то ли ангел, то ли тульпа

Этажи вверх-вниз летят быстро, по две ступени за раз. Пролёт, ещё пролёт, свернуть и толкнуть дверь, пробежать по коридору влево, чтобы сбить след, хотя топота на весь этаж. Снова пролёт, снова лестница, этаж, случайный пустой открытый кабинет — отдышаться, лёгкие горят и икры каждый шаг пробивает задорной болью, как в последний раз. Глеб рухает на стул, смеётся в парту, задыхаясь и ловя воздух крупинками. На лестничной площадке какие-то внечеловеческие вопли — кажется, даже визг Андрея, — и с коридора чей-то стремительно приближающийся лёгкий бег. Глеб, уткнувшись лицом в парту, почти интуитивно понимает, что это Серафим. А потом Глебу на затылок натягивают капюшон, Серафим смеётся в самое ухо вжимает в поверхность сильнее, наваливаясь всем телом. Глеб по примеру Андрея повизгивает, пищит что-то про "задушишь", а потом замирает. Серафим прекращает ржать и только дышит тяжёло в ухо, хихикая, и руку с шеи не убирает, как-то так неприятно-приятно сжимая. Глеб по позвоночнику чувствует мурашки какие-то наэлектризованные, сглатывает, а потом секундная влажная мечта прерывается. — Кирпич на кирпичике не оставите! Нельзя же так носиться! Мальчики! Вас же оставляли не для того, что бы вы колледж громили! — залетевшая Сергевна, математичка и какая-то из бесчисленных завучей, реально злой не выглядит, не страшная она. Зато возмущение чайником кипит. — Извините нас, — в дверях появляется запыханный красный Андрей, — Мы больше.. не будем. — Ну ты-то! Ладно эти бездари, — взгляд чистого презрения отсылается Серафиму, — Но у тебя-то олимпиада по физике! На следующей неделе! — Я готовлюсь! — Готовится он, — Сергевна к своему Андрюше ласкова, как к родному сыну, — Связался черт знает с кем... волосы покрасил... дурное, Андрюш... Очередной презрительный взгляд в сторону Серафима, который весь первый курс шокировал педагогический состав ядерно-красными волосами, и Сергевна территорию покинула. — Пизда тупорылая, — шикнул Андрей ей вслед. — Андрюша, ты такой хороший мальчик, напишешь ещё пятнадцать олимпиад? — писклявым голосом покривлялся Серафим. — Блять, я на Сергевну наткнулся, — в дверной проём, сшибая Андрея, ввалился Юра. Может быть, и не стоило проебывать историографию так в открытую, втроём сразу. Или ржать на весь этаж, абсолютно бесполезно прячась по углам рекреаций. И Андрею не стоило убегать со своего курса по каким-то там страшным уравнениям, чтобы присоединиться и чтобы их в итоге вчетвером спалили, с несчастной андреевской жестянкой энергетика, в учебное время в неположенном месте. Выговор и одно это дежурство после пар, на которое обычно все соглашаются добровольно, — верх милосердия. Тем более с ними остались какие-то девочки-первокурсницы. Вот они и уберут тут всё, и окна откроют и кабинеты закроют, у них-то дела поважнее. По-хорошему им нужно было проторчать здесь час, чтобы их отпустили, но, естественно, час тут делать было нечего. Но они честно пытались. Посидели в кабинете, посидели в столовой, потом Андрея начало как-то неявно тянуть к первокурсницам, и Серафим с Юрой, во избежание потери кента решили, что самое время поноситься по всему зданию, как в шестом классе. Вот ещё чуть-чуть, ещё раз мелькнуть перед Сергевной, типа что-то реально делают, и можно будет валить домой. Глеб поднял голову, стянув с затылка капюшон, и пихнул локтем в бок Серафима, чтоб отошёл. Андрей уселся на стол. — Что мы вообще делать должны по этому дежурству? — Мы распиздяи, поэтому ничего. Предлагаю в туалет сгонять покурить. — Можно, — даже слишком активно покивал Юра. Опустевшая шарага ощущалась сюрреалистично. Забитые обычно коридоры, живые и