Айсберг

Солнце пробивалось сквозь неплотно задернутые шторы тонкими золотистыми полосами, рисующими неровные прямоугольники на полу гостиной. Где-то вдалеке перекликались уличные торговцы, заливались птицы, город просыпался в привычном ритме вторника, но в доме на окраине Нового Орлеана время словно застыло вязкой, тяжелой патокой. Аластор открыл глаза и тут же зажмурился от резкой боли, прострелившей висок. Казалось, внутри черепной коробки поселился маленький, но крайне усердный гном с отбойным молотком, который методично долбил по черепушке. Язык распух и казался наждачной бумагой, во рту стоял привкус перегара и вчерашнего виски. - Господи,  -   прохрипел он, с трудом ворочая языком.  -  Что за... Он попытался сесть и понял, что лежит не в своей постели. Вернее, постель была его, но находилась она почему-то в гостиной? Или это кресло? Аластор проморгался, фокусируя взгляд на окружающей обстановке. Кресло. Да, он в кресле и накрыт чужим пиджаком, судя по запаху и размеру. Воспоминания возвращались обрывками, как куски разбитого зеркала, которые никак не складывались в целую картину. Бал. Джаз. Он пел какую-то непристойную песенку...Потом... Туалет? Или не туалет? Какая-то кабинка... Аластор застонал и провел рукой по лицу. Пальцы наткнулись на разбитую губу, которая за ночь успела запектись коркой. Он прикусил ее - больно. Значит, не приснилось, хотя, возможно, он просто упал где-то и разбил лицо. Да, скорее всего, просто упал. Он же был пьян в стельку, такое случается. С трудом поднявшись на ватные ноги, Аластор покачнулся, схватился за спинку кресла, чтобы не рухнуть обратно. Тело слушалось плохо, каждое движение отдавалось пульсирующей болью в затылке. Пиджак Винсента сполз с плеч, и он машинально подхватил его, неловко повесив на подлокотник. Очки, слава богу, лежали на столике рядом с креслом. Он нацепил их на нос, и мир обрел хоть какую-то четкость. «Нужно в душ. Нужно смыть с себя этот липкий, противный налет алкоголя, пота и чего-то еще..» Он добрался до ванной, цепляясь за стены, проклиная каждую ступеньку и собственное безрассудство. Включил воду, дождался, пока пойдет горячий пар, и лишь потом, когда помещение наполнилось влажным туманом, стянул через голову рубашку. И вдруг замер. На груди, на ключицах, на животе - везде, куда падал взгляд, красовались багровые, синюшные пятна. Целая россыпь засосов, оставленных чьими-то жадными губами. Некоторые уже начали желтеть по краям, другие были свежими, сочными, кричащими о том, что ночью происходило что-то явно интимное. Парень медленно поднял голову и посмотрел на себя в запотевшее зеркало. Сквозь пелену пара на него смотрело бледное, осунувшееся лицо с темными кругами под глазами, разбитой губой и совершенно ошарашенным выражением. И тут память дала сбой. Она обрушилась на него вся сразу, безжалостным потоком образов, звуков, ощущений. Винсент в кабинке туалета. Его руки, расстегивающие пуговицы на его рубашке. Горячие губы на его груди, дразнящий язык. Пальцы, сжимающие его запястья, прижимающие к стене. Слова, шепотом, прямо в ухо, о смерти, о крови, о том, как лезвие входит в плоть - и его собственное тело, отзывающееся на эти слова дрожью, предательской, постыдной дрожью. А потом колени Винсента. Его собственные ноги, не держащие его. И он, Аластор, сидящий на коленях у этого проклятого журналиста. Сидящий и позволяющий делать с собой все что вздумается. Позволяющий! Он ведь мог... Но он просто сидел и смотрел, как Винсент медленно, методично оставляет на его теле свои метки, как клеймо. - Черт...  -  выдохнул Ал, и голос его дрогнул. Он закрыл лицо руками и почувствовал, как щеки заливает краска. Жгучая, обжигающая волна стыда поднялась откуда-то изнутри, заливая шею, уши, лоб. Он стоял посреди ванной, голый по пояс, весь в чужих следах, и чувствовал себя последним идиотом. Нет, даже хуже. Идиот это слишком мягко. Он чувствовал себя шлюхой, которую поимели и бросили. Хотя никто его не бросал это он сам ушел, сам позволил, сам… « Да понял я! Самостоятельный блять..» - Как?  -  прошептал он в ладони.  -  Как я мог... Как я позволил этому дерьму случиться? Почти восемь лет он выстраивал этот образ. До тошноты неприступный, холодный, неуязвимый Аластор Харфелт, который всегда на шаг впереди, который играет с людьми, как кошка с мышами. И что? Одной пьяной ночью этот образ разбился вдребезги. Оказалось, что достаточно просто напоить его, прижать к стене и сказать правильные слова - и ледяной принц тает, как воск, и садится на колени, как дрессированная собачка. - Клоун,  -  выплюнул он в зеркало.  -   Гребаный цирковой клоун. Он с силой провел ладонями по лицу, растирая краску стыда, и резко дернул ручку душа, впуская ледяную воду. Пусть обжигает. Пусть смывает этот позор. Пусть прочищает мозги. Он стоял под холодными струями, пока зубы не начали выбивать дробь, а кожа не покрылась мурашками. Потом переключил на горячую, потом снова на холодную, всё лишь бы не думать. Лишь бы стереть из памяти эти ощущения..Ощущения чужих рук на своем теле, чужого дыхания на своей шее, чужого голоса, шепчущего такие слова, от которых внутри все переворачивалось. Но они не стирались. Они въелись под кожу глубже, чем эти багровые следы. Выключив воду, Ал завернулся в полотенце и тупо уставился на свою одежду, валяющуюся на полу. Рубашка была расстегнута, пуговицы болтались на честном слове, а двух не хватало вовсе. Брюки мятые. Фрак вообще остался где-то в том проклятом особняке. «Позор.. Лучше иди на работу, пока не поздно.» - Ненавижу,  -  прошептал он, не понимая, кого именно ненавидит больше. Винсента за его наглость или себя за свою слабость? Брюнет оделся в чистую одежду, тщательно высушил волосы, уложил их, спрятал очки на переносицу - привычный ритуал, возвращающий контроль. В зеркале теперь отражался почти прежний Аластор. Почти. Только под воротником рубашки все еще угадывались следы, и он застегнул верхнюю пуговицу, чего никогда не делал, из-за духоты.  Выходя из ванной, он уже настроился на то, что Винсент, скорее всего, ещё спит. Ну, или ушел, или вообще провалился сквозь землю вместе со своим нахальным взглядом. Но это только мечты, которым походу не суждено было сбыться. Винсент стоял в коридоре, прислонившись плечом к стене, со стаканом воды в руке, свежий, выбритый, будто и не было вчерашней попойки. И смотрел. Вот это было хуже всего, этот сучий взгляд. Хитрый, высокомерный, довольный.  - Доброе утро,  -  сказал Винс с той интонацией, с какой обычно желают доброго утра любовникам после бурной ночи. Ал замер на пороге ванной, сжимая в руке влажное полотенце. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще. Краска снова поползла к щекам, и он мысленно приказал себе:  «Только не красней. Только не покажи, что тебе не все равно. Только не доставь ему этого удовольствия». - Утро,  -  ответил он максимально нейтрально и шагнул вперед, намереваясь пройти мимо, в свою комнату, переодеться окончательно и свалить на работу. Но проклятый коридор был узким. Пришлось проходить вплотную. И Винсент, конечно, не посторонился. Он просто стоял и смотрел, как Ал приближается. Ведущий чувствовал этот взгляд кожей. Жаркий, липкий, раздевающий. Казалось, Винсент видит сквозь одежду, видит все эти следы, которые Ал так старательно прятал под рубашкой. - Выспался?  -  лениво поинтересовался Винсент, когда они поравнялись. - Нормально,  -  сквозь зубы процедил Ал, глядя прямо перед собой. - А я вот не очень,  -  протянул журналист.  -  Все думал, как там наш герой-любовник дышит. Ал дернулся, как от пощечины, но взял себя в руки. Он не обернулся. Он прошел в свою комнату и закрыл дверь, в последний момент услышав тихий смешок за спиной. Прислонившись лбом к холодной двери, он стоял и пытался унять дрожь в руках. Нарцисс нарцисса не любит. Он знал эту игру. Он сам в нее играл годами. Но сейчас, оказавшись по другую сторону, он ненавидел это чувство. Чувство, когда тобой манипулируют. Когда ты игрушка в чужих руках. - Соберись, твою мать,  -  прошептал он.  -  Ты убийца, а не жертва. Ты не имеешь права разваливаться. Он переоделся в свежую рубашку, накинул жилет, пригладил волосы. Когда вышел из комнаты, Винсента в коридоре уже не было. Слышно было, как он гремит посудой на кухне, явно собираясь завтракать. Ал проскользнул к выходу, надел пальто, схватил ключи от машины. Выходя, он краем глаза заметил, что Винсент стоит в дверях кухни и провожает его все тем же взглядом. - Удачного дня, Аластор!  -  крикнул он вслед.  Ал не ответил. Он вышел на крыльцо, вдохнул утренний воздух и почувствовал, как спадает напряжение. Он сел в машину, завел мотор и вырулил со двора, даже не взглянув на дом. Подальше бы от этих очей. Подальше от этих несносных воспоминаний. *** Здание радиостанции встретило его привычным гулом голосов, запахом типографской краски и кофе. Здесь все было знакомым, предсказуемым, почти родным. Аластор прошел к своему кабинету, кивнув паре знакомых, стараясь не задерживаться ни с кем в разговорах. Голова все еще побаливала, а к горлу то и дело подкатывала тошнота - последствия вчерашнего. В кабинете он закрыл дверь, сел в кресло и позволил себе минутку слабости, закрыл глаза и просто посидел в тишине. Здесь, в этой комнате, он был в безопасности. Здесь никто не смотрел на него с насмешкой, никто не напоминал о вчерашнем позоре. Здесь он снова был собой, снова голос Нового Орлеана. Однако тишина длилась недолго. Дверь распахнулась без стука, и на пороге возник Френсис. Блондин, голубоглазый, с идеальной укладкой и такой самодовольной улыбкой, что сразу хотелось чем-нибудь тяжелым в эту улыбку запустить. « Он копирует мою улыбку? Все никак не пойму.. Ах, не суть, что ему нужно?» - О, Аластор!  -  пропел он, входя без приглашения и разваливаясь на стуле напротив.  -  А мы уж думали, ты сегодня не появишься. Решили, что наш великий и ужасный радиоведущий наконец-то допился до белой горячки. Ал открыл глаза и посмотрел на него без всякого выражения. - Френсис, у меня болит голова. Если тебе нечего сказать по делу, то выйди и закрой дверь с той стороны. - Ой-ой-ой, какие мы нежные,  -  Френсис театрально закатил глаза.  -  С похмелья, что ли? А я слышал, вчера на балу ты знатно отжигал. Пел, плясал, фокусы показывал. Чёртов народный артист. - Ты следил за мной?  -  Ал приподнял бровь.  -  Не думал, что у тебя все настолько плохо с личной жизнью. - Зачем следить?  -  Френсис пожал плечами.  -  У отца везде глаза и уши. Так что да, я в курсе твоих похождений. И в курсе, с кем ты оттуда ушел. С этим..Как его..Журналистиком из Вирджинии! Точно. Ал внутренне напрягся, но лицо сохранил невозмутимым. - Какая тебе разница, Френсис? Иди занимайся своими делами. - А знаешь, есть разница,  -   блондин подался вперед, и его голос зазвучал тише, но ядовитее.  -  Ты думаешь, я не знаю, почему ты до сих пор здесь? Почему твои передачи в прайм-тайм, а мои в час ночи, когда только сумасшедшие слушают радио? Думаешь, это потому что ты талантливее? Красивее? Умнее? Ал молчал, давая ему выговориться. Он знал этот тип людей - если не давать отпора, они быстро выдыхаются. - Это потому что тебя жалеют!  -  Френсис повысил голос.  -  Потому что ты гребаная подлиза, кукольное личико. Публика оказывается любит таких страдальцев, как ты. А я, вот я, воистину талантлив, я харизматичен, я должен быть на твоем месте! Но папочка, видите ли, не хочет давить на директора, говорит, я сам должен пробиваться! А как я пробьюсь, если все лучшее время забито твоей рожей и твоим голосом?! - Ты закончил?  -  спокойно спросил Ал. - Нет, не закончил!  -  Френсис вскочил, опрокинув стул.  -  Ты думаешь, я не знаю, что тебя отстраняли? Когда тот скандал с убийствами был, тебя же почти уволили! Мой отец почти добился твоего вечного молчания.. Но нет же, народ вступился, народ попросил вернуть своего любимчика! Идиоты! Они не знают, с кем имеют дело! Ал замер. В голове что-то щелкнуло. Почти уволили. Если бы не страх перед папой. Френсис проговорился. Он проговорился, что его отец, Карло Луккезе, глава Орлеанской мафии, приложил руку к тому, чтобы Аластора отстранили. Или, возможно, даже пытался организовать его увольнение. А может, и подставить. - Что ты сказал?  -  тихо спросил метис, поднимаясь. Френсис, почувствовав опасность, отступил на шаг. - А то,  -  но голос его дрогнул.  -  То, что ты здесь только потому, что тебя жалеют. И рано или поздно это кончится. Я займу твое место, Харфелт. Вот увидишь. - Твой отец,  -  Ал сделал шаг к нему.  -  Он пытался меня уволить? - Я ничего не говорил про отца!  -  Френсис попятился к двери.  -  Ты всё ровно ничего не докажешь! - Доказывать?  -  Ал улыбнулся, и от этой улыбки у Френсиса похолодело внутри.  -  Я ничего не собираюсь доказывать, дорогой. Я просто запомнил. Пауза повисла в воздухе, тяжелая, как свинец. Френсис смотрел на Аластора и видел в его глазах что-то такое, отчего захотелось немедленно исчезнуть, провалиться сквозь землю. Это был не тот Аластор, который терпеливо сносил его выходки и отшучивался. Это был кто-то другой. Холодный. Опасный. - Ты...  -  начал Френсис, но голос сорвался. - Иди,  -  перебил Ал, кивая на дверь.  -   Иди, Френсис. Ты свое сказал. Блондин не заставил себя упрашивать. Он выскочил за дверь, даже не попрощавшись, и Ал слышал, как его каблуки стучат по коридору в сторону выхода. Когда шаги стихли, Ал медленно опустился обратно в кресло. Он сидел неподвижно, глядя в одну точку на стене, и в голове его крутилась одна-единственная мысль, простая и кристально ясная: «Настал твой черед, Френсис». Он не знал, почему именно сегодня. Почему именно сейчас. Но внутри что-то щелкнуло, какой-то предохранитель сгорел, и все сомнения, вся осторожность, весь самоконтроль - все это исчезло, сметенное волной холодной, расчетливой ярости. Френсис перешел черту. Он и его папаша. Они думали, что могут безнаказанно играть с его жизнью? Что могут отбирать у него работу, репутацию, будущее и оставаться в стороне? «Они ошибались.» День тянулся бесконечно. Эфир прошел механически, Ал говорил в микрофон, крутил пластинки, шутил, отвечал на звонки, но мысли его были далеко. Он прокручивал в голове план. Френсиса всегда возят на работу и с работы. Он почти не выходит на улицу. Охрана у особняка; люди его отца, дружки, с которыми шутки плохи. Если действовать стандартно, то это  перехватить по дороге, заманить в ловушку, но слишком рискованно.  «Значит, нужно идти в сам особняк.» Ал знал этот район - фешенебельный квартал, где селилась местная элита. Особняк Луккезе стоял на отшибе, окруженный высоким забором и вековыми деревьями. Охрана патрулировала территорию, но если знать, где пройти... Он думал об этом весь день, прикидывая варианты, отбрасывая неудачные, выстраивая маршрут. Где-то на задворках сознания теплилась мысль, что это безумие - лезть в логово мафии в одиночку. Но он отмахивался от нее. Сегодня или никогда. Сегодня, потому что завтра будет поздно. Завтра он остынет, начнет сомневаться, и этот проклятый Френсис продолжит жить, дышать, улыбаться своей мерзкой улыбкой. Когда эфир закончился, Ал собрал вещи и вышел со станции через черный ход, чтобы не встретить никого из знакомых. Он сел в машину, но не поехал домой. Он для начала поехал к дому Луккезе.  «Следует оценить обстановку.» Он оставил машину в нескольких кварталах, дальше пошел пешком. Темнело быстро - южная ночь наступала внезапно, без долгих сумерек. В свете редких фонарей он разглядел ограду, высокую, с кованными прутьями, увитыми плющом. Где-то за деревьями угадывались огни особняка. Радио-хост стоял в тени старого дуба, смотрел на этот неприступный дом и чувствовал, как внутри разрастается холодное, спокойное возбуждение. Он не боялся. Он вообще редко боялся, страх давно притупился, стерся за годы его ночной деятельности. Остался только расчет и азарт. Он вернулся домой затемно. Винсента не было, то ли в участке задержался, то ли еще где. И это было хорошо. Ал прошел в свою комнату, достал из-под матраса револьвер, проверил барабан - полный. Спрятал обратно, а потом сел на кровать, достал листок бумаги и ручку. Он писал коротко, почти телеграфно: адрес особняка Луккезе и абсолютно никаких объяснений. Если он не вернется, то Винсент найдет эту бумажку. Или не найдет. Он сунул записку под обивку подушки, туда, где ее мог обнаружить только очень дотошный ищущий. Винсент был дотошным. «Если ты это найдешь»,  -  подумал Ал,  -   «значит, я был прав.» Он переоделся во все темное: черные брюки, черная водолазка, темное пальто. Револьвер за пояс, запасные патроны в карман. Часы показывали половину одиннадцатого. Самое время. Он вышел из дома, сел в машину и поехал. В темноту, навстречу своей судьбе. *** Особняк производил впечатление. Трехэтажное здание из светлого камня с колоннами и лепниной, утопающее в зелени сада. Вокруг высокая кованая ограда с острыми пиками. Ворота массивные, чугунные, с камерами по бокам. Внутри, судя по всему, патрулируют охранники. Ал видел, как по территории перемещаются фигуры с фонариками. Он оставил машину за полмили, в тени старого заброшенного склада. Дальше пешком, стараясь держаться в тени деревьев, сливаясь с темнотой. Подойдя к ограде, он оценил высоту. Перелезть можно, если найти место, где прутья не такие частые, или где есть опора. Он двинулся вдоль забора, внимательно всматриваясь. Где-то через сотню метров он нашел то, что искал: старое