русло. Смех стал тише, паузы – длиннее, а взгляды – тяжелее. — Знаешь, Грейнджер, — голос Беллатрикс вибрировал от низких, рокочущих нот, — я никогда не думала, что буду сходить с ума по девушке, до которой не могу дотянуться. Это какая-то изощренная пытка – видеть, как ты облизываешь губы, и не иметь возможности проверить, на вкус ли они как то бордо, которое ты пила. Гермиона почувствовала, как по коже пробежала жаркая волна. Алкоголь притупил страх перед будущим, оставив лишь острое, пульсирующее "сейчас". Она посмотрела на Беллатрикс, на её дерзко расстегнутый ворот рубашки и блеск глаз. В ней проснулось что-то жаждущее власти над той, кто объявила себя её спасителем. — А ты не смотри, Белла. Почувствуй, — прошептала Гермиона. С вызывающей медлительностью она потянулась к воротнику своей рубашки. Её пальцы чуть дрожали, но взгляд оставался прикованным к лицу Беллатрикс на экране. Гермиона расстегнула первую пуговицу, затем вторую, позволяя ткани соскользнуть с плеч. Она чуть повернула камеру, направляя свет свечи так, чтобы он подчеркнул её изящную, фарфоровую кожу. Она оголила ключицы. В тусклом свете кожа казалась атласной, почти светящейся. Гермиона откинула голову назад, обнажая длинную линию шеи, и провела кончиками пальцев по ключице, дразня Беллатрикс. На другом конце провода время словно замерло. Беллатрикс застыла, и её бокал едва не выскользнул из пальцев. Она смотрела на экран с такой жадной, болезненной страстью, будто пыталась прожечь взглядом пространство и оказаться в той самой комнате в 2025-м. Её зрачки расширились, поглощая радужку, а дыхание стало рваным. — Боже, Грейнджер... — хрипло выдохнула Беллатрикс. — Ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь? Я готова продать душу дьяволу за одну секунду в твоем времени. Просто чтобы коснуться этого места губами. Гермиона закусила губу, видя, какой эффект произвела её маленькая провокация. Она чувствовала себя всемогущей. Смерть была где-то там, на холодном перекрестке, а здесь, в этом золотистом сиянии экрана, была жизнь – порочная, прекрасная и невыносимо желанная. — Тогда не закрывай глаза, Белла, — прошептала Гермиона, подаваясь ближе к объективу. — Смотри на меня и представь, что твои руки уже здесь. Атмосфера в обеих квартирах натянулась, как струна, готовая вот-вот лопнуть от невыносимого, искрящего электричества. Воздух, казалось, вибрировал, передавая сквозь цифровую бездну жар тел и сбивчивый ритм сердец. Гермиона, чья кожа в свете свечей казалась расплавленным золотом, видела, как в глазах Беллатрикс полыхает темное пламя – смесь обожания, голода и отчаяния. Она сидела перед камерой в одном кружевном лифчике, дразняще прикусив нижнюю губу, чувствуя себя хозяйкой положения. Гермиона видела, как Беллатрикс в своем 2026-м сжимает подлокотник дивана. Это было упоительное чувство, властвовать над той, кто считал себя её спасителем. — Знаешь, Блэк… — голос Гермионы стал вкрадчивым и тягучим, как мед. — Кажется, здесь становится слишком жарко. Мне нужно остыть. Беллатрикс подалась вперед. — О чем ты… — начала она, но Гермиона лишь лукаво улыбнулась. — Я в душ. Не скучай, Белла. Я перезвоню тебе через пятнадцать минут. И прежде, чем Беллатрикс успела выдохнуть хоть одно слово протеста, экран погас. Гермиона отбросила телефон на кровать и рассмеялась. Она почти бегом направилась в ванную, сбрасывая на ходу оставшееся белье. Горячие струи воды ударили по плечам, но они не могли остудить то томное, тянущее возбуждение, которое разливалось внутри. Закрыв глаза, она подставила лицо под воду, и в шуме брызг ей чудился низкий, хриплый голос Беллатрикс. Она представляла