шевелящиеся, статично пустовали. Только растительного разного размера в горшках покачивалась из-за открытых окон. За окном был туман и начинало темнеть. Коридоры из-за этого были залиты синеватым мягким светом. На периферии сознания скользило ощущение сна. Андрей был рядом, Глеб не боялся, Глеб опьянен был ощущением безопасности, расслабленное внимание едва ли что-либо улавливало. Глебу было хорошо и весело с друзьями, тем более, что они наконец-то были почти втроем, как всегда, как было всегда... — Упс, — Юра с горя пнул дверь туалета, на которой болталась пришпиленная бумажка о том, что санузел временно не работает, извольте спуститься на цокольный. На бумажке кто-то в уголке уже нарисовал хуй. Туалет на втором всегда был закрыт, и "временно не работает" длилось не один и не два года, а, наверное, с самой Перестройки. Его открыли почти на два месяца после того, как закрыли цокольный, потому что там расшибся несчастный Глеб. В памятный день выписки Глеба за туалет очень активно благодарили. Ну что ж, облом. И не успел Глеб открыть рот, чтобы предложить просто съебаться уже, не высиживая лишние минуты, как Серафим зачем-то подхватил его под рукав и потянул обратно к лестнице: — На цокольный тогда? Любимые Глебкины катакомбы... Глеб дёрнулся и слишком явно уставился на Андрея. Андрей, дорисовав на бумажке про временную нетрудоспособность туалета скалящегося в улыбке монстрика, мазнул безразличным взглядом и направился за Симой. — Да я может... — Глеб неубедительно попытался вывернуть руку, — Прогуляюсь пока? С шваброй перед Сергевной побегаю... — Ещё че, — с другой стороны подошёл Юра, так же нежно брея Глеба под вторую руку, — Страхам надо смотреть в глаза. Тем более ты с нами. С Андреем, на худой конец. Андрею надо показать святая святых! Ты там почти умер. Реально ж на худой конец. Да, Андрею показать очень надо. Глеб послушно поплелся на цокольный, упрямо глядя себе под ноги. Знакомая лестница с плоскими неудобными ступеньками. Внизу свет уже выключен, коридоры тёмные, пахнет подвалом, линолеум под ногами изгибается. Глеб не смотрит в сторону Погребка. Чувствует взгляд Андрея на затылке. Андрей идёт последним, и Глебу очень не нравится, что он не видит его лица. Он раз за разом в алкогольном бреду продумывал, как спускается сюда, как снова и снова смотрит в спину Серафиму, как идёт по коридору, поворачивает в нужном месте, как становится темнее и как перед ним встает дверь. Как он открывает дверь. Юра распахивает дверь туалета, бежит открывать там окно (что, кстати, входит в их обязанности, прости господи), доверительно сообщает Глебу, что тоже не ходил сюда с тех пор, как последний раз был тут с Глебом. Глебу странно. Он смотрит на Андрея, который с постным ебалом разглядывает юрин вейп. На Юру, который с видным удовольствием затягивается. На Серафима... Серафим смотрит в ответ, и серые глаза нечитаемо холодны. Глеб затягивается тоже. Андрей ворчит, что пидорскую херь эту курить не хочет, но всё равно следует их примеру и кашляет. Глеб смеётся со всеми и думает о том, что не хочет слышать голос Андрея. Как страшно здесь было бы без Андрея. Глеб ценит каждую секунду, которую может проводить в кромешной темноте без опаски. Вот только он не хочет проводить это время с Андреем. — Где ты грохнулся, кстати? — вдруг спрашивает Серафим. Глеб непонятливо моргает, а потом приоткрывает рот от удивления вопросу, — Покажешь место? — Да я забыл уже. Хер с ним. — Да ну. Мне до сих пор интересно, как ты так быстро убежал и куда. Я ни разу не ползал по этим коридорам далеко так. Глеб почти неосознанно снова бросает взгляд на Андрея. Андрей смотрит на Юру, внимательно изучая, как