Тариф Новогодний

Сентябрь ворвался в Лондон внезапно, словно резкий порыв сквозняка в распахнутую дверь. Золотая истома июля сменилась выцветшим, лимонным небом и первыми холодными дождями, которые безжалостно смывали остатки летней эйфории. Вместе с опавшими листьями на Гермиону обрушилась тяжелая, липкая осенняя хандра. Это было время серого полумрака, когда разница в год начала ощущаться не как захватывающее приключение, а как непреодолимая пропасть. В 2025-м Гермиона куталась в объемные свитеры, которые всё равно не грели, и часами смотрела, как капли дождя чертят на стекле длинные, печальные дорожки. Ей казалось, что она заперта в зале ожидания, где часы идут в обратную сторону. Скука по Беллатрикс стала физической, ноющей болью в груди. Теперь, когда солнце уходило слишком рано, цифровая связь начала казаться издевательством. Гермиона смотрела на экран, где в 2026-м Беллатрикс сидела у камина, и ей хотелось закричать от бессилия, потому что она не могла почувствовать запах этого огня или тепло чужой руки. — Ты сегодня совсем бледная, Гермиона, — тихим голосом сказала Беллатрикс, наблюдая за ней. — Твои глаза... в них столько тоски, что мне хочется разбить этот экран к чертям, лишь бы не видеть тебя такой разбитой. — Я просто устала ждать, Белла, — шептала Гермиона, прижимаясь лбом к холодному пластику телефона. — Осень выпивает из меня все силы. Кажется, что декабрь никогда не наступит, что это лишь миф, который мы сами придумали. *** Октябрь и ноябрь тянулись бесконечно долго, как затянувшийся траур по лету. Гермиона заставляла себя ходить на работу, заставляла себя улыбаться Джинни, но её настоящая жизнь происходила только в тусклом сиянии смартфона. Она стала тенью самой себя, застрявшей в межсезонье, где каждый день был копией предыдущего — серого, промозглого и одинокого. Но всё изменилось в первое утро декабря. Гермиона проснулась и почувствовала, что воздух в комнате изменился. Он стал сухим, колким и невероятно чистым. Она подошла к окну и увидела, что Лондон за ночь преобразился: первый настоящий мороз сковал лужи, а иней превратил голые ветви деревьев в хрустальные кружева. Грязная осенняя слякоть исчезла, уступив место строгой и торжественной белизне. Вместе с первым морозом хандра, мучившая её три месяца, внезапно отступила, как спадает затянувшаяся лихорадка. Внутри Гермионы что-то щелкнуло и встало на место. Зима принесла с собой ясность. Это был запах финишной прямой. Она схватила телефон и увидела, что девушка уже не спит. В 2026-м Белла стояла на балконе, и её щеки горели от холода, а в глазах плясали те самые искры, которые Гермиона не видела с лета. — Почувствовала? — спросила Беллатрикс, и из её рта вырвалось облачко пара. — Зима пришла, Гермиона. Наша последняя зима, которую мы проводим друг без друга. — Почувствовала, — выдохнула Гермиона, и впервые за долгое время её улыбка была искренней и легкой. — Она пахнет снегом и шампанским. Она пахнет нашей встречей на площади. Тяжесть в груди сменилась лихорадочным предвкушением. Теперь каждый холодный вдох напоминал ей о том, что время больше не тянется, а несется к их встрече. Декабрь 2025-го начал свой отсчет, и каждый день теперь был не просто датой, а сорванным замком на пути к свободе. Декабрь превратился в стремительный, сверкающий вихрь. Для Гермионы в 2025-м это был месяц на пределе человеческих возможностей: она с головой ушла в работу, заваливая себя отчетами и проектами, лишь бы стрелки часов двигались быстрее. В Министерстве её видели сосредоточенной и деловитой, но никто не знал, что под строгим пиджаком в кармане у самого сердца она сжимает телефон, который стал её порталом в единственную значимую реальность. Каждый вечер, возвращаясь домой, Гермиона преображала свою квартиру. Она вешала гирлянды, и их теплые огни отражались в окнах, за которыми расстилался заснеженный Лондон. Она выбирала украшения с такой тщательностью, будто строила храм для будущего чуда. Запах хвои и корицы смешивался в единый, пьянящий коктейль ожидания. В 2026-м Беллатрикс превратилась в живое воплощение нетерпения. Она больше не была той холодной и отстраненной аристократкой, в её движениях появилась хищная, лихорадочная энергия. Каждый божий день она начинала с того, что подходила к огромному календарю в своей библиотеке и с наслаждением перечеркивала прожитую дату жирным черным маркером. — Двадцать дней, Грейнджер, — шептала она в экран, и её голос вибрировал от предвкушения. — Слышишь? Всего двадцать раз проснуться в разных мирах. Я уже чувствую, как истончается воздух, между нами. В моем времени на площади уже ставят ограждения для праздника. Я проезжала мимо сегодня и едва не вышла из машины, чтобы просто постоять на том самом месте, где через три недели я поймаю тебя в свои объятия. Беллатрикс вела этот обратный отсчет как хронику великой битвы. Она докладывала Гермионе о каждой детали своего 2026-го: какое платье она приготовила. какое шампанское уже ожидало в погребе, и как Регулус насмешливо качает головой, глядя на её безумство. Гермиона, развешивая золотистые шары на елке, слушала этот отчет, и ей казалось, что она физически чувствует, как сокращается дистанция. — Пятнадцать дней, Белла! — кричала она через неделю, стоя на стремянке с охапкой мишуры. — Я сегодня купила те самые туфли! Они чертовски неудобные, но ты сказала, что они тебе нравятся, так что я готова страдать ради твоего взгляда. — Десять дней, жизнь моя, — рокотала Беллатрикс, и в её глазах пылал пожар, способный растопить все льды Антарктиды. — Я уже не сплю. Я просто лежу и слушаю, как тикают часы в холле. Каждый их удар приближает нас к