то ли ангел, то ли тульпа

Глеб споткнулся на лестнице и едва носом в пол не улетел. Долбоебские ступени, долбоебский спуск. Сима рядом заржал, Юра, спустившийся на пару секунд раньше, ждал их, переминаясь с ноги на ногу и едва глаза не закатывая от тягостей ожидания. Туалет на цокольном этаже — только на цокольном этаже — мразотство. Цокольный этаж и без туалета не подарок, тут бесконечные служебные помещения (было бы в шараге что обслуживать), какие-то коридорчики, кабинетики самых страшных училищных монстров, одним словом — катакомбы. Кто строит туалеты в катакомбах? Обычно все просто срут по углам. — Я ссать, — серьёзно объявил Юра с таким видом, как будто бы не огласил то же самое десять минут назад на весь второй этаж. Собственно, ради этого и перлись, — Не скучайте. Грустно с вами расставаться, парни. Сим, не проеби этого пидора. Пожалуйста. Он мне правда.. — Я сейчас прямо здесь с тебя штаны сниму, — перебил Серафим с интонацией "съебись уже блядь". С субъективной позиции Глеба, это не было угрозой, но Юра страшно испугался и быстро ретировался. Серафим развернулся к Глебу, посмотрел на него, картинно сморщился, отвернулся к стене и упёрся взглядом в жёлтую штукатурку. Смешная шутка. Сима вообще тот ещё шутник. Глеб интонацию выучил, потому что Сима разным людям говорил фразы разные, но с одинаковым значением. С Юры, вот, штаны обещает снять. Глебу обычно и летит это самое "съебись, заебал". Симе вообще наедине с ним неинтересно, вон какая стена жёлтая. Щас бы проникнулся и побежал помогать Юре справляться с писсуаром, только бы не терпеть молчание и компанию Глеба. Сука. Глеб так же демонстративно (демонстрируя что-то серафимовой спине, очевидно) отвернулся и прошёл по коридору дальше. Катакомбы там расширялись, предлагая выбор между двумя дорогами. Глеб бы выбрал кокс, если бы имел третий вариант. Одна из насущих дорог предлагала какую-то загадочную нишу чуть дальше. Не проеби Глеба, говоришь? Гаденько улыбаясь, он скользнул в нишу. Хотел просто в ещё одном ответвлении катакобм посидеть, но за нишей обнаружился коридор. Первая часть освещена ещё была, за поворотом лампочки отсутствовали совсем — всё равно свет падает, конечно, но чуть глубже совсем мрак. Глеб быстренько завернул туда. По периметру стен угадывались огромные железные шкафы неизвестного назначения, и Глеб с удовольствием шагнул за один такой шкаф, с лихвой способный закрыть его полностью. За шкафом обнаружилась дверь. На двери — выцвевший жёлтый треугольник с молнией. Не влезай, убьёт. Обычно такие двери заперты, но удача была полностью на стороне Глеба, поэтому в дверь он проскочил так же легко и легкомысленно, как до этого за шкаф, а до шкафа — в темный коридор. Внутренности этого "не влезай, убьёт" всегда представлялись ему загадочным стремным переплетением проводов, покрытых коррозией. Что-то типа анимешного ужаса, показывающего гнилую суть ангельской механики, но на деле комната оказалась чём-то вроде обычной кладовки. Кучами валялись какие-то затхлые, никому не нужные вещи. Какие-то стопки книг и документов, непонятные деревянные приспособления, отчего-то мольберт, сломанные стулья грудой в углу, целых три швабры, огромная пыльная тряпка, под которой угадывалось пианино, люстра сомнительного вида, ведро, сломанные пустые полки. Ужасно захламленное помещение. Глеб тихонько прикрыл за собой дверь, запоздало думая о том, что отрезает себя от света. Едва ли Сим или Юра найдут его в настолько укромном месте. Если вообще дойдут до этого шкафа, никто не догадается посмотреть, есть ли за ним дверь. Скорее всего не дойдут, просто поорут немного, на весь цокольный демонстрируя чудеса своего воображения в придумывании кличек. Да и вряд ли будут так