Тариф Новогодний

Их жизнь превратилась в странный, хрупкий симбиоз двух реальностей, сшитых воедино тонкой нитью цифрового сигнала. Время, которое раньше казалось монолитом, теперь превратилось в зыбкую субстанцию, где 2025-й и 2026-й годы сплелись в одну бесконечную цифровую рутину. Это было существование на грани сна и бодрствования, где единственным мерилом правды оставался светящийся прямоугольник экрана. Каждое утро начиналось с одного и того же ритуала. Гермиона просыпалась от приглушенного шепота Беллатрикс, которая уже успела прожить этот час. — Вставай, соня. Солнце уже коснулось крыш Кенсингтона, и, поверь мне, сегодня оно чертовски яркое, — раздавался из динамика низкий, чуть хриплый голос. Они завтракали вместе, разделенные годом, но объединенные общим запахом свежемолотого кофе. Гермиона ставила телефон на обеденный стол, и казалось, что Беллатрикс сидит прямо напротив. Они обсуждали новости, которые для одной были заголовками сегодняшних газет, а для другой уже пожелтевшими страницами архивов. Беллатрикс наблюдала, как Гермиона мажет тост джемом, и в её взгляде была такая нежность, будто она пыталась запомнить каждое движение, каждую эмоцию на лице девушки. Днем они не прерывали связь. Телефоны кочевали из комнаты в комнату, с кухонных полок на рабочие столы. Когда Гермиона читала, Беллатрикс в своем времени занималась делами, но иногда поднимала взгляд на экран, просто чтобы убедиться: она здесь. Она дышит и перелистывает страницу. — Не читай при таком плохом свете, Грейнджер, — бросала Беллатрикс, не отрываясь от своих бумаг. — И не хмурься, у тебя от этого появляется крошечная морщинка, которую я хочу разгладить пальцем, но не могу пробить это чертово стекло. Но самым сокровенным было время сна. Это стало их личным ритуалом. Они укладывались в постель в своих пустых квартирах, кладя телефоны на соседнюю подушку. В темноте, когда все звуки города затихали, оставалось только их дыхание. Глубокое, мерное Гермионы и чуть более рваное, тревожное дыхание Беллатрикс. Этот звук стал для них единственной колыбельной, самым интимным признанием в любви, которое не требовало слов. Иногда Беллатрикс часами слушала, как Гермиона спит, боясь закрыть глаза, будто её взгляд был тем самым невидимым куполом, который удерживал Грейнджер в мире живых. Это были отношения, лишенные тактильности, но полные невероятной, болезненной близости. Они знали друг о друге всё: как меняется голос после первой чашки чая, как дрожат ресницы во время глубокого сна, как вспыхивает взгляд при упоминании общего будущего. Они создали свой собственный мир в промежутке между «вчера» и «завтра», где расстояние измерялось не милями, а секундами задержки сигнала. В гостиной Беллатрикс царил полумрак, разбавляемый лишь холодным сиянием экрана телефона, который она не выпускала из рук даже во время коротких пауз в их связи. За окном выл лондонский ветер, но внутри было тепло — пахло дорогим парфюмом и крепким кофе. Барти Крауч-младший сидел в глубоком кресле напротив, лениво вращая бокал с виски и наблюдая за подругой с той острой проницательностью, которая всегда выделяла его из толпы. Он молчал уже несколько минут, изучая перемены в девушке, которую, казалось, знал всю жизнь. Беллатрикс неистовая и непредсказуемая фурия, чье присутствие обычно напоминало оголенный провод под напряжением, сейчас выглядела иначе. Её движения стали плавными, кошачьими, а в уголках губ затаилась мягкая, едва уловимая улыбка, предназначенная явно не ему. — Ты стала другой, Белла, — нарушил тишину Барти, и его голос прозвучал серьезно. — Раньше от тебя искрило так, что в радиусе мили выбивало пробки. А сейчас... ты как будто заземлилась. Стала спокойнее. Счастливее, если такое слово вообще применимо к нам. Беллатрикс