встрече. Это было время высшего напряжения. Они работали, смеялись, планировали меню их первого общего завтрака, который случится в скором будущем, и бесконечно, до исступления, говорили. Гермиона полировала серебро, Беллатрикс перебирала фамильные драгоценности, и обе они знали: мир вокруг них — лишь временная декорация, которая вот-вот рухнет, открывая главную сцену их жизни. Они стали двумя альпинистами, идущими к одной вершине с разных сторон горы. Голос в наушниках был страховочным тросом, не дающим сорваться в пропасть сомнений. *** До Нового года оставалось всего пара дней, и Лондон окончательно превратился в декорацию к старинной рождественской сказке. Густой и пушистый снег валил с самого рассвета, укрывая крыши Ковент-Гардена и парапеты набережной тяжелыми белыми шапками. В 2025-м году этот снегопад казался магическим занавесом, отделяющим Гермиону от всего мира, кроме той единственной, что ждала её в 2026-м. Гермиона стояла у окна с чашкой горячего чая, наблюдая, как редкие прохожие кутаются в шарфы. В её мыслях всё еще звучал ночной голос Беллатрикс, обещавший, что «три дня — это всего лишь мгновение, если мерить его вечностью». Но созерцательное одиночество длилось недолго. Тишину квартиры разорвал не просто звонок, а настоящий грохот в дверь, за которым последовал взрыв девичьего смеха и нетерпеливые возгласы. Не успела Гермиона повернуть замок, как в прихожую, вместе с облаком морозного воздуха и колючих снежинок, ворвались Джинни и Пэнси. Они выглядели как яркие пятна на фоне серого утра: Джинни в ярко-красном пальто, облепленном снегом, и Пэнси, умудряющаяся сохранять аристократическую элегантность даже в метель, в меховой накидке и с вызывающим блеском в глазах. — Отставить меланхолию, Грейнджер! — провозгласила Джинни, стряхивая снег прямо на коврик. — Мы здесь, чтобы спасти тебя от самосожжения в ожидании твоей Блэк. — Собирайся, — безапелляционно добавила Пэнси, уже по-хозяйски заглядывая в зеркало и поправляя помаду. — Мы идем грабить магазины. На той площади ты должна выглядеть так, чтобы у Беллатрикс остановилось сердце. А учитывая её темперамент, нам нужно что-то по-настоящему убойное. Гермиона пыталась протестовать, бормоча что-то о недописанных отчетах и о том, что ей нужно созвониться с Беллатрикс, но подруги были неумолимы. Через пятнадцать минут её, закутанную в кашемировое пальто, уже тащили к выходу. Лондонские магазины встретили их безумием праздничных огней, запахом хвои и бесконечной толпой. Это был хаос, но хаос целительный. Девочки таскали Гермиону из одного бутика в другой, заставляя примерять десятки платьев. Пэнси безжалостно критиковала слишком «правильные» фасоны, а Джинни подсовывала варианты с дерзкими разрезами, заставляя Гермиону краснеть и смеяться одновременно. — Это! — воскликнула наконец Пэнси, вытягивая из вороха шелка платье цвета ночного неба с открытой спиной. — Оно выглядит потрясающе, Гермиона. В нем ты будешь не просто «принцессой», ты будешь королевой, ради которой стоит повернуть время вспять. Пока Гермиона крутилась перед зеркалом, чувствуя, как холодная ткань ласкает кожу, она на мгновение потянулась к телефону в сумке. Ей отчаянно хотелось показать этот наряд Беллатрикс прямо сейчас, услышать её восхищенный выдох. Но она сдержалась. Это должен был быть сюрприз — последний козырь в их игре со временем. Предновогодний шопинг с Джинни Уизли и Пэнси Паркинсон напоминал тщательно спланированную военную операцию, где целью была капитуляция здравого смысла Гермионы перед лицом абсолютной роскоши. После того как Джинни, проявив чудеса экспертности, заставила Гермиону скупить половину отдела элитной косметики — от сывороток, обещающих сияние кожи как у звезд, до помады такого глубокого винного оттенка, что он казался почти черным, настал черед «тяжелой артиллерии». Пэнси, с видом верховного инквизитора моды, решительно направила их в сторону самого дорогого бутика нижнего белья в Мейфэре. Внутри пахло будуаром французской куртизанки: пудрой, сухими лепестками роз и шелком. — Пэнси, это лишнее, — попыталась слабо возразить Гермиона, краснея до корней волос при виде тончайших кружев, которые больше напоминали искусную паутину, чем одежду. — Беллатрикс не увидит этого через экран телефона, а к тому моменту, как мы встретимся... — Тсс, не вредничай, Гермиона! — весело рассмеялась Пэнси, бесцеремонно заталкивая подругу в просторную примерочную, обитую нежным бархатом. — Беллатрикс мне еще спасибо скажет, поверь моему опыту. Ты думаешь, она ценит в тебе только умение цитировать заумные книжки? О нет, дорогая. В ту ночь, когда время сдастся, на тебе должно быть нечто такое, что заставит её окончательно потерять рассудок. Пэнси начала метать через шторку комплекты, один шикарнее другого. Здесь был черный шелк, расшитый серебряными нитями, изумрудный атлас, и дерзкое кружево цвета «полночный синий», которое едва прикрывало кожу. — Примеряй всё! — командовала Паркинсон, пока Джинни, развалившись в кресле снаружи с бокалом бесплатного шампанского, подначивала их обеих. — Гермиона, представь лицо Беллы, когда она поймет, что ты весь этот год под строгими министерскими пиджаками носила это, — добавила Джинни, хитро подмигивая. — Это же лучшая пытка для неё! Гермиона, стоя перед огромным зеркалом в полумраке примерочной, медленно надела на себя комплект из тончайшего черного кружева. Она коснулась пальцами прохладной ткани и вдруг поймала свое отражение. В глазах плясали искры, которых она раньше не замечала. Это было не просто белье — это было оружие. Это было осязаемое подтверждение того, что она ждет не просто «друга по переписке», а девушку, которая