её руки, длинные, аристократичные пальцы, которые так яростно сжимали бокал на экране. Гермиона коснулась своего тела, и её воображение тут же подставило вместо собственной ладони чужую, властную и горячую. Каждое движение мочалки, каждое прикосновение капли воды отзывалось электрическим разрядом. Мысли о Беллатрикс, о том, как та смотрела на её ключицы, доводили до безумия. Грейнджер вышла из душа, даже не вытираясь толком — капли воды стекали по спине и бедрам, оставляя влажные дорожки. Она наспех обернулась в пушистое белое полотенце, которое едва прикрывало грудь и бедра, и, не заботясь о мокрых следах на полу, схватила телефон. Она набрала Блэк мгновенно, едва переведя дух. Когда Беллатрикс ответила, её волосы были слегка растрепаны, а взгляд – совершенно диким. Гермиона стояла перед зеркалом, придерживая край полотенца одной рукой. Её кожа раскраснелась от горячей воды, волосы тяжелыми мокрыми прядями рассыпались по плечам, а на губах играла провокационная улыбка, которая не оставляла шансов на спокойствие. — Я вернулась, Белла, — прошептала она в микрофон, видя, как Беллатрикс Блэк буквально забыла, как дышать. — Ты всё еще хочешь проверить, на вкус ли я как то вино? Беллатрикс молчала несколько секунд, жадно впитывая взглядом образ мокрой, полуобнаженной Гермионы, чьи глаза сияли вызовом. — Грейнджер… — голос Беллатрикс сорвался на хрип. — Ты играешь с огнем в доме, полном пороха. И видит бог, я не хочу, чтобы этот звонок когда-нибудь прервался. Покажи мне, что скрывает это полотенце. Стены комнаты в 2025-м году словно начали плавиться от невыносимого, густого жара, а пространство в 2026-м превратилось в электрическую ловушку, где каждый вдох Беллатрикс отзывался треском разрядов. Гермиона больше не была той прилежной отличницей, какой её привыкли видеть, в её глазах, расширенных и потемневших от желания, горел дерзкий огонь. Она смотрела прямо в камеру, едва выдерживая взгляд Беллатрикс. Её пальцы, всё еще влажные и розовые от горячей воды, коснулись узла полотенца на груди. Медленно, с мучительной неспешностью, она потянула за край. Ткань поддалась, соскальзывая вниз, и тяжелое белое полотенце упало к её ногам, оставив Гермиону полностью обнаженной. Её грудь, вздымалась в такт прерывистому дыханию. Капли воды, зацепившиеся за нежную кожу, мерцали в свете ламп, точно крошечные бриллианты, стекая вниз, к напряженным соскам. На другом конце видеосвязи Беллатрикс издала звук, похожий на приглушенный стон. Она вжалась в диван, её рука непроизвольно сжала горлышко пустой бутылки, а зрачки затопили радужку, превратив глаза в две бездонные черные дыры. Ей стало не просто жарко, внутри неё разверзлось жерло вулкана. Она видела эту кожу, видела эту жизнь, бьющуюся в каждой жилке, и осознание того, что эта девушка — её, и только её, доводило до безумия. Гермиона, не сводя взгляда с экрана, подняла обе руки. Она медленно накрыла грудь своими ладонями. Её пальцы мягко сжимали соски. Она видела, как Беллатрикс закинула голову назад, и из её горла вырвался низкий, гортанный стон, полный чистого, неразбавленного вожделения. — Смотри на меня, Белла... — прошептала Гермиона. — Представь, что это не мои руки. Представь, что это ты касаешься меня прямо сейчас. Беллатрикс подалась вперед, почти вплотную к экрану, её дыхание затуманило поверхность телефона. — Грейнджер... к черту время... к черту всё, — прохрипела она, и её голос сорвался на шепот, полный муки. — Я чувствую тебя. Я клянусь, я кожей чувствую этот жар. Сожми сильнее... Гермиона закрыла глаза, отдаваясь ощущениям. Она чувствовала себя всемогущей богиней, которая в этот момент владела