долго искать — может, просто решат, что он съебался как-то совсем незаметно, и съебутся сами. Обидятся же ещё. Бесполезная хуйня. Ступил. Но подождать хотелось. Хотя бы из-за эгоистичого порыва проверить, будут ли искать вообще. Услышит ли шаги по ту сторону двери. Или хотя бы "Глебанько" на всю шарагу. В темноте в кладовке всë же стрёмно — Глеб врубает фонарик на телефоне. Заодно смотрит, что всего 20% и связь не ловит совершенно. Подвал, хуле. Хотя, конечно, звучит как затравка для страшной истории с какого-нибудь реддита. Сейчас вот дверь прекратит отпиратся, потом телефон сядет, а потом ори ты, Глебушка, сколько хочешь, только вот никто из катакомб тебя не спасёт, так и сгниешь тут. И остатки разложения дополнят пейзаж из пианино и стульев. Фонарик подсветил столбом стоящую пыль. Глеб сполз по двери и сел. Повертелся, пытаясь удобнее пристроиться ухом к двери. Тишина. Полнейшая. Даже затихающих звуков сверху не слышно. Конец четвёртой пары, все постепенно утекают своим стройным потоком, они бы тоже могли уже сосать пиво в ближайшем дворе на морозе, просто Юра упёрся. А может, это дверь такая плотная. Глеб не обратил внимания, что она с одной стороны железная, с другой — деревянная. Бывают такие вообще? В подвале этом, впрочем, всё было бетонное, кроме этой коморки. Сюда никто не заходил лет сто. С самой перестройки, если не с самого основания шараги. Оборачиваться на коморку не хотелось — всё же стрёмно выглядит. Затхло, воняет старьем, как в плесневелой антикварной лавке. Одиноко. Пианинка расстроена, мольбертик без холста.. интересно, здесь мыши есть? Если нет, то почему? Наверняка на цокольный спускают какой-нибудь мусор или отходы. Тем более мыши везде есть. Глеб в озере недавно одну видел, не ошибётся. Поковырял пыльный пол, порассматривал низкий потолок, с которого, как кажется, вот-вот могла штукатурка ссыпаться за шиворот. Не выдержал, открыл какую-то офлайн игру на телефоне, потыкал немного пиксели, но наткнулся взглядом на 19%. Поскорее отложил. Ещё мать вечером будет звонить, боже упаси. Если Глеб к тому времени выберется в зону доступа. За дверью блаженная тишина. Здесь хорошо даже — нет раздражающей толпы, никакой толкотни, никаких воплей. Никто не пиздит заунывно над ухом и в ухо. Не шутит тупо и несмешно, не бьёт в шутку, за кудри не дёргает. Благодать. Ничьих серых глаз в обрамлении красивых длинных ресниц. Вот, Серафимка, останусь тут навсегда, только бы ебла твоего не видеть. Глеб сменил позу, вытянул ноги. Постучал какой-то несложный ритм по полу. Перевернулся на другой бок, слушать другим ухом. Всё ещё ничего. Наверное, не ищут. Мрази. А может, ищут и не находят. Тогда ни в коем случае нельзя палиться раньше времени. Никакой самосдачи. Глеб отрывается от двери и сползает полностью на пол. Каморка маленькая — в полный рост растянутся получается, но ноги почти касаются пианино. Неприятно. Почему-то не хочется трогать ни одну из сломанных вещей. Если лежишь долго на спине, пульс начинаешь слышать и из живота, и в висках, и в коленях. Это тоже неприятно — мерный стук изнутри вместо каких-нибудь звуков за дверью вызывает тревогу. А ещё полумрак. В полумраке уже некомфортно. Интересно, здесь есть тараканы? Может, за теми полками стена уже давно сгнила и там много-много копошащихся мокриц. Глеб морщится. Садится, и у него звенит в ушах, так же неприятно изнутри, как до этого изнутри стучало сердце. На телефоне по-прежнему 19%. Если верить, прошло всего минут пять с тех пор, как Глеб сюда залез, но это очевидный бред — он явно здесь куда дольше. У него от лежания на полу даже поясницу свести успело. Несильно, правда. Так. Чтобы поныть. Скучно. С пианино внезапно сползла тряпка. Не полностью, но шорох заставил