перевернула её мир. Она представила, как расскажет об этом Беллатрикс. Нет, не покажет — просто опишет словами, медленно, с расстановкой, наслаждаясь тем, как у Беллатрикс потемнеют глаза и сорвется дыхание. — Ну что там? — нетерпеливо спросила Пэнси, отодвигая край шторы. Она замерла, оценивающе оглядела Гермиону и довольно щелкнула пальцами. — Беру свои слова назад. Она не просто скажет мне спасибо. Она воздвигнет мне памятник в центре своего поместья. Берем всё, Грейнджер. И даже не смей смотреть на ценник, это инвестиция в твое счастливое будущее. Выходя из бутика с нарядными пакетами, Гермиона чувствовала странную легкость. Снег на улице продолжал падать, но ей больше не было холодно. Под её обычным свитером теперь скрывалась тайна, которая связывала её с Беллатрикс крепче любых слов. Вечерний Лондон за окном окончательно утонул в синих сумерках и пушистом снеге, а в квартире Гермионы воцарилась та особенная, интимная тишина, которая бывает только после шумного дня с друзьями. Она аккуратно разложила покупки, любуясь тем, как дорогой шелк и кружево мерцают в свете гирлянд. Именно тогда, на дне одного из крафтовых пакетов, она нашла маленький сверток, обернутый в черную бумагу. Внутри лежал изящный флакон из тяжелого граненого стекла, а к горлышку была привязана записка, написанная размашистым, самоуверенным почерком Пэнси: «Открыть в новогоднюю ночь. Чтобы у Блэк окончательно снесло крышу». Гермиона улыбнулась, спрятав флакон в ящик комода, но кровь в её жилах уже начала пульсировать быстрее. Она посмотрела на телефон. В 2026-м Беллатрикс, должно быть, снова томилась в своей золотой клетке ожидания. Внутри Гермионы проснулось нечто дерзкое, напрочь лишенное её привычной скромности. Она снова взяла один из комплектов и медленно надела его. Зеркало в спальне отразило девушку, которую она сама едва узнавала. Тонкие бретельки подчеркивали белизну плеч, а кружево, едва прикрывающее кожу, делало её образ опасным и манящим. Она распустила волосы, позволив каштановым кудрям упасть на спину, и взяла телефон. Она не стала звонить. Вместо этого Гермиона сделала снимок вполоборота, где игра света и тени оставляла место для воображения, но при этом говорила слишком много. Палец дрогнул, когда она нажимала кнопку «Отправить» в бездну 2026 года. Прошла минута. Вторая. Тишина в комнате стала невыносимо густой. И вдруг телефон в её руке буквально взорвался звонком. Беллатрикс на экране выглядела так, будто её ударило током. Она стояла в центре своей темной гостиной, тяжело дыша, а ее обычно такие властные глаза теперь горели голодным огнем. Она смотрела в камеру так, словно пыталась прожечь пространство между ними. — Грейнджер... — её голос сорвался, превратившись в низкий, хриплый рокот, от которого у Гермионы по спине побежали мурашки. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделала? Ты понимаешь, что я сейчас готова сжечь этот город дотла, лишь бы сократить эти проклятые тридцать шесть часов до секунды? Беллатрикс подошла вплотную к экрану, её пальцы судорожно сжали края телефона. — Это кружево... на твоей коже... Оно выглядит как вызов, на который я отвечу так, что ты забудешь свое имя. Ты играешь с огнем, принцесса. Ты прислала мне это, зная, что я не могу коснуться тебя прямо сейчас? Это самая изощренная пытка, которую когда-либо придумывали для меня, и ты освоила её в совершенстве. Гермиона, всё еще стоя в этом белье перед камерой, почувствовала прилив невероятной силы. Она видела, как её смелость сводит Беллатрикс с ума, как та буквально задыхается от желания. — Я просто хотела, чтобы ты знала, что именно ждет тебя на той площади, — тихо, с легкой улыбкой ответила Гермиона. — Чтобы ты не смела опаздывать ни на секунду. — Опаздывать? — Беллатрикс издала короткий, сумасшедший смешок. — Я буду там за час до боя курантов. Я буду стоять там и считать каждую секунду до встречи с тобой. И когда время сдастся, Гермиона... когда я наконец почувствую тепло твоей кожи под своими пальцами... обещаю, ты поймешь, почему я ждала тебя целый год. Они смотрели друг на друга сквозь цифровую завесу, и напряжение между ними было настолько реальным, что, казалось, в воздухе пахнет озоном перед бурей. Этот вечер перестал быть просто ожиданием. Он стал прелюдией. *** Тридцатое декабря в Лондоне 2025 года пульсировало предвкушением. Воздух был настолько наэлектризован, что казалось, коснись любой металлической поверхности и посыплются искры. Гермиона не находила себе места: квартира, еще вчера казавшаяся уютным коконом, сегодня стала тесной. Стены словно сжимались, отсчитывая последние часы её одиночества. Каждое тиканье настенных часов отдавалось в висках молоточком: «Скоро. Скоро. Скоро». Чтобы не сойти с ума от этого звенящего ожидания, она набросила пальто и выбежала на улицу. Ей нужно было движение, ей нужно было что-то делать для того мира, в который она собиралась шагнуть через сутки. И она знала, что именно. Она пойдет за подарками для тех, кто стал частью её жизни через экран — для невыносимого Барти и благородного Регулуса. Рождественский Лондон встретил её сиянием витрин и запахом жареных каштанов. Гермиона выбирала подарки с той же тщательностью, с какой когда-то готовилась к экзаменам, но теперь её вела не логика, а чистая интуиция. Для Барти она нашла в антикварной лавке на Портобелло-роуд серебряный портсигар викторианской эпохи с искусной гравировкой в виде затаившейся змеи — дерзкий, изящный и бесконечно пафосный, как и он сам. К нему она добавила бутылку коллекционного односолодового виски, зная, что Крауч оценит этот жест признания его хаотичной натуры. Для Регулуса выбор был