не только своим телом, но и душой девушки, находящейся на другом конце временной петли. Она продолжала ласкать себя, её движения становились всё более смелыми и откровенными, а стоны Беллы, доносящиеся из динамика, подстегивали её, заставляя кровь закипать. Это была физическая близость без единого касания, ментальное соитие, которое было острее и ярче любой реальности. Две девушки, разделенные годом тишины, сейчас сплелись в едином экстазе, бросая вызов логике, пространству и самой судьбе. Гермиона опустилась в глубокое кресло, позволяя своему телу обмякнуть в бархатных объятиях обивки. Она установила телефон на журнальный столик так, чтобы мягкий, медовый свет свечей обрисовывал каждый изгиб её обнаженного тела, превращая её в живое произведение искусства. В её взгляде больше не осталось робости, только томительное, густое желание и осознание своей безграничной власти над девушкой, смотрящей на неё из будущего. Она начала медленно, лениво ласкать себя, ведя кончиками пальцев от шеи вниз, к груди, а затем ниже, к трепещущему животу. Каждое её движение было наполнено осознанной провокацией. Она выгибалась в кресле, откидывая голову назад и прикусывая губу, когда её пальцы касались самых чувствительных точек. Она хотела, чтобы Беллатрикс видела, как она дрожит. На другом конце временной бездны Беллатрикс окончательно потеряла связь с реальностью. Рассудительная, гордая Блэк исчезла, уступив место существу, одержимому жаждой. Она видела на экране то, о чем боялась даже мечтать, и этот визуальный ряд бил по её чувствам сильнее любого наркотика. — Ты сводишь меня с ума, Грейнджер… — прохрипела Беллатрикс. Не в силах больше просто смотреть, Беллатрикс рванула ворот своей блузы, чувствуя, как одежда душит её. Её рука нырнула вниз, под ткань брюк, следуя за движениями Гермионы на экране. Теперь они двигались в унисон, две девушки, разделенные годом, но соединенные единым ритмом экстаза. Беллатрикс закрыла глаза, и её воображение, подхлестнутое алкоголем и страстью, стерло границы экрана. Она представляла, что под её ладонью не её собственная кожа, а то самое нежное, влажное тепло, которое она видела в объективе. В обеих квартирах воцарилась симфония прерывистого дыхания и тихих, сорванных стонов. Гермиона ласкала себя всё смелее, её движения становились рваными и жадными. Она видела, как Беллатрикс на экране мечется по дивану, как её лицо искажается в гримасе сладкой муки, и это подстегивало её, толкая к самому краю. — Еще… Белла, не останавливайся… — шептала Гермиона, задыхаясь, её пальцы двигались всё быстрее, доводя её до исступления. Беллатрикс стонала в ответ, её свободная рука впилась в подушку. Они обе были охвачены этим цифровым пожаром, разгоряченные и потерянные в пространстве. В этот момент не существовало ни 2025-го, ни 2026-го года, не было смерти и роз на Хайгейте. Было только это невыносимое, искрящее "сейчас", где две души сплелись в виртуальном соитии, бросая вызов самому мирозданию. Воздух в комнатах стал таким плотным, что его можно было резать ножом. Каждая из них была на пике. Разрядка наступила внезапно и сокрушительно, словно лавина, сорвавшаяся с пика временного разлома. В обеих квартирах, разделенных призрачным годом, время на несколько секунд просто перестало существовать. Был только этот финальный, ослепительный рывок, общая вспышка белого шума в сознании, когда реальность схлопнулась до кончиков пальцев. Гермиона выгнулась в кресле, её тело прошила серия острых, пульсирующих разрядов, заставивших её замереть с полуоткрытым ртом в беззвучном стоне. В тот же самый миг Беллатрикс откинула голову на спинку дивана, и из её