то ли ангел, то ли тульпа

Сложно было свыкнуться с мыслью, что придётся жить как прежде и не подавать виду, что случилось что-то необратимое. Что теперь никогда не как прежде. Белый потолок шел белым шумом. Глеб всматривался в него уже с пару часов. Сон не шёл, в комнате было светло от слабого ночника. Вот ведь, как маленький. Не может справиться со страхом темноты. В детстве, когда страх темноты был приемлем, ему читали на ночь, чтобы не оставлять одного. В книжках, которые были не совсем детскими, но всë таки не взрослыми, героям тоже часто не спалось, и они почему-то всегда разглядывали трещинки в потолке. Эта маленькая деталь плотно отпечаталась в кудрявой головушке, и Глеб всегда неосознанно искал глазами трещинки. Потолки были натяжные, а трещины всё равно вдруг появились. Казалось, трещит сам рассудок Глеба. Глеб готов был поклясться, что всё это из-за сотрясения. В начале. Он даже осторожно заикнулся лечащей врачихе, что что-то... видит, но она посоветовала лучше спать. Ей хотелось поскорее уже Глеба выписать. Обеспокоенной матери страшно было давать такие намеки, но Глеб рискнул, когда проснулся в полной темноте в четыре утра и чуть не поседел. Мать бубнила что-то про то, что стоит меньше смотреть всякие пакости, попить витаминов и думать о хорошем перед сном. Глеб не то чтобы совсем не послушался — напротив, стал задротить в доту на сон грядущий в два раза активнее. Вот только это ничего не меняло. Пришлось покупать ночник. Ночник оставлял тёмные углы в комнате, особенно под потолком, откуда так удобно было протянуть лапу, и Глеб присматривал гирлянды подешевле. В первую неделю он воспринимал их как галлюцинацию, мерзкую, как бегающие на периферии кошки без голов, которых когда-то видел в детстве, но всего лишь галлюцинацию. Тряс шумящей головой, спал больше, не думал о том, что случилось. Никогда о том, что случилось. В голове у него была большая такая дверь, ничем не похожая на ту, что была в... и дверь была накрепко заперта. На ней висел огромный замок, и о том, что заперто за дверью, думать было нельзя. Особенно перед сном. Но перед сном из неё несло сквозняком. Во сне замок падал, и Глеб видел. Окровавленные пальцы, глаза разного цвета, звонкий смех, не вызывающий даже страха, католический крестик и то, чего не знал никогда наяву — тлеющую в ломанных пальцах сигарету, нестройный фальшивый напев под гитару и скалящегося с тетрадного листа нарисованного монстрика. Даже если сны были совсем-совсем нестрашными, Глеб просыпался с быстро бьющимся сердцем и приравнивал их к кошмарам. По такой трактовке кошмары снились ему каждую ночь. Глеб перестал выходить курить на лестничную клетку, потому что там тёмных углов было больше и лампочки хуже. Глеб плакал по утрам, когда мать неосторожно выключала ночью ночник. Плакал беззвучно по вечерам, когда шёл по тёмному коридору до туалета. Наличие шкафа и пространства под кроватью начало вызывать у него натуральную панику, сильнее, чем у детей, начитавшихся страшилок. Наверное, дети едят конфеты, чтобы успокоиться. У Глеба успокоительные конфеты продавались в аптеке и были по рецепту, и не каждый такой рецепт Глеб достал легальным путём. Все тёмные углы его квартиры, все комнаты с выключенным светом, темнота под кроватью и неосвещенные этажи в его парадной внезапно ожили. Темнота задвигалась неестественно, начала лезть на свет и расширяться, изображать невиданные фигуры и шелестеть. Оно было рядом. Темнота под кроватью вылезала и покусывала его статическим электричеством за оголённые ноги. Оно хотело его пожрать. Глеб прекратил плакать к концу второй недели. Когда разобрался, как адаптироваться. Когда мать забрала с пункта выдачи гирлянду, избавляя Глеба от необходимости выходить на улицу. Когда впервые, оказавшись в темноте — пьяный отец по ошибке выключил свет в ванной и не услышал крика — он не чувствовал пожирающей паники. Да, тени ползли, но, кажется, не представляли угрозы.. Или так казалось? Сильно превышенная доза антидепрессантов, смешанная с транками, отбила любые чувства, оставив комфортную пустоту и забрав с собой страх и тремор рук. И потребность в замке отпала, потому что дверь не могла открыться в пустоту.