тоньше. В тихом книжном магазине, спрятанном в переулках Мейфэра, она отыскала редчайшее издание стихов на латыни в переплете из телячьей кожи — вещь, которая пахла историей и тишиной, идеально подходящая человеку, сохранившему достоинство в эпицентре безумия своей семьи. Довольная собой, нагруженная пакетами с крафтовой бумагой магазинов, она вернулась домой. Снег на её плечах еще не успел растаять, когда она нажала кнопку вызова. Беллатрикс выглядела измотанной ожиданием. Она сидела у камина, и отблески пламени танцевали в её темных глазах. — Ты светишься, Грейнджер, — негромко заметила Беллатрикс, наблюдая, как Гермиона с азартом выкладывает подарки на кровать. — Неужели шопинг с Паркинсон окончательно испортил твою правильную душу? — Я купила подарки для Барти и Реджа, — Гермиона смеялась, её глаза сияли. — Я хочу прийти к вам не с пустыми руками. Я хочу, чтобы они знали: для меня они тоже реальны. Белла, ты бы видела этот портсигар! Барти будет в восторге. А Регулусу... я нашла кое-что особенное. Она продолжала болтать — быстро, легко, захлебываясь от эмоций, рассказывая о заснеженных улицах, о том, как смешно поскользнулся какой-то дед Мороз у входа в метро, и о том, какое невероятное предчувствие счастья разлито в воздухе. Она была такой живой, такой близкой и такой чертовски недосягаемой в своем 2025-м, что Беллатрикс внезапно замолчала. Эта тишина была другой. Не тяжелой, а пронзительной, как натянутая до предела струна. Гермиона осеклась на полуслове, глядя в экран. — Белла?.. Беллатрикс подалась вперед, её лицо оказалось совсем рядом с камерой. Маска иронии, высокомерия, даже та привычная защитная бронь, которую она носила годами, всё осыпалось, как сухая штукатурка. В этот момент она не была великой наследницей Блэков. Она была девушкой, которая больше не могла сдерживать океан внутри. — Хватит, — выдохнула Беллатрикс, и её голос дрогнул, чего Гермиона не слышала никогда прежде. — Хватит говорить о подарках, о Барти, о Лондоне. Ты... ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь? Каждый твой вдох, каждая твоя улыбка в этом чертовом экране — это пытка, которую я не заслужила, но жажду больше всего на свете. Она замолчала, судорожно втянув воздух, и её взгляд стал пугающе честным. — Я люблю тебя, Гермиона. Слова упали в пространство между ними. У Гермионы перехватило дыхание. Мир вокруг замер. — Я люблю тебя так, что время кажется мне личным оскорблением, — продолжала Беллатрикс, и по её щеке, вопреки всей её гордости, скатилась одна-единственная слеза. — Я люблю тебя вопреки логике, вопреки годам и вопреки самой смерти. Ты слышишь меня? Я люблю тебя. Гермиона прижала ладонь к губам, чувствуя, как её собственное сердце готово разорваться от этой внезапной, сокрушительной искренности. Тридцатое декабря перестало быть просто датой. Оно стало моментом, когда слова стали важнее прикосновений. Слова Беллатрикс всё еще вибрировали в воздухе, обжигая Гермиону своей неистовой, почти пугающей искренностью. Эти слова должны были стать началом самого прекрасного диалога в её жизни, но мир 2025 года бесцеремонно ворвался в эту хрупкую идиллию. В дверь настойчиво и тяжело забарабанили, с тем самым неприятным ритмом, который не предвещает ничего хорошего. Гермиона вздрогнула, её сердце, только что певшее от признания Беллатрикс, испуганно ёкнуло. — Белла, подожди... в дверь стучат. Я... я сейчас, я перезвоню тебе через минуту, — быстро прошептала она в экран. — Грейнджер, не смей вешать трубку, если это... — голос Беллатрикс стал острым, как бритва, но Гермиона уже нажала «отбой», охваченная дурным предчувствием. Она подошла к двери, надеясь, что это просто Джинни забыла ключи или соседка пришла за чем-то, но, взглянув в глазок, почувствовала, как внутри всё похолодело. На пороге, привалившись плечом к косяку, стоял Рон. Гермиона выдохнула, прикрыв глаза на секунду, и повернула замок. Как только дверь открылась, в квартиру вместе с облаком морозного воздуха ворвался резкий, тяжелый запах перегара и дешевого паба. Рон буквально ввалился внутрь, едва не сбив её с ног. Его рыжие волосы были всклокочены, лицо раскраснелось от холода и алкоголя, а взгляд был мутным и расфокусированным. — Гермиона... — пробормотал он, неуклюже пытаясь разуться и едва не теряя равновесие. — Я знал... знал, что ты дома. — Рон? Ты пьян. Что ты здесь делаешь? — её голос звучал сухо и звонко, как треснувший лед. Она стояла, скрестив руки на груди, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Весь этот уютный вечер, пропитанный любовью Беллатрикс, сейчас осквернялся этим нелепым визитом. Рон прошел в гостиную, не дожидаясь приглашения, и тяжело рухнул на диван, прямо рядом с пакетами, в которых лежали шикарные подарки для Регулуса и Барти. — Я просто шел мимо... и подумал. Подумал, какого черта, Герм? — Он поднял на неё глаза, в которых застыла пьяная, слезливая обида. — Скоро Новый год. Наш праздник. Помнишь, как мы всегда... Ты ведь не можешь вот так всё бросить. Ты как будто не здесь последние месяцы. С кем ты постоянно говоришь? Почему ты не отвечаешь на сообщения? Гермиона стояла в дверях гостиной, и ей хотелось закричать. Перед ней был человек из её прошлого — понятный, земной, но бесконечно далекий. — Всё кончено, Рон. Мы обсуждали это сто раз, — она постаралась говорить спокойно, хотя пальцы дрожали. — Тебе нужно уйти. Сейчас же. — Нет, не кончено! — Рон резко вскочил, качнувшись. — Я скучаю, слышишь? Я всё верну. Я изменюсь, я буду... я буду таким, каким ты хочешь. Просто перестань смотреть на этот чертов телефон, как на святой Грааль! Что в нем такого? С кем ты там прячешься от реальности? Он