Глеба резко голову поднять. — Один тут скучаешь? Глеб открыл рот, чтобы заорать, но почему-то не издал ни звука. И слава богу, мелькнуло в голове, если бы закричал, прибежал бы Серафим и все оставшиеся годы обучения припоминал, как "Глебанько" испугался темноты.. Серафим ведь точно не увидел бы... Не.. Перед ним, на полу, на коленях, сидел пацан. Фонарик подсвечивал его белым снизу, поэтому пацан казался совсем белым и сам. Тени снизу жутко растянули широкую улыбку на всё лицо, взъерошенные белобрысые волосы выглядели, как искры от взрыва. Глеб, хотя звуков и не издавал, зажал себе рот двумя руками. Оцепенел. Пару раз в жизни у него были сонные параличи, и ощущение было очень схожим — не пошевелиться, мышцы как сковало, страшная ебака сидит почти на груди — только вот Глеб, вроде, не спал. Пацан терпеливо ждал, когда приступ ужаса Глеба отпустит. Только улыбка стала чуть менее широкой. Он, кажется, был глебовым ровесником. Обычная чёрная рубашка и брюки. Всё бы хорошо, если бы не болтающийся поверх рубашки крест. Католический. Кресты же должны отгонять страшных ебак, нет? Глеб медленно моргнул, и пацан, заметив признаки жизни, снова заулыбался и склонил голову к плечу. У него это получилось как-то очень изящно. Сима тоже любил так делать, но Сима при этом был похож на псину. — Я не хотел... — начал было пацан, но Глеб отмер и перебил его. Тирадой отборного, трехэтажного (обязательно с цокольным этажом), сапожного мата. По мере прослушивания лицо у пацана несколько раз сменилось от скептичности к восхищению речевыми оборотами. По окончанию речи он выдохнул, как будто бы всё это время сидел без дыхания, а потом протянул руку и представился, — Пирокинезис. — Че, блять? — Андрей. Но лучше зови Пиро. Андрюша, значит. Глеб Андрюше очень хочет въебать, но боится, что рука пройдет сквозь белобрысую башку. Надо проверить. Глеб пожимает протянутую руку. Пальцы определённо точно сквозь неё не проходят, и от ладони Андрюши не веет могильным холодом или чём-то типа того. Рукопожатие у него не крепкое, но он зачем-то большим пальцем мимолетно гладит руку Глеба. Странный жест. Пидорский. Андрей в целом на пидора похож. Челка — пидорская, рубашка — пидорская, пальцы длинные, изящные, аккуратные. Фу. Освобождая свою руку, Андрей ещё и как-то странно их заламывает. — У тебя кудри, как у пидора, — без обидняков выдает Андрей. Страшные ебаки умеют читать мысли? Страшные ебаки точно не какие-нибудь особенно уродские студентики с потока? — На каком ты факультете? — зачем-то прямо спрашивает Глеб. Мозг в режиме стресса соображает хуже, не воспринимает происходящее за реальность. Страшно, конечно, что Андрей сейчас ответит про какой-нибудь факультет смерти, гробов и призраков. Но Андрей вместо этого уклончивое: — Всё тебе расскажи. Смотреть внимательнее надо по сторонам, когда по коридорам ходишь. — И когда из коридоров в каморки заходишь, видимо, тоже? — невпопад шутит Глеб. Так Андрей всё таки учится с ним. А что это за хуйня с загадочным появлением в закрытой комнате? — Не люблю на людей смотреть. — Зря, — с чувством отвечает Андрей, — Люди прикольные. Заебывает, конечно, но иногда-то стоит. Хотя я понимаю, тебе сложно, у тебя челка на глазах. Всякое бывает. — Нахуй иди. Не клеится диалог. У Глеба в целом редко с кем-то получается диалог склеить. Андрей задумчиво смотрит на него. Потом берёт его же телефон и опирает о ножку ближайшего стула, отворачивая фонарик к стене. А то глаза светит. — Ты кого-то здесь ждёшь? Или от кого-то прячешься? — заинтересованно. — Я тут от всех прячусь, — честно отвечает Глеб. Припадает ухом к двери, но за ней только тишина, — К четвёртой паре затрахали, знаешь. — Знаю, — кивает Андрей, — А кто у вас был