***

На конец третьей недели замок вдруг рухнул, а дверь что-то вынесло с ноги. В щепки. Вообще-то у Глеба было всего три недели больничного. В день выписки он был максимально зелёный, шуганный, не спавший, и мать, конечно же, не смогла ему отказать. Врачиха закатила глаза на невозможный уровень, но продлила справку ещё на неделю. Всего на неделю. На целую неделю, не больше! И так месяц дома баклуши бил, нечего больше, в колледж пора. Не умер же, право дело. Глеб не знал даже, как выглядят баклуши. Меланхолично покурил на ступенях поликлиники, пока мать ставила какую-то там справку в каком-то там столе. Мимо по лестнице промчался чей-то пиздюк, поскользнулся на мокрых листьях и шумно грохнулся на задницу. Глеб поржал и кинул окурок прицельно в ту лужу, из которой только что поднялся малец. Выбежавшая из дверей поликлиники мать глянула на него с высшей степенью неодобрения, но тут же переключилась: — Андрей! Андрюша! Не убегай от меня! Пиздюк залился смехом и убежал. А Глеб остался стоять. Глупое совпадение, ничего не значащее, мало ли в мире людей с одним и тем же именем, даром что Серафимов нет на каждом углу, а всё равно так неприятно, вот лучше вовсе не выходить из дома, чтобы не натыкаться на такое, а ведь в шараге Юра, он будет пиздеть и пиздеть, у них же тоже какой-то А... — Глеб? — мать обеспокоенно потрогала его за плечо. — Пойдём домой, — как-то раздражённо шикнул Глеб и быстро зашагал в направлении. Тем же вечером Юра демонстрировал способности к пиздежу и в общем чате на трёх человек. Третьим был, конечно, Серафим. Единственный, ради кого Глебу хотелось вернуться в шарагу. Серафим в чат писал редко, только кидал долбоебские кружки, в основном из туалета. Глебу Серафим вообще почти не писал. Глеб, конечно же, писал сам, почти каждый день и часто безответно, но в общем-то это было бесполезно. Раньше было легче, они виделись пять дней в неделю в шараге и переписка состояла из шпор, ответов на тесты и мелькающее "пойдёш бухать после ьретьей не обсуждаеисч". Глеб скучал. Глеб бежал тогда от него именно, от Серафима, и к чему это привело?.. Нет, нет, нельзя. С Юрой ситуация другая. Юра — Ангел, как из-за ника к нему всё плотнее липла кличка. Юрочка всегда напишет, поинтересуется, как дела, а на ответный вопрос распишет все свои злоключения и взаимодействия с людьми, начиная с того момента, как у него последний раз интересовались о делах. Серафим на вопрос "как дела?" отвечал в основном "норм". Или что-нибудь о своём удачном походе в туалет. В данный момент Глеб слушал о каком-то из новой компании физматиков. Это раньше они всегда были втроём, теперь же, с тех пор, как объединили литературу, у Юры с Серафимом выросла новая большая крутая компания, с которыми они бухали после третьей. Глеб раньше времени даже не пытался кого-то там запомнить, и так память на имена плохая, даже если лично ткнуть несколько раз. И у Юры, и у Серафима из новой компашки был фаворит, о котором Глеб старательно не думал. Не настолько же старательно, как о запертой двери — а ведь сегодня с утра она чуть не пошатнулась! — потому что здесь можно было думать в другом контексте. Чем этот тип с Пикачу и аниме на аватарках так Серафима очаровал, что тот ему блейзер бесплатно таскает? Ревность была какая-то тупая, карикатурная, как могли бы педовки из пацанских пабликов, но это самый безопасный для Глеба вид коммуникации с собственными образами. playingtheangel: Мне кажется ты его видел Ты так отнекиваешься, что я сейчас начну демонстрировать тебе его фотки со всех ракурсов everydayrain: ебчть он пктивно фоткается playingtheangel: Не активней, чем ты Глеб замер. Мальчик Андрей с физтеха с Пикачу и Аянами Рей на аватарке. Фотография не грузилась, но Глеб вперся взглядом в картинку. У человека на размытой картинке совершенно точно были тёмные волосы. Ну всё, Глеб, можешь не паниковать, ничего никуда не лезет, это просто какой-то обсос с шараги, тоже просто тёзка, как ребёнок в поликлинике... С загруженной фотографии на Глеба смотрела пара глаз. Несмотря на знакомые, пропечатавшиеся на обратной стороне век от кошмаров черты, несмотря на знакомый изгиб губ, несмотря на знакомую пидорскую челку, пусть и другого оттенка. Глаза были разного цвета. В тонких пальцах тлела сигарета.