сделал шаг к ней, пытаясь схватить её за руки, и в этот момент Гермиона почувствовала приступ тошноты. Вся эта сцена, от его заплетающегося языка до попыток вызвать жалость, казалось ей бесконечно мелким по сравнению с той бездной, которую она преодолевала каждый день, чтобы услышать голос Беллатрикс. — Уходи, — прошипела она, и в её голосе внезапно прорезались те самые властные нотки, которым она бессознательно научилась у Блэк. — Уходи, пока я не сделала то, о чем мы оба пожалеем. Воздух в гостиной стал вязким, пропитанным едким запахом спиртного и дешевого раскаяния. Рон не просто не уходил, он занимал собой всё пространство, его неуклюжая, тяжелая фигура казалась инородным телом среди изящных свертков и мерцающих огней гирлянд. Когда телефон на столе внезапно ожил, завибрировав от очередного сообщения, Рон среагировал молниеносно. Он схватил гаджет, сжимая его в огромном кулаке так сильно, что экран жалобно хрустнул. — Вот оно! Опять! — взревел он, и в его голосе смешались слезы и ярость. — Ради этого куска пластика ты меня вычеркнула? Я люблю тебя, Гермиона! Я здесь, я живой, я твой Рон! Я хочу всё вернуть, я хочу, чтобы всё было как раньше! Гермиона замерла. Внутри неё, там, где еще мгновение назад горел нежный огонь от признания Беллатрикс, теперь застыла ледяная ярость. Она не стала кричать в ответ. Она просто смотрела на него — прямо и холодно. Забрав телефон, она медленно начала свою тираду. — Как раньше, Рон? — её голос прозвучал как удар хлыста, пугающе спокойный и тихий. — Ты действительно хочешь поговорить о том, как было «раньше»? Раньше ты решил, что верности — это слишком сложно для тебя. Раньше ты решил, что Лаванда Браун — отличный вариант для того, чтобы «развеяться», пока я зарывалась в работу, пытаясь дать нам лучшее. Ты не просто ушел, Рон. Ты натрахался с ней досыта, а теперь, когда реальность дала тебе под дых, ты приполз сюда и требуешь любви? Рон побледнел, его пальцы дрогнули. Он выглядел так, будто его окатили ледяной водой прямо посреди пьяного угара. — Это... это было ошибкой, Герм, — забормотал он, и его агрессия начала стремительно сменяться жалкой суетливостью. — Она... она сказала мне, что беременна. Ты понимаешь? Я не мог её бросить, я думал, это мой долг! Я мучился, я ненавидел себя каждый день, пока был с ней! — И что же изменилось? — Гермиона сделала шаг вперед, и в её глазах вспыхнул опасный блеск. — Совесть проснулась? Или ты просто понял, что роль отца семейства тебе не по плечу? — Выяснилось, что ребенок не мой! — выкрикнул Рон, и в этом признании было столько горького, унизительного отчаяния, что на мгновение Гермионе стало его почти жаль. Почти. — Она спала с каким-то футболистом, пока я строил планы на наше общее «будущее». Это не мой ребенок, Гермиона! Она лгала мне всё это время! Я свободен, понимаешь? Теперь мы можем снова быть вместе... Гермиона издала короткий, сухой смешок, который больно ударил по его самолюбию. — То есть, ты здесь не потому, что осознал мою ценность, — медленно произнесла она, чеканя каждое слово. — Ты здесь потому, что там тебя выставили дураком. Ты пришел ко мне как к запасному аэродрому, потому что Лаванда нашла кого-то поинтереснее. Ты жалок, Рон. Ты пришел за утешением к девушке, которую предал, и думаешь, что твоя неудача с другой — это повод для нашего воссоединения? Она указала на дверь, и её рука не дрогнула. — Уходи. Моё «будущее» уже ждет меня, и в нем нет места для твоих оправданий. В нем вообще нет места для тебя. Проваливай! Рон смотрел на неё, и до него, кажется, начало доходить: та Гермиона, которую он знал — исчезла. На её месте стояла девушка, чей взгляд принадлежал кому-то гораздо более опасному и величественному. Рон, ослепленный алкоголем и уязвленным эго, подался вперед. Гермиона почувствовала, как её охватывает паника. От него пахло кислым вином и застарелым отчаянием. Когда он попытался схватить её за плечи, чтобы впиться в губы поцелуем, она ощутила лишь острое физическое отвращение. — Не смей! — выкрикнула она, резко вывернувшись. Она не стала дожидаться его реакции. Схватив пальто прямо с вешалки, Гермиона выскочила из квартиры и бросилась вниз по лестнице. Сердце колотилось в горле, выбивая рваный ритм. Сзади послышался тяжелый топот и пьяные выкрики: Рон, не соображая, что творит, ринулся следом. Она вылетела из подъезда в ледяную лондонскую ночь. Декабрьский снег тут же впился в лицо тысячами крохотных игл. Улица была залита праздничными огнями, но для Гермионы всё превратилось в смазанное пятно. Она бежала, не разбирая дороги, стремясь только к одному — оказаться как можно дальше от того, во что превратилось её прошлое. — Гермиона, постой! Да послушай же! — доносилось сзади. Гермиона бежала по заснеженной мостовой, не разбирая дороги. Слезы застилали ей глаза, превращая огни ночного Лондона в дрожащие расплывчатые пятна. Перед ней замигал зеленый свет светофора — она шагнула на переход, не сбавляя скорости, желая лишь одного: спрятаться от криков Рона и той липкой грязи, которую он принес в ее дом. Визг шин разорвал тишину снегопада. Гермиона обернулась и замерла. Тяжелый внедорожник несся прямо на нее, проскочив на красный. Водитель, уткнувшийся в телефон, даже не поднял головы. Машина была в паре метров — Гермиона не успевала ни отпрыгнуть, ни закричать. Свет фар ударил ей в лицо, ослепив, и она поняла: все. Но в последний момент чьи-то сильные руки схватили её за талию и оттащили назад, на тротуар. Весь мир перевернулся с ног на голову. Гермиона врезалась в чью-то грудь, почувствовав запах дорогой шерсти, древесных духов и едва уловимый аромат старых книг. Внедорожник пронесся