сегодня? Глеб перечисляет. Андрей фамилии знает, корчит страдальческое лицо. Выражает сочувствие. Садится наконец нормально, приваливаясь к Глебу плечом. Не, точно не трупак, вполне живой и вполне осязаемый. Андрей снова молчит. Позволяет себя разглядывать в ещё более темном полумраке. Глеб замечает, что волосы у него крашеные, уши проколоты, на руках кольца и пара железных браслетов. Андрей поворачивается к нему и говорит: — У меня глаза разного цвета. Фонарик бери, покажу. Глебу куда больше хочется спросить, схуяли Андрей такой фокусник, что оказался в закрытом помещении, но он послушно берёт фонарик. Действительно, один глаз зелёный, другой голубой. Не сильно отличаются, но прикольно. Зрачки сужаются, если засветить — точно не трупак. Бог с ним, значит. Не один же Глеб такой умный, чтобы залезть в подвал. Андрей мягко забирает у него телефон и ставит светом в противоположную сторону, чтобы светил рассеяно. Глеб замечает, что прошло всего каких-то 15 минут. Кажется, с часами что-то не так. Друзья его дурные давно уже пошли пить пиво без него. Серафим только, может, покурил на входе, растягивая время. А Андрей начинает пиздеть. Просто пиздеть. Обо всем подряд. Про препода по философии, который раньше панком был и в этом же училище устроил драку в столовой — это ему друг рассказал, Фёдор, с третьего курса, Фёдор ведь с философом на перекуры бегает. Про столовую — ты замечал, что котлеты ровно по вторникам холодные, потому что у столовой рабочий день начинается позже и они не успевают новых налепить, выставляют вчерашние. Поэтому по вторникам лучше не брать. Лидия Михайловна, кстати, в долг может дать, если очень хорошо попросить. У Глеба точно получится, Глеб смазливый. Потом про одногруппницу — не свою, а другого знакомого, так вот эта одногруппница влюблена в историка, и половина блочной тетради у неё — история любви, изображённая в виде манги. У будущей мангаки волосы розовые, Глеб точно видел и должен понять, про кого речь. Глеб не слушает почти. Молчит, уткнувшись лицом в колени. Пиро в ответах вроде и не нуждается, просто говорит, заполняет приятным голосом пространство, и рассказывает как-то так приятно, всю эту хуйню так или иначе связывая с Глебом — мол, ты не просто свободные уши, ты собеседник, я тебя учитываю, тебе именно рассказываю. Приятно. Иногда поглядывает на Андрея. У Андрея активная, интересная мимика, которую почти не разглядеть в темноте. Зато можно разглядеть активную жестикуляцию — Андрей руки использует почти постоянно. Делает это как-то удивительно. Пальцы выламывает, крючит, они принимают не вполне естественную форму на доли мгновения, а иногда так выворачиваются, как будто бы Андрея просто судорогой переебало. Для него это, видимо, норма. Но это красиво. Завораживает, притягивает, немного жутко, необычно, но хочется смотреть. А некоторые пантомимы даже потрогать. А Андрей как-то плавно подводит к тому, что спрашивает — что, мол, ты в подвал забился, если мог домой уйти спокойно? Глеб сначала неохотно начинает бормотать что-то задроченное. Домой в любом случае не уйдешь, надо идти мерзнуть на скамейке или заборе, сосать с ними пиво это остоебавшее (Андрей выглядит почти возмущённым), слушать долбоебские высеры, и так они его заебали, честно говоря, терпеть невозможно. Не съебешься ведь просто так, обидятся, да нет, не похуй, что обидятся, друзья ведь, хоть и туповатые, а идти с повинной после их обидок — унизительно, ему самому стоило бы обижаться, чем он на самом деле и занимается всё свободное время, а ещё мать будет опять доебывать вечером, почему такой хмурый, а куратор будет доебывать утром, почему столько пропусков и незачетов, да и вообще, блять, каждый день по пизде, и мир этот по