подняла на него взгляд. Она не стала отшучиваться или язвить. Она лишь провела пальцем по корпусу телефона, за которым в другом времени спала та, кто перевернула её мир. — Это она, Барти, — ответила она, и в этом признании было столько веса, что Крауч невольно выпрямился в кресле. — Знаешь, я всю жизнь думала, что любовь — это либо слабость, либо цепи. Я искала в людях огонь, который бы сжигал меня дотла, искала преклонения или власти. Но Гермиона... она научила меня просто дышать. Рядом с ней мне не нужно быть сильной. Мне достаточно просто быть. Она сделала глоток кофе, глядя куда-то сквозь стену. — Я никогда в жизни не любила так, как люблю её, — прошептала Беллатрикс, и её голос дрогнул от чистоты этого чувства. — Это не та страсть, которая оставляет после себя пепелище. Это... это как вернуться домой после ужасного дня. Я готова сделать что угодно, лишь бы она продолжала улыбаться мне из этого экрана. Барти смотрел на неё, и на его лице проступило редкое выражение искреннего уважения, смешанного с легкой грустью. Он видел, как эта любовь преобразила её, вылепив из осколков прежней Беллатрикс нечто новое, цельное и пугающе прекрасное. — Это заметно, Белла, — тихо сказал он, отставляя бокал. — Ты светишься. И это свечение пугает меня больше, чем все твои прежние вспышки гнева. Потому что теперь тебе есть что терять. И видит бог, если кто-то попытается забрать у тебя этот свет, я не завидую этому человеку. Беллатрикс лишь коротко усмехнулась, и в этой усмешке на мгновение промелькнула искорка. — Пусть попробуют, Барти. Я обману эту чертову смерть, и, если потребуется я буду делать это снова и снова. Барти лениво качнул бокалом, наблюдая, как капли золотистого виски стекают по стеклу. В тусклом свете торшера его глаза блестели любопытством. Он знавший Беллатрикс не первый год, видел её в триумфе и в безумии, но такой — умиротворенной и сосредоточенной на чем-то, он не видел её никогда. — Ты уже решила, что будете делать, когда встретитесь? — спросил он, и в его голосе не было привычного сарказма, только искренняя заинтересованность. — Ну, в тот самый момент, когда эта стеклянная стена наконец рухнет? Беллатрикс улыбнулась, и эта улыбка была настолько светлой, что Барти на мгновение показалось, будто он находится в другой комнате, с другой девушкой. Она откинулась на спинку дивана, глядя в потолок, словно уже видела там кадры их будущего. — Да, — выдохнула она. — Мы уже всё распланировали, Барти. Каждую мелочь, каждую секунду. Я не хочу никаких вычурных ресторанов или закрытых приемов. Я хочу, чтобы всё было просто и правильно. Мы встретимся на главной площади. Именно там, где всё началось. Помнишь ту новогоднюю ночь в прошлом году? Весь этот хаос, толпа, ледяной ветер и мой звонок? Барти кивнул. Он помнил, как Беллатрикс стояла посреди площади, прижимая телефон к уху с ужасно сосредоточенным видом. — Так вот, — продолжала Блэк, и её глаза лихорадочно заблестели. — Всё будет так же. Тот же холод, те же огни, та же толпа. Только на этот раз вместо звонка будет реальная она. Не голос из динамика, не пиксели на экране, а живая Гермиона. Я хочу увидеть, как пар от её дыхания смешивается с моим. Хочу почувствовать, как её пальцы коснутся моей щеки. Она сделала небольшую паузу, смакуя саму мысль об этом моменте. — Мне до сих пор не верится, что еще немного и этот чертов год ожидания просто испарится. Мы увидимся, Барти. Я обниму её так крепко, что, кажется, сломаю ей ребра, но она только рассмеется. Это будет самый длинный путь в моей жизни, от одного экрана к другому, длиной в триста шестьдесят пять дней. Но я уже почти слышу стук её шагов по брусчатке. Барти молча поднял бокал, салютуя её вере. Он видел, что для Беллатрикс это не просто свидание. Это победа над самой несправедливостью