мимо так близко, что горячий воздух из-под колес обжег ей щеку, а брызги талого снега попали на лицо. Красные огни скрылись за поворотом, даже не притормозив. Гермиона судорожно всхлипнула. Шок вырвался наружу рыданиями, которые она больше не могла сдерживать. Она мертвой хваткой вцепилась в рукава пальто своего спасителя, уткнувшись лицом ему в плечо. — Спасибо... боже, спасибо... — задыхаясь от слез, шептала она. Она прижалась к нему так отчаянно, словно он был единственным плотом в этом безумном океане времени. В ее сознании все перемешалось: видеозвонки из 2026 года, признания Беллатрикс и этот человек, который только что спас ей жизнь. Она чувствовала его настоящее, живое тепло и не хотела его отпускать. Но парень стоял неподвижно, его тело было напряженным и чужим. Он не обнял ее в ответ. Через несколько секунд он мягко, но решительно взял ее за плечи и немного отстранил от себя. Гермиона подняла заплаканные глаза и замерла. Перед ней стоял Регулус Блэк. Тот же аристократический профиль, те же темные кудри, припорошенные снегом, те же глубокие серые глаза. Но в этих глазах не было ни тепла их ночных бесед, ни той ироничной нежности, к которой она привыкла за эти месяцы. В них было лишь вежливое недоумение и холодное беспокойство незнакомца. — С вами всё в порядке, мисс? — спросил он. Его голос был таким же, как в её телефоне, но в нём не было ничего знакомого. — Вы сильно напуганы. Вам вызвать такси? Гермиона открыла рот, но слова застряли у неё в горле. Она смотрела на него и вдруг поняла: для неё сейчас декабрь 2025-го, и она знает его по 2026 году. Но для этого Регулуса, стоящего перед ней, она была просто случайной девушкой, которую чуть не сбила машина. В его реальности они ещё ни разу не разговаривали. — Мы... мы знакомы, — севшим голосом прошептала она, медленно отпуская его пальто. — Ты... ты кузен Беллатрикс. Регулус нахмурился, и в его взгляде мелькнула тень подозрения. — Откуда вы знаете моё имя? И имя моей кузины? Он смотрел на неё как на красивую, но явно сумасшедшую незнакомку. Гермиона стояла на снегу, чувствуя, как внутри всё обрывается. Она встретила его. Он спас её. Но в этом времени она для него — никто. Гермиона что-то бессвязно шептала, глотая слезы, пока мир вокруг медленно обретал очертания. — Простите, мисс, мы знакомы? — голос Регулуса был глубоким и спокойным, но в нем не было и тени той близости, что связывала их. Не успела Гермиона выдохнуть ответ, как тишину улицы разорвал яростный крик. Из-за угла вылетел Рон. Лицо его пошло пятнами, дыхание было тяжелым и свистящим. — Эй! А ну убери от неё свои руки! — взревел он, не разбирая дороги. — Грейнджер, ты что, уже нашла себе очередного... придурка?! Рон подлетел к ним, его кулаки были сжаты. Пьяная ревность окончательно выжгла остатки его разума. Он не видел изящества Регулуса, не чувствовал исходящей от него тихой, опасной силы Блэков. Он видел только врага, который держал «его» женщину. — Послушай, парень, тебе лучше отойти, — ледяным тоном произнес Регулус, заслоняя собой Гермиону. В его взгляде промелькнула сталь, свойственная всей его породе. — Ты мне указывать будешь?! — Рон замахнулся, намереваясь ударить незнакомца в лицо, но Регулус даже не дрогнул. Движение было молниеносным и хирургически точным. Регулус перехватил руку Рона и коротким, жестким ударом снизу в челюсть отправил его в глубокий нокаут. Уизли мешком рухнул на свежевыпавший снег, мгновенно затихнув. Гермиона вскрикнула, прижимая ладони к лицу. Шок от спасения, внезапная встреча и эта вспышка насилия окончательно выбили почву у неё из-под ног. Она лихорадочно потянулась к карману пальто, чтобы позвонить Беллатрикс, чтобы рассказать, что случилось, чтобы услышать её голос... но карман был пуст. Её взгляд упал на дорогу, туда, где только что пронесся внедорожник. На грязном, подтаявшем снегу лежали обломки. Её телефон и её единственная нить, связывавшая её с 2026 годом, её портал к Беллатрикс — превратился в кашу из битого стекла и искореженного металла. Мир вокруг Гермионы рухнул. — Нет... нет, нет, нет! — она упала на колени прямо в снег, хватая холодные осколки. Экран был разбит. Магия связи была разорвана. — Белла! Пожалуйста, нет! Она зарыдала навзрыд, по-детски, отчаянно, раскачиваясь из стороны в сторону. Это не была просто потеря гаджета — это была потеря самой жизни. Без этого телефона она осталась одна в 2025 году, отрезанная от девушки, которой только что призналась в любви. Регулус, до этого момента сохранявший дистанцию, не выдержал. Он опустился рядом с ней, чувствуя необъяснимую, почти магическую тягу к этой девушке, чье горе казалось ему невыносимым. — Тише... это всего лишь вещь, — тихо сказал он, осторожно коснувшись её плеча. — Я помогу вам. Всё можно исправить. — Редж, ты не понимаешь... — захлебываясь слезами, проговорила Гермиона, поднимая на него глаза, полные боли. — Ты даже не представляешь, что я сейчас потеряла. Регулус аккуратно поднял её со снега. Он не знал её имени, не знал, почему она называет его «Реджем», но его врожденное благородство не позволило оставить её здесь, рядом с бесчувственным Роном. — Пойдемте. Вам нужно согреться. Где вы живете? — спросил он, придерживая её за талию. Гермиона, опустошенная и сломленная, лишь кивнула в сторону своего дома. Регулус бережно повел её сквозь снегопад, поддерживая на каждом шагу. Он довел её до самой двери, не задавая лишних вопросов, чувствуя, что за этой истерикой скрывается тайна, к которой он, сам того не зная имеет самое прямое отношение. Квартира Гермионы, еще утром дышавшая предновогодним восторгом, теперь напоминала место крушения. Холодный