пизде, люди — дерьмо, невозможно с ними пять раз в неделю контактировать и не ебнуться.. Глеб уже не ограничивает себя, говорит достаточно громко от возмущёния и обиды, и так его всем этим рвет, аж плакать хочется. На Андрея не смотрит, но почему-то кажется, что Андрей не осудит. Андрей вообще хороший, сидит, слушает нытьё это всё, не перебивает, иногда только тихие комментарии вставляет, когда Глебу совсем голос перехватывает. Не просто поддакивание. Голос у него замечательный, успокаивающий, сквозит пониманием и тихой грустью, не своей, а за него, за Глеба. Глеб смолкает. Смотрит в потолок. Не зло, просто тоскливо уже. Молчат. Глеб зависает на потолке. Андрей печально упирается взглядом в пианино. А потом вдруг начинает тихое: — Мой личный апокалипсис, и в зале тихо, а знали ли вы хоть, что из бездны давно завален выход? Говорить нечего, метаться поздно, не фыркай, рвёт на части моё счастье в пробирке... Тоже смолкает. Как будто постеснявшись. — Твоё? — удивлённо спрашивает Глеб. — Это старое, — как бы нехотя отвечает Андрей, — Сейчас уже получше есть. — Очень круто. Правда, — говорит и видит сразу, как у Андрея глаза в темноте поблескивают, — А ты на пианино умеешь играть? — Умел. Когда-то, — Андрей мрачнеет. — Мне не нравится, что оно здесь стоит. Книжки хорошие, полки служат укрытием для жучков разных, стулья вообще крутизна, а эта глыба... Глеб старательно игнорирует холодок, пробежавший по шее при упоминании жучков. Вспоминает свои фантазии про мокриц. — А мыши тут есть? Андрей косится на него со странной ухмылкой. — Им тут жрать нечего. Тут знаешь че есть? Книжки дореволюционные. Хочешь, покажу? Глеб хотел. *** — "Да это сама жизнь, — быстро обернулся, чтобы взглянуть на свою возлюбленную, — она была мертва!.." Андрей с размаху захлопнул сборник рассказов, едва не отправив его на тот свет вслед за героиней. Время в этом склепе текло по каким-то совсем хитровыебанным законам. Андрей посоветовал ему нисколько не ориентироваться на время, которое показывал телефон — мол, связь не ловит настолько, что часовой пояс сбился, и вообще, мы стали ближе к ядру земли, естественно, тут твоя железяка только как фонарик сдюжит. Андрей оказался умным. Не то, чтобы это какой-то внезапный вывод, но Андрей был прям пиздец умным. Глеб последний раз книжку держал в четвёртом классе, и это была поздно дошедшая до него "Курочка-ряба". Андрей же, казалось, читал вообще всё, что когда-либо человечество писало, и всякие слова заумные мелькали в его речи рандомно, как будто бы все так общаются. — Держи, — томик, который сунул ему Андрей, выглядел менее умирающим, чем все остальные, — Это я читал. И это тоже. А вот здесь страницы слиплись, поэтому как-то не задалось. В каморке произошёл полномасштабный погром. Они разобрали несколько стопок книг, некоторые Андрей откладывал, некоторые посыпались у Глеба в руках, охуев от такого внимания. Остро запахло старой бумагой. Андрей рассказал, что приятный запах старых книг — запах книжного разложения, ведь бумага из дерева, а это органический материал. Разрыли складище стульев, сначала осторожно, а потом всё посыпалось к херам собачьим, да с таким горохотом, что посыпалась штукатурка со стен. Глеб залез на руины, грозясь сломать себе шею. Андрей громко, звонко смеялся. Потом они фехтовали на швабрах, как дети в проходных сериальчиках, потом Глеб Андрею на голову ведро надел, обозначая свою победу. Победу. Победой было закрыться здесь. Впервые за несколько месяцев было так хорошо и весело без бухла. Время летело быстро, потому что хорошо, но летело медленно, потому что склеп. Фонарик неминуемо разряжался. Андрей заторопился прочитать Глебу какую-то мутоту какого-то зарубежного автора. Совсем коротенький