бытия. — Значит, на главной площади, — тихо повторил он. — Что ж, я прихвачу шампанское. Такое событие заслуживает того, чтобы его отметить. Беллатрикс тихо рассмеялась, и в этом смехе была такая непоколебимая и немного пугающая уверенность, что даже у Барти по спине пробежал холодок. Мужчина залпом допил остатки виски, и в его глазах вспыхнули озорные искры. Он подался вперед, опершись локтями о колени, и на его губах заиграла двусмысленная ухмылка, которая обычно предшествовала самым неудобным вопросам. — Слушай, — он заговорщически понизил голос, — план с площадью – это, конечно, эпично и в духе классических драм. Но давай к делу: секс под елкой будет? Или вы ограничитесь возвышенным созерцанием бенгальских огней? Беллатрикс на мгновение замерла, медленно подняв идеально очерченную бровь. Она посмотрела на Барти так, словно оценивала глубину его наглости, а затем внезапно откинула голову назад и рассыпалась в звонком, искреннем смехе. В этом смехе не было ни тени смущения. — О, Барти, ты как всегда неисправим, — выдохнула она, вытирая выступившую от смеха слезинку. Её глаза в полумраке блеснули опасным блеском. — Секс под елкой? Секс будет везде, я тебя уверяю. В каждом углу этого города, каждую минуту, которую мы отвоевали у вечности. Она снова взглянула на телефон, и её голос стал ниже, обретая бархатистую густоту, от которой у её собеседников обычно перехватывало дыхание. — После года, проведенного в ожидании, когда единственным способом коснуться любимого человека был холодный экран... ты думаешь, мы остановимся на елке? Я намерена наверстать каждую упущенную минуту. Я хочу чувствовать её кожу, а не пиксели. Так что, — она снова усмехнулась, бросая на Барти вызывающий взгляд, — если в новогоднюю ночь ты услышишь, как дрожит пол, не пугайся. Это просто мы празднуем возвращение Гермионы в мир живых. Барти только покачал головой, вскидывая пустой бокал в жесте признания. — Ну, тогда я официально сочувствую соседям, — рассмеялся он, поднимаясь с кресла. — И, пожалуй, заберу свои слова о твоем "спокойствии" обратно. Ты всё та же Беллатрикс. Просто теперь у тебя появилась цель, ради которой стоит не просто жечь мир, а созидать его заново. Он направился к выходу, а Беллатрикс осталась сидеть в тишине, освещаемая лишь огнями своего 2026-го года. Она чувствовала, как внутри неё пульсирует это дикое, необузданное желание — не просто увидеть, а обладать, защищать и наслаждаться. Когда за Барти закрылась тяжелая дубовая дверь, тишина в квартире Беллатрикс мгновенно обрела иную плотность. Она стала осязаемой, пропитанной запахом виски и предвкушением. Беллатрикс на мгновение замерла посреди комнаты, глядя на город за окном. Лондон сиял миллионами огней, равнодушный к временным аномалиям, но для неё всё это было лишь блеклым фоном. Настоящая жизнь пульсировала в маленьком устройстве, лежавшем на журнальном столике. Она осторожно взяла телефон и нажала на вызов. Экран вспыхнул, прорезая полумрак, и спустя несколько долгих секунд проявилось лицо Гермионы. Грейнджер уже лежала в постели. Её кудри разметались по подушке, одна щека покраснела от тепла одеяла, а глаза были полуприкрыты — сонная, беззащитная и такая настоящая, что у Беллатрикс на мгновение перехватило дыхание. В этом мягком свете ночника Гермиона казалась воплощением того самого покоя, за который Беллатрикс была готова объявить войну самой Вселенной. — Ты уже спишь, — прошептала Беллатрикс, её голос смягчился до нежного, вкрадчивого рокота. — Прости, что бужу тебя, принцесса. Просто Барти ушел, и в этом доме стало слишком пусто без твоего голоса. Гермиона едва заметно улыбнулась, не открывая глаз, и этот сонный жест нежности заставил сердце Беллатрикс пропустить удар. — Я ждала твоего звонка, — пробормотала