Облепиха

Погода нынче радовала брусничных эльфов. Тусклое солнце пряталось за серой занавеской, зато противная морось утихомирилась, и по земле ударили первые заморозки. Ледяные узоры захрустели в лужах, воздух стал прозрачным и стылым: хапнешь такого с утра — закашляешься. Уже неделю прóклятая нога неприятно поднывала, напала сонливость, и непосредственное участие в тренировках пришлось прекратить. Уже неделю жрицы качали белыми, как лунь, головами и вовсю готовились к предзимнему обряду. Скоро загорятся яркие костры, улицы Мокрой разменяют жёлто-красные гирлянды на хвойную зелень, а пока Крас принёс в храм обязательную военную подать и присел на лавку отдохнуть. Застучал белый посох, зашаркали старческие шаги. Присев напротив, бабушка Файё уставила незрячие глаза поверх его плеча и тихонько заскрипела: — Семи ночей не пройдёт, и придут большие снега, а речка схватится и того раньше! Переменчивая будет зима, ой, переменчивая, а у тебя — в особенности… Когда-то чёрные, как беззвездная ночь, косы с бусами стелились по плечам молочной пеной, провидческие четки, сушеная брусника в смоле, щёлкали меж узловатых пальцев резво. Завораживали. Очаг потрескивал уютно и тепло, согревал бочину и ноющее колено. — Не спать в доме богов, дитё! — вдруг гаркнула провидица. Крас подпрыгнул и заозирался. Другие жрицы слепо водили лицами, разбирая подношение, и подозрительно покашливали в сухонькие кулачки. Туманные глаза ловили отблески очага, по луннокаменной поверхности плескали искры. — Зима пришла — железо стынет… Колено береги, по улице долго не ходи, третий год говорю-говорю, а он всё носится… Ой, что бояре, что простые мужики — всё одно! Зелёные ягоды! Кровь плеснула на грудь и на щеки. Сказать на правду было нечего, и Крас молча уставился на бегущие меж узловатых пальцев четки. — Ла-адно… Ладно, ягодка, зима доброй встречи ждать не будет… Ступай. С облегчением схватив клюку, Крас поднялся со скамьи. Нога от долгого сидения задубела. По-хорошему, стоило немного размяться, но уйти хотелось сильнее, и, резво поковыляв на улицу, про упомянутые перемены он вспомнил лишь на пороге. — Бабушка Файё, — обернулся он, — вы говорили насчёт зимы. Тяжело опираясь на белоснежный посох, жрица стояла у скамьи. — А-а… Про перемены знать хочешь… Каждый хочет знать о будущем, да не каждому нужно. Ты же… Слепые глаза обратились к корзинам с дровами и заячьими тушками — разочарование холодно шмыгнуло под плащ. Крас низко поклонился и, сделав вид, будто ни о чем не спрашивал, потянулся к двери. — Ты же почтительный сын Великой Матери, а потому слушай, что я тебе скажу. Как стоял Крас, так и замер, а затем быстро согнулся снова и навострил уши. Наверное, в такой позе, да ещё с клюкой, он сделался похожим на странную длинноногую птицу с болот Зелёной Пустоши. — Закружит Прекрасный Хоровод, зажгутся новогодние костры, и станешь ягодкой в грозди, в яркой, сочной! По вкусу будет соседняя ягода, ой, по вкусу… — Файё хмыкнула, стрекоча бусами, — хоть и не скажешь так сначала. Стать достойным мужем, защитой, опорой, не быть одиноким, когда придёт время уходить в Вечный Чертог — не было в жизни брусничного эльфа счастья больше, чем найти свою гроздь. Крас склонился ещё ниже и спрятал кислую усмешку в пол. Полна брусничная земля заботливых и красивых, здоровых и молодых — поздним ягодам на смотринах не место. Не может брусничный эльф зачать после тридцати зим девочку, и всё тут, а мужиков в княжестве и без Краса хватало. — Спасибо, за добрые слова, бабушка, — уважительно ответил он. — Я пойду, нужно проверить укрепления на берегу. Потрескивал очаг под перестук брусничных четок, шуршали корзинами жрицы; некоторое время Файё молча смотрела мимо, покачивая головой из стороны в сторону. — Ступай, дитё… — наконец сказала она. — Пусть хранит тебя Великая Мать. — Ясность вашему храму, бабушка. Запахнув плащ, Крас вышел в предрассветные сумерки. «Не поверил… но ничего, увидим», — хрупнула заиндевевшая трава, но Крас отмахнулся: не всякому пророчеству суждено сбыться. Мороз куснул щеки, захолодил горло. «Раз не эльфийка, может, присмотреться к эльфу? — в который раз задумался он и тут же: — Пустое! Кому нужен хромой, полуслепой и ссыльный? На нижнюю-то ветку не заберёшься, какой там эльф? Разберись для начала с проблемами, потом о браке думай!» Заныли старые боевые шрамы, забродила тоска, ворочая мысли. Крас вдохнул поглубже густую гуашевую синь с хвоей и остановился, прислушиваясь к отдалённо-ворчливому кречету. Ведь иногда можно на мгновение закрыть глаза и представить… Просто представить, совсем ненадолго, гладкие шкуры, лежащие у очага, большой и тёплый, пахнущий смолой деревянный дом… Улыбнуться пряностям, медленно плывущим в горячем брусничном вине и поверить в пророчество. Дорисовать большую ель, украшенную лесными огоньками и золотистыми игрушками. За холодными окнами молодёжь танцует у новогодних костров, а у Краса на столе — банка осеннего солнца. Облепиховое варенье. Ему не место здесь, но оно здесь всегда, пусть Крас за три года совсем позабыл его запах. Но стоит поднести банку к носу, он вспомнит, как пахло в тот самый день… Сейчас-сейчас… — Командир! Командир, мы закончили! — гаркнули слева и тут же перешли на испуганный шёпот. — Вы что… спите? Крас нехотя разлепил глаза. — Нет, не сплю. Сейчас проверю. Рядом тушевался метящий в командиры стрелок Пал. Крас смотрел на него, а перед глазами всё ещё плыли солнечные осколки. В груди неотвратимо зрело решение, знать о котором преданно заглядывающему в лицо молодому боярину было совершенно не нужно. — Может, сходить с вами? — предложил Пал, но под строгим взглядом смутился. — И правда, чего это я… Вряд ли облепихи попрут на границу, правда? Краснея острыми ушами, он оглянулся в сторону домиков, затерянных среди еловых лап, и зачем-то поправил чернявые кудри. — Ну… Я пойду… — Куда собрался? — шикнул Крас. — Вон, лучше бабушкам помоги, — он кивнул на храм. — Тушки разделать надо. Пал просиял, заулыбался. — Хорошо! Только Леса позову, можно? Без второго любителя жреческих сказок, и впрямь, никак. Трудно представить, что ещё пару лет назад эти двое грызлись, как кошка с собакой, а нынче, поди ж ты, не разлей вода. Крас помолчал, вспоминая, какими же они были детьми, когда уезжали из Краснограда. Видимо, Пал расценил паузу по-своему: он побрёл к храму, грустно понурив голову, плечи вздымались от тяжких вздохов. — Только быстро! А то без вас закончат! — зашипел Крас ему вслед. Молодой боярин тут же подпрыгнул и радостной белкой взлетел по веткам. «Спасибо, командир!» — донёс слабый предзимний ветер. От наблюдения за чужой лёгкостью в грудь медленно и больно вошла тонкая игла. Крас глубоко вздохнул, раздирая себя ещё больше, и решительно тряхнул головой, сгоняя остатки дрёмы. Он решил окончательно: хватит с него. Клюка резво застучала по мёрзлой земле в сторону речки. Крас торопился: не хватало ещё, чтоб два сердобольных пройдохи отправились следом, с них станется.