рассказ, но жуть та ещё — Андрей, судя по всему, прям кайфовал от такого. Пусть кайфует и пусть читает. Его хочется слушать. Из того, что осталось живым и непочатым — пианино. Глеб сомневался доли секунды, Андрей ведь говорил че-то о том, что лучше бы без рояля в кустах, но дольше думать Глеб не умел. Стащил старую плотную ткань, заодно обмотав себе вокруг бедер, как юбку. Пианино выглядело прискорбно. Андрей чихнул. Потом строго на него глянул, и Глебу пришлось перестать придуриваться и ткань скинуть. Опять поднялся столп пыли — Андрей скорчился, силясь чихнуть, но в этот раз не получилось. — И че? — Дай мне какую-нибудь табуретку из кучи. Глеб со священным ужасом табурет вытащил, надеясь, что без этого косого существа башня из стульев не повалится вновь. Башня держится. Табурет тоже. Андрей садится перед инструментом. — Его настроить надо, наверное? Андрей на это не отвечает, а как-то сразу к делу переходит. Честно говоря, Глеб в душе не еб, как настраиваются пианино — нельзя же на нём, как на гитарке, просто подкрутить что-то. Тем более это было очень старое пианино. Очень старое и очень стрёмное. Глеб под четкими инструкциями Андрея закрепляет крышку. Несколько клавиш вырвано. В дыры видно механические внутренности, выглядит жутко, как вырванные зубы. Вайбик с оголением этой сущи как-то неуловимо меняется. Пиро рассматривает калечности инструмента, расставляет пальцы в воздухе, видимо, вспоминая что-то, но пока не прикасается. С видом конченного психопата-ученого погружает палец в дыру на месте одной отсутствующей альтерации. Проводит по крышке — край острый. Осторожно прожимает белую клавишу — пианино на грани отчаяния стонет, Глеб, никогда музыкальным слухом не отличавшийся, болезненно морщится. Хочет срочно вставить "пиздецнетрогайэтоблять", но не успевает — Андрей свои паучьи персты рассыпает по клавишам, и их нечеловеческая гибкость очень ему в этом помогает. Из-за фонарика тени ползут по клавишам вслед за пальцами, как сросшиеся, деформированные тарантулы. Сначала это не звук. Сначала молоточки стучат, шепчат по струнам, и если заглянуть в дыры, видно, как неохотно начинают работать внутренние органы инструмента. Потом Андрей с силой, длительно прожимает, вызывая пульсацию под подушечками пальцев. Звук душит и раздирает перепонки. Рождается где-то в подкорке головы Глеба, между кишек, в рёбрах. Звучит карканье ворон, рев мантикоры, Андрей выпрямляет спину, прикрывает глаза, экстатически корчится, хотя лицо его нисколько не меняется. Бьёт по клавишам, ввинчивается в них, вгрызается и царапает, доставая звуки, которых существовать не должно было. Ржавые гвозди резьбой входят Глебу в глазницы, расслаиваются ногти, идут трещинами кости. Время снова переебывает, и каждая искалеченная нота растягивается на тысячелетия. Кто-то очень громко рыдает, кричит, молит об убийстве, взывает к небесам и к аду, не зная, где помогут. Андрей зажимает сломанную педаль, и какое-то особенное, почти детское страдание разливается протяжным скулёжом. На несколько секунд звук ослабевает, становится тише, Глебу удаётся сделать вдох, а потом Андрей снова опускает пальцы на несколько натуралей, выгибается, как от боли. Лицо его дёргает, как в странной судороге. Пианино отчаянно и громко умирает. Пожалуйста остановите это пожалуйста остановите пожалуйста Крышка, которую Глеб так старательно крепил, с грохотом падает. Она увесистая, и грохот звучит громом. Края её отчего-то острые. Андрей отчего-то не успевает — или не хочет — убирать руки. Летит кровь, белые обломки косточек, видно сухожилия, видно, что несколько пальцев навсегда похоронены, забраны вместо вырванных с корнем клавиш, а некоторые остаются бесполезно болтаться на лоскутах