Гермиона, её голос был хриплым ото сна. — Я всегда его жду. Мне кажется, если я засну, не услышав тебя, я могу проснуться не в той реальности. Беллатрикс подалась вперед, вглядываясь в лицо любимой девушки. В ней снова вскипела дикая, первобытная страсть, о которой они только что шутили с Барти, но теперь она была смешана с непривычным трепетом. — Осталось совсем чуть-чуть, — прошептала Беллатрикс, и в её глазах вспыхнул огонь. — Считанные месяцы, Гермиона. Ты хоть представляешь, что я с тобой сделаю, когда это проклятое время наконец сдастся? Когда, между нами, не будет ничего, кроме воздуха? Гермиона наконец открыла глаза, затуманенные негой и верой. — Расскажи мне, — выдохнула она, прижимая телефон ближе, будто пытаясь почувствовать исходящее от него тепло. — Я не оставлю на тебе ни одного живого места, которое не знало бы моих губ, — голос Беллатрикс стал опасно низким. — Я буду держать тебя так крепко, чтобы ты забыла, как это – быть одной. Я уничтожу эту дистанцию, Гермиона. Ты готова к тому, что я больше не буду просто голосом? Ты готова к тому, что я заберу тебя целиком? Гермиона закусила губу, и в её глазах промелькнула искра того самого вызова, который когда-то свел их с ума. — Я жду этого больше, чем нового года, Белла. Ночь вползала в их комнаты, а они продолжали говорить, пока слова не превратились в невнятный, уютный шепот, а веки не стали свинцовыми. Беллатрикс так и уснула, не выпуская телефон из рук, слушая мерное, ставшее родным дыхание Гермионы. Когда Гермиона открыла глаза, утро вовсю хозяйничало в спальне. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь легкие шторы, рисовали на стенах золотистые узоры. Она потянулась, чувствуя во всем теле непривычную легкость, и первой её мыслью, была Беллатрикс. Экран телефона всё еще светился — звонок прервался где-то на рассвете, оставив после себя лишь уведомление и фантомное ощущение чужого присутствия. Гермиона встала и распахнула окно. В комнату ворвался пьянящий воздух лондонской весны. Это был тот самый короткий миг, когда город сбрасывает серую чешую и взрывается цветением. Пахло влажной землей, молодым жасмином и чем-то неуловимо свежим, предвещающим перемены. За окном в сквере каштаны уже выкидывали свои белые свечи, а нежно-розовая сакура осыпала тротуары лепестками, похожими на снег, который забыл растаять. Гермиона стояла у окна, вдыхая этот аромат, и прикрывала глаза. Весна была повсюду — в щебете птиц, в ярком небе, в тепле, которое ласкало её плечи. Но внутри неё жила другая весна, рожденная голосом из будущего. Она представляла, как сейчас, в своем 2026-м, Беллатрикс, возможно, тоже открывает окно. Видит ли она те же деревья? Чувствует ли она этот запах? Мечта о прикосновении стала почти физической болью. Гермиона смотрела на свои ладони и представляла, как они скользят по скулам Беллатрикс, зарываются в её тяжелые темные волосы, ощущают биение пульса на её запястье. Ей хотелось не просто слышать этот бархатный смех, а чувствовать его вибрацию своей кожей. Она до дрожи хотела разрушить эту невидимую преграду, выйти на улицу и просто коснуться руки девушки, которая стала её миром. — Еще немного, — повторяла она себе как мантру, вдыхая аромат цветущей весны. — Еще несколько страниц календаря, и этот воздух станет для нас общим. Каждый вдох казался ей репетицией той самой встречи на площади, а весенний ветер — посланником от Беллатрикс, который принес ей обещание: всё будет хорошо. Весенний вечер в Лондоне 2025 года был соткан из золотистого света и обманчивого тепла. Гермиона шла по дорожке парка, чувствуя, как после долгого рабочего дня тяжесть в голове сменяется легким головокружением от запаха цветущих деревьев и свежескошенной травы. Она честно держала обещание, данное Беллатрикс: никаких