Юра тыкает кнопочки на электронке. Непричастен к разговору. Не знает и знать не хочет, что за место такое и куда там Глеб убежал. — Я не хочу, — не очень уверенно говорит Глеб. — Почему? — Слушайте, — Юра недовольно вздыхает, — Мы тут уснем, пока вы экскурсии проводите. Я не хочу по коридорам этим плесневелым таскаться. Я наверх, одеваться, Андрей? — Пошли, — просто соглашается Андрей. Глеб осознает, что за все время нахождения на цокольном Андрей ни разу на него не взглянул. Они уходят. Глеб не успевает подумать о том, что Андрей покинул помещение, но тени вроде бы лежат на своих местах. Серафим поджимает губы, смотрит на дверь, потом на зеркало оборачивается как-то дергано. Померещилось может что. Глеб прикрывает глаза и прислоняется лопатками к холодному кафелю. Он хочет сказать, что никуда не пойдет и экскурсий никаких проводить не будет, но делать этого не приходится — Серафим, словно прочитав его мысли, говорит: — Не надо. Глеб из полуопущенных век смотрит, как Серафим подходит ближе. Не дай бог Юра таки вернётся обратно — Серафим из-за роста над Глебом почти нависает. Миг тянется, и красивые безумно серые глаза вычерчивают по лицу Глеба треугольник. — Всё хорошо, — полушепотом говорит Серафим, — Что ты... что всё хорошо. Я... испугался. За тебя. И сейчас иногда боюсь. — Я знаю. — зачарованно отвечает Глеб. Реальность происходящего не доходит до него до конца, он тянет руку и зарывается в мягкие отросшие кудри. Серафим наклоняет голову и целует его. Мягко касается мягкими полным губами. Глеб глаз даже не закрывает, отвлечённо думает о том, что пора прекращать целоваться в катакомбах. Ему хочется снова бежать, снова наверх, перепрыгивать ступени, зная, что Серафим обязательно его поймает. Или взять и дышать навзрыд. Он упирается ладонями Серафиму в грудь, отталкивает его, жмурится, чтобы не видеть реакции, проклинает себя за это сразу же, — открывает глаза, а у Серафима на лице сплошное непонимание с оттенком вины. На доли секунды. Сразу после взгляд становится нечитаемым, и Серафим выходит, оставляя Глеба одного. Глеб сползает по стенке. Под задницей кафель тоже холодный. Или, может, температура поднялась. Что он натворил? Потолок в каких-то разводах, настолько сомнительных, словно этажом выше разлагался и протек труп. Глеб морщится, чувствуя, что его подташнивает. Зачем оттолкнул? Может, если до этого в оранжевом мире Серафима было хорошо, то сейчас точно нет. Может, если у Глеба была надежда на хорошо, то сейчас она рассыпалась. Боялся за... меня? Не чувствуя ничего, Глеб поднимается на ноги. Из зеркала на него смотрит чернота. Поглощающая, огромная такая, глубокая. Как будто бы если в это зияние посветить фонариком, фонарик оно пожрет и свет в себя утянет. Как будто бы из света и цветов просто вырезали кусок. Очертаниями Глеба. В зеркале мир отражается обычно, белая кафельная плитка, кран. А Глеба черным-черно нет. Дернувшись, Глеб стремглав выбегает из туалета. * — Андрей? — М? Серафим весело пиздел с Юрой чуть впереди. Эскортом они провожают Андрея до автобусной остановки, чтобы там мирно разойтись. Глебу уже холодно. Под ногами хрустит снег. Он настолько ослепительно белый, что режет глаза похуже солнца. — Ты же физик. Бывает.. такая чернота, которая поглощает в себя свет? Типа.. типа как черная дыра, но не в космосе? — Ээ... — Андрей пинает по пути сугроб, тоже щурится, — Ну, прям в природе нет, наверное... — Я просто... — Абсолютно чёрное тело, — перебивает Андрей, — В теории, да, оно поглощает свет. Но это не черная дыра. Оно начинает излучать свет самостоятельно, если его нагреть. Глеб хмурится. Андрей косится на него как-то странно, но молчит.