кожи. Брызги по белым рукам Андрея стелятся почти до локтя, и Глеб почти сам чувствует, какие отвратительно-теплые струйки стремятся ниже по запястьям. Он не замечает, что делает Андрей. Не слышит крика, если он кричит. Глеб задыхается, в глазах темнеет, он натыкается спиной на мальберт и падает, приваливаясь к стене. Глеб паникует пиздец как, когда случайно вместе с кожурой огурца режет пальчик и видит красную капельку. Глеба мутит, когда кто-то рядом рассказывает какие-нибудь нелицеприятные подробности ДТП. Сейчас у Глеба что-то оглушительно звенит в голове колокольным перезвоном, и он глотает воздух маленькими порциями. Глаза крепко-крепко зажмурены. На веках и так выцарапана картинка, незачем разглядывать её в явь. Кажется, больно самому, поэтому Глеб истерично сжимает и разжимает кулаки. На месте. Каждый пальчик на месте. Все десять при себе. Господи, он же этого пожелал, он же хотел, чтобы это кончилось, но не такой ценой. Можно ли было закрыть этот ад ценой чего-то другого? Ад — это что-то про огонь. Про Андрея Пирокинезиса. Глеб начинает считать — один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, звон в ушах ослабевает, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, наконец-то тихо и в голове тоже, только собственный счёт, восемнадцать, девятнадцать, двадцать, двадцать один, двадцать два, двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять, тридцать, он не размыкает глаз, но чувствует, как чьи-то нежные тонкие пальцы касаются его щек, тридцать один, тридцать два, тридцать три. — Тише, — шепчет Андрей и гладит его скулы, — Тише. Можешь не открывать глаза. Глеб слушается. Естественно, блять, слушается — Андрей целой пятерней берёт его за подбородок. Глебу вот совсем не хочется смотреть, что там происходит за пределами его век — тактильных ощущений достаточно. Картинка лезет в голову сама, на удивление лёгко перебивая предыдущую, которую Глебу ещё не раз припомнят кошмарики. Он представляет, как Андрей разглядывает его лицо своими разноцветными глазами. В голову приходит, что после такого пиздеца единственным светом в конце туннеля могут быть глаза его красные, но это смешно. Андрей дует ему на веки, успокаивая, хотя Глеб осознанно расплакаться не успел. Убирает кудри за уши. Господи. Мягенько, как сироп, касается губами его губ. Помилуй же, Господи, Боже наш. Его первый поцелуй забрала хтоническая тварь. Изо рта Андрея пахнет металлом. Глеб рывком открывает глаза. На секунду ловит смазанный взгляд, устремлённый только на его губы. Никаких лазеров из глаз. Андрей поднимает глаза, и свет гаснет. Телефон разрядился. У Андрея изнутри, на языке, вкус крови, как если бы он случайно прокусил щеку. Покалывается током, статическим электричеством куда сильнее, чем обычные люди. Держит его за руки, лапает зачем-то за бёдра и по ребрам через одежду, больше скорее ощупывая, чем надеясь ухватить. Глеб не знает, как было бы лучше — если бы Андрей действительно остался без пальцев или то, что произошло действительно — осознавать, что у Андрея целые кисти. Без повреждений. Целоваться приятно. Андрей нежничает, играется. Только вот Глеб голову в плечи жмёт, отворачиваться всерьёз не решается, губы уже позорно разомкнул, позволяя залезть внутрь, но сам весь обмер. Андюша отстранился. — Ну чего ты.. — Голос по-детски обиженный, капризный, — зажимаешься. — Андрей.. — рядом ощутимо оскалились, — Пиро. Отпусти. Глеб не знал, как общаются с хтонями. Помнил максимум Гномика-Матершинника или Пиковую Даму. Тем более Глеб не знал, что вообще такое есть Андрей. Ангел или тульпа. Приходилось просить как человека. Андрей фыркнул как-то неопределенно. Тяжесть с ляжек убралась, и Глеба за руки потянули встать. Ноги ватные и