оживленных трасс, никаких сокращений пути через Кингсуэй. Сегодня её маршрут пролегал через тихие аллеи, где единственной опасностью могли стать разве что тени вековых дубов. В кармане уютно лежал телефон — её персональный якорь в океане времени. Мысли о Беллатрикс не покидали её ни на секунду, они пропитали этот воздух, превращая обычную прогулку в бесконечный внутренний монолог. Гермиона буквально кожей ощущала дефицит её присутствия. Внезапно пространство вокруг словно наэлектризовалось. По спине пробежал холодок, а сердце, до этого бившееся ровно, пропустило удар. Гермиона замерла. Она резко обернулась. В нескольких метрах от неё, у ажурной кованой ограды, стояла женщина. Солнце, уходящее за горизонт, било ей в спину, создавая вокруг силуэта будто пылающий нимб, но Гермиона узнает этот силуэт из тысячи. Темные, непокорные кудри, выбивающиеся из-под широкополой шляпы, властная осанка и та самая манера держать подбородок — чуть выше, чем позволяют приличия. — Белла? — сорвалось с губ Гермионы прежде, чем разум успел выстроить логические барьеры. — Боже, ты ... Сердце Гермионы пустилось в безумный галоп, выбивая в грудной клетке дробь надежды. Забыв об осторожности , она сделала три быстрых шага и протянула руку, касаясь плеча женщины. Пальцы ощутили грубую шерсть пальто. Женщина медленно обернулась. Мир Гермионы, на мгновение вспыхнувший, с грохотом рассыпался в пыль. Это была не она. На нее смотрели чужие глаза. Холодные, лишенные того огня, который горел в глазах Беллатрикс Блэк. Черты лица, казавшиеся издалека идентичными, вблизи оказались чужими. Это было лишь случайное сходство, злая шутка света и тени, порожденная её собственным отчаянным желанием встретиться. — Простите, — прошептала Гермиона, резко одергивая руку. — Я... я обозналась. Простите меня. Незнакомка лишь сухо кивнула и пошла дальше, скрываясь в тени деревьев, а Гермиона осталась стоять посреди аллеи, чувствуя, как внутри всё замерзает, несмотря на майское тепло. Её сердце всё еще бешено колотилось о ребра, но теперь это был ритм разочарования. Реальность ударила наотмашь, напомнив: между ними всё еще расстояние. Она достала телефон, её пальцы дрожали так сильно, что она едва попала по иконке вызова. Ей нужно было услышать голос, сейчас же. Чтобы убедиться, что Беллатрикс, всё еще там, в своем будущем, и что их общая весна не галлюцинация. Беллатрикс ответила на звонок после первого же гудка. Экран вспыхнул, и Гермиона увидела её встревоженное лицо. Блэк, кажется, почувствовала, что что-то не так. — Гермиона! Что случилось? — голос Беллатрикс был резким и хлестким, возвращающим в реальность. — Я... я думала, это ты, — Гермиона присела на край пустой скамейки, пытаясь унять дрожь в коленях. — Там была женщина. Твой силуэт, твои волосы. Я коснулась её, Белла. Я на секунду поверила, что ты прорвалась ко мне. Но это была не ты. Просто случайная прохожая. Беллатрикс на экране заметно расслабилась, её плечи опустились, а в глазах на смену тревоге пришла бесконечная, щемящая нежность. — Тише, маленькая, дыши, — мягко произнесла она, и этот вкрадчивый рокот подействовал на Гермиону лучше любого успокоительного. — Ты просто слишком сильно меня ждешь. Твое сознание рисует меня в каждом прохожем. Слушай мой голос, я здесь. Чтобы отвлечь тебя, я кое-что покажу. Смотри. Беллатрикс переключила камеру, и Гермиона ахнула. Блэк находилась в своей частной галерее. Пространство было залито мягким музейным светом, а на стенах в золоченых рамах висели полотна, от классических портретов предков до дерзкого современного импрессионизма. — Видишь это? — Беллатрикс медленно вела камерой вдоль картин. — Это мои сокровища. Но знаешь, чего здесь не хватает? Твоего портрета. Я уже присмотрела место — вот здесь, между тем бушующим