дерево, разросшееся прямо у ограды, его ветви нависали над прутьями, почти касаясь земли с той стороны. «Идеально.» Харфелт подтянулся, ухватился за нижнюю ветку, перекинул тело через ограду, стараясь не задеть пики. Приземлился мягко, в высокую траву, и замер, прислушиваясь. Тишина. Только цикады стрекочут. Он двинулся к дому, перебегая от дерева к дереву, от куста к кусту. Охрана ходила по периметру, но, судя по всему, не очень усердно - слишком много лет все было спокойно, слишком привыкли к мысли, что их босса никто не тронет. Ал насчитал троих, двое патрулируют территорию, один сидит в будке у ворот. Еще, возможно, есть внутри. Брюнет проскользнул к задней стене особняка, где было темнее всего. Окна на первом этаже были закрыты ставнями, но на втором горел свет. Он поднял голову и увидел в одном из окон силуэт. Светлые волосы, знакомая макушка. Френсис. Сердце забилось чаще. Цель близко. Теперь нужно попасть внутрь. Через парадную дверь? « Самоубийство.» Значит, искать другой путь. Он обошел дом по периметру. Маленькое окошко в цокольном этаже, прикрытое решеткой. Решетка была старой, проржавевшей. Ал подцепил ее ножом, с усилием отогнул прутья, достаточно, чтобы пролезть. Окно не было заперто. Видимо, в подвал никто не лазил годами. Кареглазый спрыгнул внутрь, приземлившись на груду старого тряпья. В подвале пахло сыростью, мышами и вином, где-то здесь точно хранились запасы из виноградников. Аластор включил маленький фонарик, который прихватил с собой, и осмотрелся. Лестница наверх была в дальнем углу. Он поднялся по скрипучим ступеням, стараясь ступать бесшумно. Дверь наверху оказалась не заперта. Он приоткрыл ее, выглянул. Коридор первого этажа был пуст и темен. Где-то вдалеке слышались голоса, музыка, может прислуга или охрана развлекались в своей комнате. Ал скользнул в коридор, прикрыв за собой дверь. Теперь нужно найти лестницу на второй этаж. Ориентируясь по памяти, он запомнил расположение окон снаружи - он двинулся вперед. В районе поворота послышались шаги. Ал вжался в нишу, за штору, затаив дыхание. Мимо прошел охранник, зевнул, почесал живот и скрылся за углом. Когда шаги стихли, юноша выскользнул и продолжил путь. Лестница нашлась в центральном холле. Широкая, мраморная, с коваными перилами. Слишком открытая, но другого пути не было. Ал поднялся на второй этаж, стараясь ступать по самому краю ступеней, где они меньше скрипели. На втором этаже горел приглушенный свет. Несколько дверей. Нужная ему где-то в конце коридора, судя по расположению окна, которое он видел снаружи. Он двинулся вдоль стены, проверяя ручки. За одной из дверей слышался храп, кто-то спал. За другой тишина. И вот она. Та самая дверь. Из-под нее пробивалась полоска света. Ал прислушался. Тишина. Ни шагов, ни голосов. Может, Френсис уже лег спать и просто забыл выключить свет? Ал медленно, бесшумно повернул ручку. Дверь поддалась. Он приоткрыл ее на дюйм, заглянул в щель. Комната была большой, богато обставленной. У окна, спиной к двери, стояла фигура в светлом костюме. Светлые волосы. «Френсис.» Ал скользнул внутрь, бесшумно закрыл за собой дверь. В руке сам собой оказался револьвер. Он подходил медленно, сантиметр за сантиметром, стараясь не скрипнуть половицей. Сердце колотилось где-то в горле, но рука была тверда. Он подошел вплотную. Приставил дуло к затылку фигуры. - Конец, Френсис,  -   прошептал он одними губами. Фигура обернулась. И Аластор замер, чувствуя, как земля уходит из-под ног. На него смотрел не Френсис. На него смотрел Карло Луккезе. Глава мафии. Отец Френсиса. Мужчина лет шестидесяти, грузный, с тяжелой челюстью и холодными, как лед, глазами. Он улыбался. Широко, удовлетворенно, как кот, который загнал мышь в угол. - А я всё ждал, когда ты придешь,  -   сказал он низким, рокочущим голосом.  -   Долго же ты собирался, Харфелт. Ал не успел ничего сделать. Рука Луккезе, быстрая и сильная, перехватила его запястье, выкручивая так, что револьвер выпал и покатился по паркету. Второй рукой мафиозо схватил Ала за горло и с силой швырнул к стене. Удар был такой силы, что в глазах потемнело. Аластор врезался спиной, затылком, и на мгновение потерял ориентацию в пространстве. А когда пришел в себя, то почувствовал, что его лицо прижато к холодной стене, руки заломлены за спину, а к затылку приставлено дуло - его собственное оружие. - Дергаться будешь - мозги вышибу,  -   спокойно сказал Луккезе, наваливаясь всем весом, прижимая Ала к стене.  -   Хотя, конечно, можешь и подергаться. Мне от этого будет только веселее. Ал попытался вырваться, дернулся, брыкнул ногой, пытаясь достать противника. Но Луккезе был тяжелым, мощным, как медведь. Он схватил Ала за волосы свободной рукой и с силой ударил его лицом о стену. Кровь брызнула из разбитого носа и губы, заливая лицо. Ал застонал, чувствуя, как мир вокруг плывет, теряет очертания. Второй удар - и стена перед глазами стала красной. Третий удар погасил сознание. *** Он очнулся от холода и боли. Холод проникал сквозь одежду, щипал кожу, заставлял зубы выбивать дробь. Боль пульсировала в голове, в затылке, в разбитом лице, отдавалась в каждой косточке. Аластор открыл глаза и несколько секунд не мог понять, где находится. Вокруг было темно, только слабый свет пробивался откуда-то сверху, из маленького зарешеченного окошка под потолком. Пахло сыростью, плесенью, чем-то кислым. Подвал. Снова подвал. Он попытался пошевелиться и понял, что связан. Руки туго стянуты за спиной грубой веревкой, которая впивалась в запястья при малейшем движении. Рот заклеен, он почувствовал липкую ленту на губах. И что-то тяжелое на ноге - цепь, прикованная к кольцу в стене. Он дернулся, проверяя прочность. Бесполезно. Цепь короткая, не даст даже встать в полный рост. Веревки стянуты профессионально, никак не вырваться. Он медленно поднял голову и ошарашено раскрыл во всю ширь глаза.  Перед ним, на корточках, сидел, собственные персоны - Уилл Харрис. Аластор замер. Сердце, и так колотившееся часто, будто выстрелило, а потом забилось с утроенной силой. Уилл. Блять Уилл!? Тот самый, которого отправили в психушку, который поклялся его убить. Уилл смотрел на него с улыбкой. Медленной, злой, торжествующей улыбкой. Он выглядел другим. Не тем испуганным парнем с вечеринки, не тем безумцем, которого уводили полицейские. Он выглядел спокойным, уверенным и опасным. - Очнулся,  -  сказал Уилл, и голос его звучал почти ласково.  -  Думал уже умер раньше срока. Жалко было бы. Я столько ждал этого момента. Он протянул руку и взял Аластора за подбородок, поворачивая его лицо из стороны в сторону, разглядывая, как скульптор разглядывает незаконченную работу. Кровь с разбитого носа все еще текла, заливая подбородок, капая на рубашку. Уилл провел пальцем по его щеке, стирая красную дорожку, и облизал палец. - Солоновато,  -  прокомментировал он.  -   Ничего, скоро ты привыкнешь к вкусу своей крови. Ал дернулся, замычал, пытаясь что-то сказать сквозь ленту. Уилл наблюдал за этими попытками с интересом, как за движениями жука, пришпиленного булавкой. - Молчи,  -  сказал он.  -  Тебе все равно нечего сказать. Ты убил моего отца. Ты разрушил мою жизнь. Ты сделал из меня посмешище, сумасшедшего, которого упекли в психбольницу.  -  Он говорил спокойно, почти без эмоций, и от этого спокойствия становилось еще страшнее.  -  Но знаешь что, Аластор? Я тебя даже благодарен. Если бы не ты, я бы никогда не узнал, на что способен. Он кивнул куда-то в сторону, и Ал только сейчас заметил в углу подвала еще одну фигуру. Карло Луккезе сидел на старом ящике. Он смотрел на Ала без всякого выражения, но в глазах его горела холодная ненависть. - Мистер Луккезе,  -  Уилл повернулся к нему,  -  вы не представляете, как я рад, что мы встретились. Мой отец всегда говорил, что на вас можно положиться. Он был прав. Луккезе кивнул. - Твой отец был хорошим человеком,  -   сказал он хрипло.  -  Он не заслужил такой смерти. - И он ее не получит,  -  Уилл снова повернулся к Алу.  -  Смерть отца останется безнаказанной? Нет уж. Сегодня ночью мы это исправим. Он поднялся, отряхнул колени и подошел к Карло. Они говорили вполголоса, но в тишине подвала каждое слово было слышно: - Когда будем его убивать? - Не спеши,  -  ответил старший.  -  Пусть посидит. Помучается. Три дня без еды и воды, тогда он ослабнет, и мы с ним поиграем. - Три дня,  -  Уилл довольно улыбнулся.  -   Долгих три дня. Отлично. Парень зажмурился. Три дня. Без воды, без еды, связанный, в холоде. Он знал, что такое голод и жажда. Он видел, как они ломают людей быстрее, чем любое насилие. Он чувствовал, как страх начинает подниматься изнутри, холодной змеей обвивая позвоночник. «Нет.»  -   приказал он себе.  -  «Ты не сломаешься. Ты не дашь им этого удовольствия.» Но когда Уилл и Луккезе ушли, захлопнув тяжелую дверь, и подвал погрузился в полную темноту, страх остался. Он сидел в углу, скованный цепью, и смотрел в черноту, пытаясь не думать о том, что его ждет. Первый день прошел в полузабытьи. Он то проваливался в сон, то выныривал из него, и каждый раз реальность встречала его болью, холодом и жаждой. Во рту пересохло так, что язык казался куском наждачной бумаги. Лента на губах не давала даже сглотнуть нормально. Он попытался слизать ее, но безуспешно - приклеено было намертво. Ночью пришли. Дверь распахнулась, впуская свет керосиновой лампы. Харрис, Луккезе старший и охрана. Они молча подошли к Алу. Уилл наклонился, срывая ленту с его губ - резко, сдирая кожу. Метис зашипел от боли, втянул воздух пересохшим ртом. - Как ты?  -  ласково спросил Уилл.  -  Не хочешь пить? Ал промолчал, только смотрел на него в упор, стараясь, чтобы в глазах не было страха. - Ну как хочешь,  -   пожал плечами он и кивнул Карло. Первый удар пришелся в живот. Ал согнулся, захрипев, но его тут же выпрямили, схватив за волосы. Второй  -  в лицо, по уже разбитой губе. Третий - в грудь. Четвертый - по ребрам. Целое разнообразие. Они били недолго, но методично. Без злости, без азарта, просто как рутинная работа. Когда Аластор уже висел на руках охранников, не в силах стоять, Луккезе подошел и присел перед ним на корточки. - Это только начало,  -  сказал он.  -  Впереди еще два дня. И каждый день будет хуже. Они ушли. Дверь захлопнулась. И снова темнота. Ал сполз по стене, прижимаясь щекой к холодному бетону. Ребра болели при каждом вдохе. Губы распухли, из разбитой брови текла кровь, заливая глаз. Он попытался вытереть ее плечом, но цепь мешала.