слушаются плохо, а ещё сидеть в темноте куда ни шло, а стоять и ходить очень страшно, но Глеб почти ничего не чувствует, кроме желания выбраться. В карман джинс суют бесполезный телефон. Глеб делает несколько шагов, молясь не навернуться, помня, какой погром они здесь устроили, но дорога расчищена. Андрей кладёт его руку на дверную ручку. — Федя от меня в ужасе сбежал, а я ему всё, что можно было пожелать, всего себя.. И Кирилл... А ты.. Пошёл ты. Совсем не злой. Просто уставший. Глеб сжал дверную ручку. Вряд ли ему разрешат вернуться. Вряд ли Глеб захочет вернуться, как только шагнет в свет. Глеб шагнул, но дверь оставил за собой распахнутой. Его действительно никто не держал, но оборачиваться он не рискнул. Стоило выйти за шкаф, свет остро разрезал глаза, и Глеб рванул бегом по коридору, за поворот, потом ещё поворот, потом лестница и какая-то престарелая уборщица на него испуганно взглянула: — Что-то потерял, мальчик? У Глеба перед глазами мир дрогнул, как будто помехой пошёл, а потом в глазах потемнело и сознание его отпустило.

***

— Я поворачиваюсь, тебя нет. Я думал, ты за Юрой в туалет побежал, но Юра потом вышел и сказал, что тебя там не было. Ну, мы ждали-ждали, писали тебе, потом решили, что ты нас киданул.. — Это я решил, — перебил Юра, отвлекаясь от телефона, — Серафим носился, как псина, до охранника доебался и че-то там по камерам собирался разглядывать, ушёл ты или нет. Серафиму ремарка не понравилась, и он запульнул в Юру потушенным бычком. — Потом вечером мама твоя ещё звонила. Перепугалась страшно, когда мы сказали, что даже с колледжа без тебя выходили. Мы и сами перепугались. Но она, наверное, все морги обзвонила... Глеб нервно курил уже вторую подряд. Ему после сотрясения ни одной нельзя было, но иначе он бы с этой историей не пережил. Как выяснилось (пришлось складывать историю матери, которой что-то наплели администрация и врачи, с историей друзей), давление упало, упал и Глеб в обморок, головой прямо на железный шкаф. Шкаф находился так глубоко и лежал Глеб так незаметно, что пролежал он сутки, вылез и снова растянулся перед перепуганной уборщицей, которая в свою очередь добежала до оставшихся к концу пар в шараге людей и вытащила Глеба из катакомб, которые потом, кстати, закрыли до выяснения обстоятельств. Выздоравливал Глеб дома — родители бы его в бюджетной больнице не оставили. Сотряс легонький, первой степени, ещё удивительно, что целые сутки был без сознания — очевидно, слабое здоровье. Об остальном Глеб старался не думать. Очень старался. Сериальчик какой-то начал, чтобы отвлечься. В сериальчике искали какого-то поцаненка, который провалился в какую-то срань и общался через гирлянду. Сима и Юра нагрянули в его микрорайон спустя три дня больничного. Как только разрешили, так сразу. Приперлись с дудкой ("ты же не можешь бегать курить каждые пять минут, мы позаботились о твоем будущем раке лёгких!"), но без пива, наперебой рассказали о том, как их сто раз допрашивали, как это так они кента проебали, а потом просто подряд начали нести всякое о том, что без Глеба произошло в шараге и как же там без него муторно и скучно. У его группы было событие — челикам с физико-технического поставили с ними общую литературу. Раньше в шараге было три учительницы литературы, но в день, когда Глеба достали из подвала, одна отдала Богу душу. Вышла неурядица. Физики классные, в один голос заливали Юра с Симой. Взвыли, конечно, потому что им эта гуманитарная литература не всралась, но попадались и увлечённые. Юра вот списался с каким-то челом и с утра не сползал с телефона, даже сейчас, сидя на спинке лавочки у дома Глеба. Глеб чувствовал подвох. Юра нехотя показал аватарку с пикачу и контакт, подписанный Андреем.