горла вырвался хриплый стон, перешедший в тяжелый вздох поражением перед собственным телом. Они кончили почти одновременно — две стихии, наконец нашедшие точку соприкосновения. Прошло несколько минут, прежде чем мир начал обретать свои привычные очертания. В обеих комнатах воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь их рваным, тяжелым дыханием. Гермиона обессиленно сползла глубже в кресло, её кожа блестела от пота и капель воды, а грудь всё еще вздымалась, пытаясь напитаться кислородом. Она смотрела в экран затуманенным, полусонным взглядом, в котором сквозило бесконечное доверие и нежность. Беллатрикс на другом конце была не менее слаба. Её аристократическая маска окончательно рассыпалась, волосы разметались по плечам, на щеках горел румянец, а взгляд, обычно холодный и расчетливый, теперь был наполнен такой обезоруживающей уязвимостью, что Гермионе захотелось протянуть руку сквозь пиксели и просто коснуться её лица. Они смотрели друг на друга долго и молча, боясь разрушить это хрупкое послевкусие близости. Воздух в Лондоне, разделенных бездной времени, казался теперь общим — пропитанным запахом воска, вина и желания. — Боже, Грейнджер... — наконец прошептала Беллатрикс, и её голос, всё еще дрожащий, звучал как признание поражения. — Я никогда... слышишь, никогда в жизни не чувствовала ничего подобного. Ты – моё личное безумие. Гермиона слабо улыбнулась, прикрыв глаза. Ей было тепло и спокойно, несмотря на то что она знала: за дверью её квартиры всё еще подстерегает неизвестность. — Мы сделали это, Белла, — выдохнула она, чувствуя, как по венам разливается блаженная истома. — Мы только что украли у судьбы ещё один час. Беллатрикс смотрела на экран, и в её взгляде плескалась бесконечная нежность. Она видела Гермиону: расслабленную, обнаженную, с еще не сошедшим румянцем на щеках. В этот момент Беллатрикс почувствовала, как внутри неё, где-то под ребрами, выпрямляется сокрушенная воля Блэков. Тот ледяной ужас, который гнал её сегодня на Хайгейтское кладбище, начал отступать, превращаясь в чистую, концентрированную ярость. — Посмотри на меня, Грейнджер, — голос Беллатрикс окреп, обретая ту самую непоколебимую властность, которая заставляла людей замирать. — Ты слышишь? Мы только что сделали то, что считалось невозможным. Мы не просто поговорили сквозь время. Мы разделили друг друга, наплевав на законы физики и на то, что начертано на камне. Гермиона подняла взгляд, и в её глазах, еще подернутых дымкой удовольствия, отразилось это новое, стальное сияние Беллатрикс. — Ты веришь в это? — прошептала Гермиона. — Я не просто верю. Я знаю, — Беллатрикс подалась вперед, и её лицо на экране заполнило всё пространство, становясь для Гермионы единственным ориентиром в мире. — Если смерть думает, что сможет просто забрать тебя у меня, она сильно просчиталась. Я вырву тебя у судьбы зубами. Мы не просто справимся, Гермиона. Мы перепишем этот сценарий. Мы переживем этот год друг без друга. Эта уверенность, исходящая от Беллатрикс, была почти осязаемой. Она передавалась через пиксели, через тысячи километров, как электрический ток. Гермиона почувствовала, как внутри неё затягиваются раны страха. Сомнения, которые терзали её весь вечер, рассыпались в прах перед этой яростной решимостью женщины, которую она полюбила вопреки здравому смыслу. Гермиона выпрямилась в кресле, и её взгляд стал таким же твердым и ясным. Она больше не была жертвой, ожидающей удара. Она была соучастницей великого мятежа против самого времени. — Я верю тебе, Белла, — твердо произнесла она, и в её голосе не осталось ни тени дрожи. — Я буду жить, и буду ждать нашей встречи.