морем и старым поместьем. Ты будешь венцом искусства. Гермиона смотрела на мазки масляной краски, которые казались объемными даже через экран, и чувствовала, как разочарование медленно сменяется тихим восторгом. — У тебя потрясающий вкус, Белла, — прошептала она, а затем подняла телефон, разворачивая его к парку. — А теперь посмотри, что есть у меня. В твоем времени эти деревья уже на год старше, но посмотри на них сейчас. Гермиона начала медленно идти по аллее, транслируя Беллатрикс ожившую весну 2025 года. Она показывала ей каскады розовых лепестков сакуры, которые медленно кружились в воздухе, словно маленькие балерины. Показывала залитый солнцем пруд, где пара лебедей чертила на воде идеальные круги. Она поднесла камеру почти вплотную к кусту сирени, так что на экране заполнили всё пространство нежно-лиловые гроздья. — Ты чувствуешь этот запах через время? — смеясь, спрашивала Гермиона. — Кажется, если я буду прижимать телефон достаточно сильно, он пропитается этим ароматом и передаст его тебе. — Я чувствую тебя, Гермиона, — отозвалась Беллатрикс, и в её голосе слышалась улыбка. — Твои лебеди в моем времени уже давно улетели, а сирень отцвела, но благодаря тебе я проживаю эту весну второй раз. Это самое странное свидание в парке, на котором я когда-либо была. Ты идешь в прошлом, я сижу в будущем, но нам обеим светит одно и то же солнце. Они болтали еще долго, переходя от обсуждения живописи к мелким деталям парковой архитектуры. Паника окончательно улетучилась, сменившись странным чувством единства. Гермиона шла по аллее, и ей казалось, что невидимая рука Беллатрикс всё-таки лежит на её плече, просто эта рука соткана из света и звука. Вечер окутал Лондон уютным коконом, стирая границы между прошлым и будущим. В квартире Гермионы зажегся теплый свет торшеров, а воздух наполнился запахом книг. Для неё это был способ отвлечься от тревожных мыслей, просто наводя порядок в своем маленьком мире. Беллатрикс, напротив, пребывала в состоянии творческой лихорадки, окруженная холстами и резким, пьянящим ароматом льняного масла и красок. Телефон Гермионы стоял на высокой полке стеллажа, охватывая почти всю комнату. Беллатрикс видела, как Гермиона, напевая что-то себе под нос, расставляет книги по алфавиту, смахивает пыль с корешков и поправляет складки на шторах. Её движения были естественными и мягкими — домашняя Грейнджер в уютном свитере с подвернутыми рукавами. — Не двигайся так быстро, — раздался из динамика хрипловатый, сосредоточенный голос Беллатрикс. — Замри на секунду. Вот так... Это же будет просто преступление против искусства, если я тебя не запечатлею. Гермиона замерла со стопкой старых журналов в руках, бросив быстрый, лукавый взгляд в камеру. — Ты серьезно решила меня рисовать, пока я воюю с пылью? Белла, я же не профессиональная модель, я просто... домохозяйка в режиме турбо. — Ты – моя муза, Гермиона, — отрезала Беллатрикс, и на экране было видно, как её рука с углем делает резкие, уверенные штрихи по огромному холсту. — И поверь, в этом домашнем хаосе, с растрепанными кудрями и пятнышком мела на щеке, ты выглядишь куда более величественно, чем любая королева на троне. Гермиона рассмеялась и продолжила уборку, стараясь, впрочем, не выходить из кадра. Это был странный, медитативный процесс. Она вытирала пыль, перебирала старые письма, выбрасывала ненужные квитанции, а на другом конце Беллатрикс собирала её образ по кусочкам. Слышался лишь шорох тряпки о дерево и сухой хруст угля по зернистой поверхности холста. Иногда Беллатрикс отвлекалась, брала кисть и начинала накладывать мазки, смешивая на палитре сложные оттенки — цвет спелого персика для кожи Гермионы, глубокий индиго для теней в её волосах и ярко-желтый для бликов от свечей. — Расскажи мне, что ты сейчас