полумрак спальни разрезали только огни гирлянд, которые продолжали издевательски мигать, словно ничего не произошло. Гермиона сидела на кровати, обхватив плечи руками, и её била мелкая дрожь. В ушах всё еще стоял визг тормозов и тот страшный, сухой хруст пластика под колесами машины — звук, который в одну секунду оборвал её связь с миром будущего. Ощущение абсолютной тишины было невыносимым. Действовать пришлось через соседку — пожилую миссис Фигг, которая испуганно смотрела на бледную как смерть Гермиону. Один звонок, несколько сбивчивых фраз, и уже через полчаса тишину подъезда взорвал грохот каблуков. Пэнси и Джинни влетели в квартиру как два урагана, принося с собой запах морозного воздуха и встревоженную энергию. — Так, Грейнджер, дыши! — Пэнси сбросила на пол дорогую шубу и решительно выхватила из рук Гермионы пакет с искореженными останками телефона. — Ты жива, это главное. А остальное... Она замолчала, заглянув внутрь пакета. Вид разбитого вдребезги экрана и вывернутых внутренностей гаджета заставил даже её на мгновение потерять дар речи. Пэнси понимала: для Гермионы это не просто электроника. Это была единственная пуповина, связывавшая её с женщиной, которая ждала её на другой стороне времени. — Матерь божья, — прошептала Джинни, присаживаясь рядом с Гермионой и крепко обнимая её. — Ты вся ледяная. Тише, тише... Мы здесь. Гермиона уткнулась лицом в плечо Джинни, и новый приступ рыданий сотряс её тело. — Она... она сказала, что любит меня, — захлебываясь, проговорила она. — А потом связь пропала. Она, наверное, сходит там с ума! Она подумает, что я... что со мной что-то случилось! Джинни гладила её по волосам, баюкая, как ребенка, и бросала на Пэнси выразительные взгляды. Паркинсон, обычно холодная и расчетливая, сейчас действовала с решительностью полевого хирурга. Она быстро запихнула обломки телефона в сумочку и схватила ключи. — Слушайте меня обе, — голос Пэнси прозвучал как сталь. — У меня есть знакомый мастер в Сохо. Он делает невозможное с электроникой и не задает лишних вопросов. Если там уцелел хоть один чип, хоть одна капля связи — он её вытащит. Я еду к нему прямо сейчас. Джинни, не отходи от неё ни на шаг. Напои её чаем, коньяком, чем угодно — она должна дожить до завтра. — Пэнси, на улице буря! — крикнула Джинни вслед. — Мне плевать на бурю! Если я не починю эту дрянь, Беллатрикс выйдет из будущего и придушит меня лично, — бросила Пэнси уже из коридора. Дверь захлопнулась с тяжелым стуком. В квартире снова стало тихо. Джинни плотнее укутала Гермиону в тяжелый плед, прижимая её к себе, передавая своё живое, земное тепло. — Послушай, Герм, — тихо сказала Джинни, глядя в темноту. — Беллатрикс Блэк не из тех, кто сдается из-за разбитого экрана. Она найдет способ. Она всегда его находит. А Регулус... то, что он оказался тут, это не случайность. Время уже начало трещать по швам. Держись за меня и просто дыши. Гермиона закрыла глаза, чувствуя, как внутри медленно гаснет пожар паники, оставляя лишь тупую, ноющую надежду. Где-то там, в холодном Лондоне 2026-го, Беллатрикс, вероятно, уже переворачивала небо и землю, и эта мысль была единственным якорем, не дававшим Гермионе окончательно сойти с ума. Часы на стене отсчитывали секунды с оглушительной жестокостью. Тиканье звучало как приговор. Когда входная дверь наконец хлопнула, Гермиона подскочила с дивана, вглядываясь в лицо Пэнси. Но одного взгляда на Паркинсон хватило, чтобы надежда, едва теплившаяся в груди, рассыпалась в прах. Пэнси выглядела измотанной. Её идеальная укладка растрепалась от ветра и снега, а в глазах вместо привычного высокомерия застыла горькая беспомощность. Она молча положила на стол пакетик, в котором глухо звякнули мертвые осколки. — Он сделал всё, что мог, Гермиона, — голос Пэнси дрогнул, чего она никогда бы не позволила себе в обычной жизни. — Но там нечего восстанавливать. Плата разлетелась на осколки, в тот момент, когда машина проехалась по корпусу. Это не просто разбитый экран... это конец связи. Сигнал не восстановить. Гермиона медленно опустилась обратно на диван, чувствуя, как внутри всё немеет. Без этого телефона Беллатрикс превратилась в призрак, в мечту, которая жила в пластиковой коробочке и теперь исчезла навсегда. 2026 год снова стал недосягаемой бесконечностью. — Мы не можем её предупредить, — прошептала Гермиона, закрывая лицо руками. — Она там сходит с ума. Она думает, что я... В комнате повисла тяжелая, удушливая тишина. Пэнси мерила шагами гостиную, нервно крутя на пальце кольцо, а Джинни сидела неподвижно, уставившись на елку, огни которой теперь казались лишенными смысла. Внезапно Джинни резко выпрямилась. Её глаза расширились, а на бледных щеках проступил лихорадочный румянец. — Погодите, — выпалила она, хватая Гермиону за руки. — Грейнджер, вспомни! Вспомни тот разговор в ноябре, когда мы все сидели на кухне и Беллатрикс ворчала на Барти за то, что он заказал слишком много ящиков шампанского. Что она тогда сказала про их традицию? Гермиона подняла голову, пытаясь продраться сквозь пелену отчаяния. — Она говорила... что они всегда ходят на площадь. Что это единственный раз в году, когда они встречаются просто на площади. — Именно! — Джинни вскочила на ноги, её голос окреп. — Она сказала: «В полночь на Трафальгарской площади, у южной колонны. Это место нашей встречи уже много лет». Она твердила об этом каждый день в последний месяц! Гермиона, она будет там. Даже если весь мир провалится в тартарары, даже если связь оборвалась — она придет туда. Пэнси остановилась, и на её губах появилась слабая, хищная улыбка. — И даже если она не знает, то ты будешь там! — Но это же разные