***

Четвёртая и последняя неделя тянулась, как сироп. Сладенький. Как ликёр. Или это и есть ликёр? Глеб не мог бы забыть за пару дней то, что случилось в погребке. О технике с дверью Глеб вычитал на каком-то желтушном сайте, в самые первые дни больничного, когда думал, как справиться с "легкими галлюцинациями". Дверь не спасала от воспоминаний, её единственная терапевтическая функция — отстранить от анализа и размышлений. Сейчас ничего его не отстраняло, но вот с анализами было плохо — Глеб мел в себя всё, что мог. Мешал безбожно таблетки и алкоголь, блевал ночами, отрубаясь периодически на полу перед унитазом. Сон шёл тревожный, тяжёлый и чёрный. А с самого пробуждения Глеб начинал по новой. За время своеобразного запоя Глеб примирился, в общем-то, с ситуацией. Живой Андрей из плоти и крови с целыми руками будет учиться с ним в одной шараге и общаться с его друзьями. Всякое бывает. Главное Глебу с ним особо не пересекаться. Страх никуда не делся, но направлен он был не на Андрея. На Андрея было возложено нечто другое. На Андрея была возложена вина. За страх Глеба, за испорченную отныне жизнь Глеба, за его панику и слезы, за презрительные взгляды, которые на Глеба кидал отец, и за беспокойство его матери. Глеб исходил злостью, за которую полосовал себе руки в истерике, исходил страхом перед образом, сочувствовал ему, скучал по нему. Иногда казалось, что прекратить кошмар можно только одним способом — убить Андрея. Резать большим ножом так же чужое горло, тонкие запястья, как свои собственные. Потом казалось, что только Андрей может помочь ему справиться с одиночеством, только Андрей способен подарить тепло, как Кутузов согрел Москву перед приходом французов. Глеб говорил с ним, разбивал бесполезные слова о стены, и они снова ничего не меняли. В передышках от рвотных позывов видел его, смеялся, осознавая, что оно всегда теперь будет вот так в шараге, а потом химический дурман отключал голову, и Глеба мать с утра находила спящим в ванной с выражением неизводимой тоски на лице. Демоны его одолевали. Где-то там, среди прочих нескладных вырванных мыслей, была идея о том, что если он впадет в алкогольную кому — прощай, шарага, привет ещё минимум две недели больничного. К несчастью для Глеба, этого так и не случилось. Организм демонстрировал поразительную выносливость. Нужно было идти.