***

Звенели хвойные иголки и ветви лиственниц. Брусничная магия стелилась меж деревьев ровным полотном — ягодный сок, разбавленный в родниковой воде, даже воздух отдавал свежей кислинкой. В этот раз с укреплениями бояре справились на отлично: обереги от жриц были развешаны грамотно, сразу видно, старались, чуть ли не ладошкой мерили. «Это ж надо, всё забыть за год!» — рычал вчера на них Крас, но сегодня придраться действительно было не к чему. Ещё бы, после двойного-то втыка: от командира и в придачу — от Файё. Вскоре, довольный, он вышел к местной речушке Мокрянке. Постоял немного, изучая берега, посомневался для порядка. Возникшая идея, не сказать, что была совсем плоха, скорее, чревата, но противоположный берег пустовал, и Крас двинул к полуразмытой земляной насыпи. Раньше она служила брусникам и облепихам надёжной переправой, но три года назад брусничного княжича угораздило страшно оскандалиться. Ягодный Лес гудел, облепиховая княжна лютовала, и границу закрыли. Ныне одна половина переправы держалась на брусничной магии: по указу княжьей грозди Крас с ребятами регулярно сыпал туда бруснику. Облепихи дозор так и не прислали, и к сегодняшнему дню со стороны левого берега остались лишь кочки да скачущий горным козликом эльф. Благо, до берега осталось недалеко. — Ох! Крас навалился на клюку сильнее, дёрнул ногу из воды и, превозмогая боль, в два рывка оказался на берегу. Поздно: в кости вцепились ледяные зубы. Кое-как отдышавшись, он глянул вниз и цыкнул с досады: штанина на проклятой правой ноге промокла. Невысокий кожаный сапог хлюпал. Осторожно опустившись на землю, он снял промокшую обувь и, слив воду, натянул обратно. Морозец кусался. Льдисто сверкал разгорающийся рассвет, лес на другом берегу завлекательно искрил розовой дымкой. Захотелось в тепло, но идею вернуться несолоно хлебавши Крас даже не рассматривал — больше не мог ждать, когда граница будет открыта. Не свезло, но что ему сырой сапог? Эка невидаль! Не такое раньше проворачивал, а тут даже охранных оберегов нет, не то что дозора, и это при том, что нарушителям грозили отправкой в столицу с позорным лишением должности. Пустое! Крас отвернулся от реки и ещё раз внимательно всмотрелся меж зелёных лап, но не нашёл ничего, кроме прозрачного воздуха. Ни следа облепиховой магии. Трава вкусно хрупнула под мягкими подошвами, слабые лучи разбились в предзимнее крошево, и хвойная сень медленно сомкнулась над головой.