года! — вскрикнула Гермиона, и в её голосе смешались надежда и страх. — Как мы встретимся, если нас разделяет время? — Мы не знаем как, — отрезала Пэнси, подходя к ней и решительно поднимая её за плечи. — Но мы знаем Беллатрикс. Если она пообещала, что время сдастся, значит, она что-то задумала. У тебя нет телефона, но у тебя есть адрес и время. Завтра — 31 декабря. И ты наденешь то самое чертово белье, то самое платье и пойдешь к этой колонне. Ты поняла меня? Гермиона посмотрела на подруг. В их глазах горел огонь, который начал согревать её озябшую душу. Связь через телефон была разорвана, но связь между их сердцами всё еще пульсировала в пространстве. — Я буду там, — выдохнула Гермиона, вытирая слезы. — Я буду стоять там до самого рассвета, если понадобится. — Вот и отлично, — Джинни крепко обняла её. — А теперь ложись спать. Тебе нужны силы, чтобы пережить завтрашний день. Это будет самая длинная ночь в истории Лондона. Пэнси, чья броня сарказма обычно была непробиваемой, сейчас выглядела на удивление человечной. Она подошла к Гермионе, мягко, но решительно взяла её за подбородок и заставила поднять голову. Взгляд Паркинсон был острым, как скальпель, но в нем больше не было холодного блеска, только странная, сестринская забота. — Слушай меня внимательно, Грейнджер, — голос Пэнси звучал низко и бархатисто. — Прямо сейчас ты прекращаешь этот фестиваль слез. Ты выплакала достаточно, чтобы затопить Темзу, и если ты не остановишься, то завтра утром проснешься с лицом, похожим на несвежий маффин. Ты хочешь, чтобы Беллатрикс, когда время наконец соизволит вас соединить, увидела тебя опухшей и красной, как вареный рак? Гермиона судорожно всхлипнула, пытаясь улыбнуться через силу. Пэнси права, в мире Блэков эстетика всегда шла рука об руку с силой, и сдаваться сейчас означало проиграть еще до начала битвы. — Вот и умница, — Пэнси сделала то, чего от неё никто не ожидал: она подалась вперед и обняла Гермиону. Она прижала её к себе крепко, в несвойственной ей нежной манере, даря ту самую опору, которой Гермионе так не хватало после исчезновения голоса Беллатрикс из динамика. От Пэнси пахло дорогим табаком и каким-то сложным, пряным парфюмом, который заземлял лучше любого успокоительного. — Мы не дадим тебе сойти с ума, — прошептала Пэнси ей в макушку. — Мы с Уизли будем в соседней комнате. Если тебе станет страшно или ты снова захочешь устроить потоп — просто позови. Но сейчас тебе нужно поспать. Сон, это единственное что восстановит тебя к завтрашнему вечеру. Джинни подошла с другой стороны, набрасывая на плечи Гермионы мягкий кашемировый плед. Подруги буквально проводили её до кровати, помогая устроиться среди подушек. Тихий свет ночника создавал иллюзию безопасности, хотя в воздухе всё еще вибрировало напряжение последних часов. — Спи, — Джинни поправила одеяло, задержав руку на плече Гермионы. — Завтра тридцать первое декабря. Последний рывок. Мы разбудим тебя кофе, и мы сделаем всё, чтобы ты была самой красивой девушкой в обоих временах. Пэнси задержалась в дверях, бросив последний взгляд на Гермиону. — И помни: Беллатрикс Блэк никогда не оставляет своего. Если она сказала, что придет – значит так и будет. Просто верь ей так же сильно, как ты её любишь. Дверь тихо закрылась, оставив Гермиону в уютном полумраке. В соседней комнате слышался приглушенный шепот подруг и звон чайных ложек — звуки живой, настоящей реальности. Гермиона закрыла глаза, чувствуя, как усталость наконец берет свое. Ночь превратилась в бесконечный, изнурительный лабиринт. Гермиона лежала в темноте спальни, и тишина вокруг была настолько абсолютной, что казалась физически тяжелой и почти осязаемой. Раньше эта пустота заполнялась низким, вибрирующим голосом Беллатрикс, который за этот месяц стал её главным ориентиром, её персональным наркотиком и колыбельной. Теперь же динамик телефона был мертв, а вместе с ним, казалось, заглохло и само сердце Лондона. Гермиона ворочалась, сбивая простыни в тугие узлы. Кровать казалась слишком большой и ледяной. Она закрывала глаза, пытаясь воспроизвести в памяти интонации Беллатрикс: тот насмешливый, хищный шепот, от которого по коже бежали мурашки, или редкие, почти пугающие моменты тихой нежности. Она отчаянно нуждалась в этом рокочущем «Грейнджер…», которое заставляло её чувствовать себя живой. Без этой связи она ощущала себя космонавтом, у которого перерезали страховочный трос — она просто дрейфовала в безвоздушном пространстве 2025 года. В голове крутились обрывки последних событий: лицо Регулуса в снегу, разбитый экран, пьяные крики Рона. Паника накатывала волнами. — Что, если Беллатрикс решила, что я бросила её? Что, если она подумала, что я вернулась к Рону? — эти мысли жалили, как осы. Она прижимала к груди подушку, словно та могла защитить её от этого ледяного одиночества. Несколько раз за ночь она вскакивала, проверяя тумбочку — пустая надежда на чудо, на то, что телефон не разбился, что на нем вспыхнет заветное уведомление. Но экран оставался черным и безжизненным зеркалом её собственного отчаяния. Под утро, когда небо за окном начало окрашиваться в безрадостный, пепельно-серый цвет лондонского рассвета, силы окончательно покинули её. Мозг, измотанный бесконечным анализом и страхом, начал сдаваться. Веки потяжелели, а тело обмякло в лихорадочном оцепенении. Гермиона уснула лишь тогда, когда первые бледные лучи 31 декабря коснулись подоконника. Это был не отдых, а тяжелое, вязкое забытье, в котором ей чудилось, что она бежит по бесконечной Трафальгарской площади, а время вокруг неё плавится, как воск, не давая сделать последний шаг навстречу высокой фигуре в черном пальто.