***

С утра уже была темень. День таял, становясь чудовищно коротким. Когда Глеб последний раз ходил в училище, было ещё светло. Тени, начавшие преследовать его в собственной квартире, на улице казались ещё сильнее. Страшнее, темнее. К нему тянулась ободранными лапами парадная. Лифта Глеб избежал, испугавшись триггера на маленькое пространство, но на некоторых этажах не горел свет. Его горячо покусывало за голые лодыжки, пока он семенил до автобуса. Спрятанные в карманах руки трясло не то от ужаса, не то от отходов. В автобусе с перегоревшей подсветкой единственное свободное место занимала развалившаяся тень, как в "унесенные призраками", и школяр, сидевший рядом, неосознанно жался к холодному окну. А за окном была прожорливая темнота. Кучилась, жаждала Глеба забрать себе. В шараге что-то неуловимо поменялось. Стало тяжелее и как-то мрачнее. Хотя друзья разговаривали на привычном уровне громкости, самому Глебу хотелось едва ли не шептать и утихомирить их. Первая пара по математике не впечатляла — полтора часа со смаком поспал под бубнеж престарелого математика. Голова болела, трезвость ощущалась практически странно. На теории литературы к Глебу, сидящему обычно в полном одиночестве на последней парте, внезапно пересел Серафим. Очень радостный такой Серафим, потому что месяц сидел один одинешенек без Глеба. Выяснилось, что бедного Серафима Юра ссылает, чтобы сидеть с Андрюшей. Серафим сидел непривычно тихо. С Юрой он всегда смеялся и крутился. Глеб почувствовал укол обиды — конечно, с ним-то неинтересно, вынужденная мера. В прочем, сейчас было на руку. Ничего не мешало Глебу со стороны рассматривать свое второе пришествие. Слышно было, что они пиздят бесконечно, несмотря на бойкую учительницу литературы, переливами пищащего голоса заливающую что-то про хронотопы и Гоголя. Андрей знакомо жестикулировал. Смеялся иногда, поворачивался на все стороны света, чтобы послушать каких-то других своих кентов физматиков. Глеб совсем не понимал, что чувствует. Только голова начинала болеть сильнее, пульсацией отдаваясь в затылок. Было ощущение, что всё это не по-настоящему. Очередной реалистичный кошмар, и это всё обязательно закончится, когда он проснётся. А когда проснётся, снова сбежит от реальности знакомым способом, одним из тысячи выработанных в последнее время. Можно потерпеть, правда? Просто стараться не смотреть в ту сторону и чётко осознавать, что всё это понарошку, и в жизни такого никогда не случится. — Ты чего? — ткнул в бок Серафим. Глеб помотал головой, мол, всё в норме, и позволил себе на Серафиме залипнуть, раз уж это всё симуляция реальности. Если это — сон Глеба, имеют ли другие люди какие-то свои мысли, ощущения? Нет, наверное. Серафим взглянул на него обеспокоенно, но отвлёкся на позвавшего его Юру. Глеб не смотрел в сторону Юры. Собственные руки слушались его, и это было поразительно. Потом Глеба с Андреем, естественно, принялись знакомить. Ну, сначала не с Андреем. Сначала с Владом, Лёхой и Егором, которые, как рассказал Серафим, теперь всегда после шараги таскались рядом и, что успел заметить Глеб, толпились с ними в коридоре, когда была возможность. Глеб благополучно познакомился, хотя почти никого не запомнил. И руку ему протягивали с видным неудовольствием. Что-то было не так с этим, и с Глебом, раз к нему коллективно были настроены с каким-то даже отвращением, но... Знакомься, Глеб, это Андрюша, он охуенно играет в валорант. Знакомься, Андрюша, это Глебанько, он долбоеб и почти месяц валялся дома, потому что его в подвале пришибло. Нам, Андрюша, невдомёк, что это ты его пришиб, поэтому мы очень удивлены, что Глеб тебе руку не жмёт и вообще на тебя не смотреть старается. Но он с ебанцой всегда был, ты ему прости. Андрюша простил. Андрюша вообще был хорошим, здравым пацаном, как выяснил Глеб вечером в чьей-то случайной парадной. Ему от вечери очень хотелось отказаться, и не потому даже, что компания Андрея, а потому что темнота грозилась его сожрать. Чем быстрее, и, желательно, засветло Глеб окажется дома, тем лучше — тогда придётся столкнуться с монстрами только в собственной хате. Тогда не будет никаких чужих, уличных, которые, наверное, куда опаснее, Глеб не знает и не хочет проверять, и не хотел — месяц почти сидел дома и стремался вылезать даже днём. Но как же, Глебанько, какое домой, твоё ж воскрешение обмываем. Андрюша очень по-бабски курил бабский чапман ред и провонял им, кажется, всех окружающих. Он очень мерз, жёг зажигалку почем зря, и, наверное, неосознанно жался к Серафиму, который всегда был как печка. А Глеб обнаружил внезапно, что никто и ничто его не беспокоит. Тени оставались лежать на своих положенных местах, не тянулись к нему, не волновались. Это не было заслугой опохмела или прошедшей в раз головы. Сначала он подумал, что это финальный признак сна. Мысль эта его напугала, ведь это означало, что он полностью прав и кошмар в этот раз реалистичной вплоть до горечи никотина и тревожного взгляда Серафима с верхних ступенек. Одно дело убежать себя в нереалистичности происходящего намеренно, зная где-то глубже в себе, что это не правда. Другое — находить доказательство. Но от мыслей отвлекали разговоры и пиво. Глеб отметил про себя, что скучал даже по социуму, и что дома бухать всё таки куда как хуже, чем в компании. Влад, Леха и Егор относились к нему с оттенком пренебрежения, но вроде были нормальными. Это удивляло тоже — когда ему только рассказали, что Андрей притащил свою компанию кентов, Глеб богатым воображением нарисовал себе преданную свиту, которая преданно смотрит Андрею в рот. Оказалось, не так. Вполне себе самодостаточные челы. Юра им, кажется, нравился даже больше Андрея. Алкоголь выгнал последние беспокойства. Нет теней — значит, можно расслабиться. Успокоиться. Андрея было просто игнорировать, тем более он и сам особо не лез. Не смотрел даже. Глеб же его разглядывал, открыто достаточно, внимательно. От своей версии из погребка Андрей отличался только тем, что волосы были натурального цвета, да и одежда обычная. Без болтающихся крестов. И в погребке он казался чуть худее и белее. К двенадцати Глеб вообще позабыл, что когда-то его что-то беспокоило. Алкоголь из крови вытравил страх, и Глеб благополучно вытрясся из падика на морозную улицу отлить. На улице его ждали тени. Тёмные и агрессивные. Когда много позже Глеб со всеми на морозе прощался, теней не было. А в падике, когда его покинул Андрей, наоборот, образовались. Смотрели в след. Уже позже, сидя в автобусе напротив темнеющей нечисти и стараясь не заснуть, Глеб сообразил. Где был Андрей, там не было теней.