***

В глубине чащи била ключом лесная жизнь. То тут, то там сверкали в игольчатой темноте глаза-бусины — глухари проверяли, кто пожаловал в гости, и отворачивались, узнав бруснику. Ворчал тетерев, стучал дятел, носились белки. Близ некогда оживлённой тропы густела тишина, но Крас не забывал о бдительности и внимательно читал примятые травинки на обочине. Вот, у толстенного векового ствола, слева, рылась лисица, судя по всему, вчера. Во-он там, у соседнего, стелил по земле брюхо одиночка-волк. Спал что ли? А нет, чуть дальше землю топтали оленьи копыта. Крас ненадолго остановился, прислушиваясь, и растёр задубевшее колено. Обычно проклятие просто поднывало, но ледяная вода сделала своё дело, и теперь нога тяжелела, будто высеченная изо льда. Одно хорошо: дорога назад проблемы уже не составит. Болезненная игла сменилась искрами предвкушения, а те придали сил, и Крас уверенно сошёл с тропы направо. Вскоре в просветах ветвей забрезжило золото — он, как мог, заковылял быстрее, и деревья расступились. Крас замер на краю поляны, в шаге от густой, как мёд, маслянистой магии, стеной растущей из земли. Несмотря на заморозки серо-коричневые ветви пригибались под тяжестью янтарных гроздей. Просвечивала тонкая кожица, солнечная ягода блестела на утреннем солнце и просилась в ладони. Как заворожённый, Крас потянулся вперед и ступил под золотистый купол, полной грудью вдыхая облепиховую вязкость. Сладкие. Поздние ягоды — самые сладкие. Клюка шоркнула и воткнулась в землю. В раскрытую ладонь упала увесистая гроздь. По пальцам потёк глянцевый сок — Крас улыбнулся, закрывая глаза. В тёплом сиянии волнения утратили важность, отодвинулись далеко-далеко… на другой берег. Туда же, где остался ссыльный дворянин Крас, его шрамы, проклятия и боль. Ему двенадцать зим тогда — ему двенадцать зим наново. Будущий деревенский счетовод пришёл набрать полное лукошко солнечных шариков. Будет мало — облепихи всегда мало — рассуёт по карманам. На бегу они, конечно же, лопнут, и пальцы станут липкими, но это не важно, пока разливается во рту забытая сладость, а Крас снова, как все эльфы, легкий. Его тело — детское, нескладное, невесомое — несётся на посылках от берега до берега, от одного храма к другому. Под босыми пятками пролетают прохлада, влажная земля и весна. Брусника перекатывается в лукошке, оттягивая руку, в голове — приветы от Файё к провидице Майе. На обратном пути в лукошке катается облепиха, в голове — приветы наоборот. Майя всегда даёт достаточно ягод, но Крас всё равно заглядывает на любимую поляну, и снова ягоды лопаются в карманах, и весна сменяется летом, и звенит зной, жара, река… и лето сменяется осенью, сохнет хвоя, падает листва… Крас — счастливая белка, Крас влетает домой. Дома нагретые светлые доски, в печи поднимается хлеб. Самая прекрасная эльфийка улыбается, гладит чернявые кудри. Крас говорит: — Я принёс облепиху, ма… Резко захлопали крыльями птицы, скрипнули тугие нижние ветви, и марево истаяло. Распахнув глаза, Крас оглянулся в сторону тропы, но тщетно: он слишком далеко зашёл в заросли. За стеной оранжевых гроздей было слышно, как потревоженные глухари снялись с насиженных мест и, недовольно пощёлкивая, разлетелись кто куда. Донеслось звонкое «Тпр-р-у-у!», и высокий, мелодичный голос. — Где, говоришь? Там? — Вон, видишь, волк спал? Оттуда прямо иди шагов десять! — ответил басовитый. — Поняла! — Дай с тобой пойду, мало ли. Незнакомцы говорили громко, как хозяева здешнего леса… Крас поджал губы. …и шли сюда.