чувствуешь, — прошептала Беллатрикс, не отрывая взгляда от работы. — В 2025-м весна всё еще пахнет надеждой? — Она пахнет тобой, — честно ответила Гермиона, присаживаясь на пол у книжной полки. — Даже когда я просто вытираю пыль, мне кажется, что я готовлю наш дом к твоему приходу. Будто если я сделаю всё идеально, время сжалится и прокрутит эти месяцы быстрее. Беллатрикс замерла, её рука с кистью зависла в воздухе. Она посмотрела на экран с такой пронзительной грустью и любовью, что у Гермионы защемило в груди. — Я почти закончила твой взгляд, — тихо сказала Беллатрикс. — Ты на этом портрете смотришь так, будто уже видишь меня в дверях. И знаешь что? Я смотрю на этот холст и чувствую, что ты здесь. В моем 2026-м уже давно убрано, и на моих полках стоят твои книги, которые ты еще только собираешься купить. Мы уже победили, Гермиона. Просто прошлое еще об этом не знает. Весь вечер они провели в своеобразном творчестве: одна создавала уют в реальности, другая — бессмертие на холсте. Когда квартира Гермионы начала сиять чистотой, а портрет обрел свои финальные черты, обе они чувствовали себя так, будто провели этот вечер, держась за руки. Беллатрикс медленно отступила на шаг, тяжело дыша, словно только что пробежала марафон. Её пальцы, испачканные в краске, дрожали, а взгляд метался от холста к экрану телефона. Сделав глубокий вдох, она взяла телефон и, выдержав паузу, развернула его к картине. — Смотри, — выдохнула она, и в ее голосе слышалась та бешеная страсть, которую она вложила в каждый мазок. Гермиона замерла с тряпкой в руках, забыв, как дышать. С холста на неё смотрела она сама — но это была не та Гермиона, которую она привыкла видеть в зеркале. Это была девушка, увиденная глазами человека, который любит её до безумия. На портрете Гермиона была соткана из света, теней и живых эмоций. Её кудри казались осязаемыми, а в глазах Белла сумела передать ту самую искру надежды и затаенного желания, которая горела в них все эти месяцы. Но больше всего поражала ее кожа, Беллатрикс передала её теплоту так мастерски, что казалось, если коснуться холста, можно почувствовать жар пульсирующей жизни. — О боже, Белла... — прошептала Гермиона, подходя вплотную к экрану. — Это... это просто потрясающе. У тебя не просто талант, у тебя дар видеть душу человека. Я даже не знала, что могу быть такой... такой красивой в твоих глазах. — Красота – это лишь побочный эффект того, что я чувствую, когда смотрю на тебя, — Беллатрикс мягко улыбнулась, отставляя палитру. — Каждая линия, каждый блик на твоем плече – это письмо, которое я пишу тебе из своего будущего. Они проболтали еще долго. Гермиона, воодушевленная картиной, закончила уборку, а Беллатрикс, смывая краску с рук, рассказывала ей о том, как свет ложится на этот холст в разное время дня. Их голоса постепенно становились тише, приобретая ту самую бархатистую сонную глубину, которая всегда наступала к полуночи. Усталость начала брать свое. Гермиона забралась под одеяло, пристроив телефон на подушке так, чтобы видеть лицо Беллатрикс. — Покажешь мне её завтра еще раз? — сонно спросила она, смыкая веки. — Каждое утро, принцесса. Каждое утро, пока ты не увидишь её вживую в этой галерее, — прошептала Беллатрикс, уже лежа в своей постели. Они замолчали. Слышно было только тихое шуршание одеял и мерный ритм их дыхания, который постепенно выравнивался. Экран телефона светился в темноте обеих спален, соединяя две души в цифровом коконе. Гермиона видела сквозь полусон, как Беллатрикс в последний раз поправила прядь волос, прежде чем закрыть глаза, и это было последним, что она запомнила, прежде чем провалиться в глубокий, спокойный сон. Они уснули вместе, разделенные временем, но соединенные невидимой нитью, которую не разорвет даже само время.